должна отпустить, потому что хочу все это / gotta be down because i want it all

Вай позволяет Кейтлин говорить ей такие вещи, какие она никогда, никогда не позволила бы никому другому. “Ты не права.” “Ты поступила опрометчиво.” “Возможно, есть способ решить эту проблему, не разбивая при этом лица.” Но также. Ну, вы знаете. Всякие другие вещи. Стыдные. “Дорогая.” “Милая.” “Моя драгоценная Вайолет.” Верно? Это хуже всего. Она говорит эти слова без иронии – она это и имеет в виду. Что, безусловно, не должно заставлять Вай покрываться мурашками.  Но почему тогда заставляет? Почему-то шепот “моя любимая” в 4 утра меж простыней их кровати, ощущается как молитва, возносимая в храме, который они сами создали в эти часы единения. Мягко и сакрально “возлюбленная” у ее горла между сонными поцелуями, дразнящая в своей нежности “моя драгоценная Вайолет”, это так чертовски глупо и определенно месть за “кексик”, но каким-то образом Вай это нравится. Из уст Кейтлин это звучит типа… мило? И она никогда, никогда не говорит ничего из этого там, где это может услышать кто-то еще. Потому что никто не говорил Вай такого дерьма. Никто и никогда, за всю ее жизнь, не думал о ней как о драгоценной. По крайней мере, никто из тех, кто еще жив. Она не может вспомнить, когда последний раз кто-то был нежным с ней. Обращался с ней так, будто она заслуживала нежности. Хотел покрывать ее поцелуями и шептать ей на ухо сладкие, глупые прозвища рано утром. И убирать волосы с ее глаз, и нежно смотреть на нее в тусклом лунном свете, и медленно поглаживать пальцами ее шрамы и татуировки, пересчитывая их, распрашивая о них, нахмурив брови от беспокойства – Сколько тебе было лет? О, Вай, мне так жаль. Вай даже не знала, что ей этого хотелось, пока типа внезапно ее в это не затянуло. Ну типа как, возможно, где-то когда-то некий бедолага подумал, что может предложить ей эдакую ​​сладость – кто-то, с кем она столкнется в тюрьме или на улице, или еще где. Но она не почувствовала бы ничего, кроме жалости (в лучшем случае) к этому бедолаге. Ей не нужен был этот бедолага. А теперь она типа бедолага, разве нет? Развалившись в постели, наблюдать как Кейтлин одевается по утрам, расхаживает в нижнем белье, расчесывает волосы, наносит макияж и парфюм, чистит катышки с одежды, говорит своим лучшим Очень Серьёзным И Без Глупостей Взрослым голосом о том, что им предстоит сделать сегодня, с Вай, которая отказывается двигаться и вставать с постели до последней минуты, что сводит Кейтлин с ума, и именно поэтому Вай так и делает. Но всё, о чем Вай может думать всё это время, это "бля, ты идеальна". Такое чувство, будто она под кайфом. Под кайфом от девушки. От миротворца. Отвратительно.  Но в то же время трахать Кейтлин пиздецки прекрасно.  Вай одержима ею. Теплом ее затылка на щеке Вай, цветом ее волос в солнечных лучах, тенями, что ее ресницы отбрасывают на лицо, маленькой морщинкой между бровями, когда она думает, щелью между ее передними зубами, ее манерами, ее осанкой, ее раздражающей наивностью и ее дурацкими принципами, ее большими милыми глазами и ее большим мягким сердцем, и тем, как она произносит имