Кто бы мог подумать.

      Грант отличный специалист в своём деле, приятный коллега и добропорядочный начальник, который если и отчитает то аккуратно, почти что бережно, что, наверное, не очень-то уместно, учитывая рабочую этикетку, иерархию и далее по списку. Но образ хорошего мужика это лишь только подкрепляло. Вот таким капитан был в чужих глазах. Добродушный. Золотой стандарт пилота и командира в одном флаконе. Ещё и со смехом таким заливистым. Да… Вот только. Был один криво забитый гвоздь во всей этой идеальной картине. То о чём другие даже и подумать при первом взгляде толком не могли. То, что потрясло всю команду, когда им впервые пришлось столкнуться с этим… «феноменом». Как говорится: «подвох пришёл, откуда не ждали».       Кёрли стоило покаяться перед самим Господом Богом за своё извращённое чувство юмора. Так считал Джимми. И не ему ли лучше в этой ситуации знать.       То как Грант давился и аж чуть ли не захрюкивался до аневризмы мозга с его шуток… было, откровенно говоря, неприлично. Нет. Это было ненормально. Какой-то необъяснимой ошибкой мироздания. Одни особо заумные аноны считали жизнь — вселенской ошибкой, а вот Джимм считал это. И не совсем понятно, что проще ещё исправить. Хотя всё же, если так судить. То людям уже с незапамятных времён известны тысячи различных способов ухода из жизни. А как отучить капитана, взрослого, чёрт дери, мужика ловить хи-хи с плохих прибауток — только ежу известно. А с ежами со-капитан диалогов не ведёт.       Всё ведь началось с донельзя простого. Второй пилот порой промышлял тем, что другие нормальные люди называют «юмором». Отстреливался одной шуткой за другой, не давая продуха и следуя тактике: «хоть не эта, так та». Своеобразное ружьё Чехова. И оно всегда, как положено, в конце стреляло. Но только, учитывая, что никто никогда не смеялся, выстрел этот приходился в ногу. И, естественно, в собственную. Каждый раз. Неподготовленные зрители на то и неподготовленные, чтобы не знать, как реагировать на эти язвительные фразочки ничем, кроме немой паузы. Ведь чужие потуги больше походили на какие-то типичные агрессивные пасты, нежели даже на самую плохую в мире шутку. Лишь Дайске поначалу выдавливал неловкую улыбку. Но и он потом прекратил, придерживаясь общего нейтралитета.       Стоило отметить, что Джимм выходил на свою охоту внезапно и обычно в те моменты, когда кэпа не было рядом. Не было того, кто мог бы окинуть непонимающим, но в большей степени порицающим взглядом, того, кто мог невольно заставить осесть. Возможно, это не было даже точно прописанной частью плана. Просто так получалось. Каждый раз.       До одного момента. Когда держать язык за зубами было совсем уж невтерпёж, когда всё внутри ликовало в предвкушении непонятно чего. Как же мужчине не терпелось вставить свои пять копеек. И он вставил. Да ещё громко так.       Чёрт. Как же неожиданно было услышать спустя секунду привычной тишины… смех. Сказать, что он казался чужеродным буквально на молекулярном уровне — ничего не сказать. В этот раз отрикошетило, кстати. И походу куда-то под рёбра. Но пулю изъять так и не удалось. Сколько бы мужчина потом не искал — не мог найти. Наверное, этот порыв, как и другие, нельзя считать удачной охотой.       А капитан тем временем за обеденным столом легонько посмеивался, черпая водянистый суп.       Так это началось. А ведь второй пилот думал, что с годами прошло, будь то юношеская дурь, посеянная пубертатом или тому подобный шлак. Уж что, но этого рецидива он никак не ожидал. Они ведь уже не буйные подростки и не непутёвые студенты-тунеядцы. Кёрли бородатый дядька. Точнее они оба. Но… Но. Между ними всё же была колоссальная разница! Всю жизнь так-то была. Его друг — пример для подражания, предмет гордости любого коллектива, куда бы тот не вступил. А Джимми… просто Джимми. Что с него взять?       И в голове горе-пилота всё складывалось в донельзя чёткую картину мира, в которой ему было дозволено так шутить и вести себя, как малолетний дебил, если уж на то захочется, а капитану Гранту — нет на тысячи языках. И оттого происходящее так неправильно. В этом всём даже приглядывалось что-то аморальное.       Но как же тогда этот инцидент распалил в нём что-то давно забытое и почти звериное в своём проявлении. Что именно-то? Джимми поддался, откликнувшись на импульс. Голодный. Голодный до внимания.       Теперь он шутил в разы больше и только в присутствии Кёрли. И каждый раз после пристально жёг взглядом в нетерпеливом ожидании. Ох, с каким большим удовольствием заместитель язвил то в открытую, громко скандируя на весь зал, то шептал свои гадости непосредственно на ухо, словно они какие-то подружки-сплетницы. Капитану стоило ухахытываться с того, что чужая щетина щекочет мочку уха, нежели с содержимого. Оно ведь становилось всё более безумным, а главное, конкретным. Под нож летело всё: истории реальных преступлений, убийств и прочих зверств, теракты, словно, чем больше жертв, тем лучше. Это не чёрный юмор, это его извращённая, больная чумой версия. Так надо запретить шутить на законодательном уровне.       А Джимми шутил. Причём много. Неприлично много. И ещё с наглой такой лыбой. А Кёрли смеялся. Смеялся, вопреки всему здравому. И всё неприлично громче. Пальцы его впивались в плечи всё сильнее. Поначалу «мистер второе место» упивался этим вниманием, пытался насытиться им до отвала. Заполнить все те годы тишины и был уверен, что счастье не продлиться долго, когда-нибудь он дойдет до грани, и Кёрли проведёт явную черту, пресечёт это мракобесие, как и должен был изначально. Потому Джимм старался ускорить этот процесс, так будто у них игра на опережение. Желая одного — забрать весь свет, всё внимание к себе. Без остатка, не взирая на последствия.       Тогда бы он мог смело сказать: «Дошутился».       И он был к этому готов.       Но всё пошло не по плану.       Кажется, вечный двигатель искали ни там.       Чёрт. Сам Джимм. Сам любитель этого конченого, аморального по своей тупости и трешовости юмора, ещё будучи ребёнком, воспитанный всеми только возможными существующими имиджбордами и форумами. Всем знакомый нелюбимый старина Джимми начал ощущать… подступающий и всепоглощающий стыд? Или как эту напасть назвать… Особенно в области щёк и ушей, из которых вот-вот и повалил бы пар. Если вовсе ни дым. Чёрный, как смоль. А деться ему некуда. Когда кэп сжимает плечо аж до синяков, тряся его как дерево, на котором кот застрял. Нет. Будь это так, то этот несчастный кот улетел бы уже за тридевять земель. Почему не улетел Джимми? Наверное, потому что у Пони Экспресс очень качественные стулья, из которых хер вылезешь при всём желании. Ну или потому что они и так в открытом космосе. И лететь некуда уже. Но это всё не играет роли. Поскольку мужчина всё ещё сгорает со стыда.       Кёрли ведь не то чтобы тактильный человек. Его максимум по плечу хлопнуть, руку там пожать. Ну ладно, ещё по спине чуть ладонью может провести. И со-капитана это вполне устраивало. В объятия он никогда не рвался. Скорее уж наоборот. Но тут. Джимми ощущал то, кого быть плюшевой игрушкой в руках особо активного ребёнка на все сто. Кэп то стукал его по плечам, видимо, желая отбить, то натурально вис всем своим капитанским весом на шее. То вовсе оставлял влажные следы на горлышке кофты, то ли от слёз, то ли… Нет. Это Джимм точно не желает обсуждать.       А главное. Оказалось сдавать назад уже поздно. Это понял сам мужчина, когда начал снижать дозу своего высококачественного, интеллектуального юмора, попутно принимая тяжёлую ношу поражения. Ну, не способен он в одиночку опустошить Кёрли. Что ж. Больно надо. Лучше пусть его обыденная рутина вернётся. Не способен он новые вершины покорять.       Но то, что завязалось между ними, уже так просто не отпустит их из своих сетей. Это казалось почти интимным по своей сути. Сложно объяснить, не будучи вовлечённым. Другим не понять. Сам ведь заместитель не мог. И прервать этот порочный круг тоже не мог. Нет ничего противоестественного, чтобы напрячь голосовые связки и прикрикнуть на друга. Тем более для такой персоны как Джимми. Но что-то не давало, заставляло потухнуть вспышке гнева где-то в желудочном соке при малейшем огоньке. Слишком страшно оттолкнуть. И это чувство так ему чуждо. Оттого так всё странно. Но, чёрт возьми, эти мгновения напоминают юношеские годы, его приятную молодость, словно ничего не изменилось, ни их положение, ни пейзаж за окном. Они вновь два студента-недотёпы, идущие нога в ногу.       Когда всё так обернулось?       Отпустить? Нет. Джимм мог лишь понизить градус, но не более. Другого не дано. Этой связующей нити с прошлым нельзя дать оборваться.       Вот и оставалось крутится на этой карусели. До помутнения рассудка. Круг за кругом. Раз за разом. Под аккомпанемент такого родного смеха.       

***

      Вот и остаётся пожинать плоды, стоя при тусклом свете, когда часовая стрелка давно минула час ночи, почти что нагишом пред зеркалом и рассматривать копну рассыпчатых синяков на предплечьях. Даже не на самой бледной коже мужчины они всё равно видны были так отчётливо. Кривая узорчатая линия, ведущая прямиком к шее. Следы капитанских пальцев. Почти что отпечатки. Прям на его теле. И оставленные по такой странной причине. Обрывистый смешок вырывается, прежде чем Джимм успевает подумать, было ли это, вообще, уместно. Рассказать другим, да они в жизни не поверят… Идиоты.       Шершавые пальцы мягко обводят каждый, почти с трепетом очерчивая контуры, постепенно поднимаясь выше, к шее. Касаться их было почти медитативно и так… Мужчина не знал подходящего слова, чтобы описать то, что тлело глубоко внутри. Но, наверное, слово «персонально» подходило больше всего.        Невольно в голову закралось, как однажды кэп особенно долго не мог успокоиться, припав вплотную, утыкаясь куда-то выше плеч и всё ещё издавая этот задыхающийся отголосок былого смеха, который должен был вот-вот оборваться, но всё парадоксально никак не стихал, слегка елозил по ткани. И вот в одно мгновение губы прошлись ненароком по шее, обрывисто скользнули вверх, оставляя влажный след.       И от этого в желудке всё свело.       Они заигрались, как дети малые, в какую-то до жути дурацкую игру. И им бы давно пора остановиться. Но они не могут. Сам Джимми не может.        Стыд вновь новым комом подступает к горлу, вырываясь странным давящимся звуком. Или же чьи-то неосторожные пальцы не рассчитали силы. Чёрт.       Потрескавшиеся губы шепчут в тишине, прежде чем погаснет свет: — Дошутился.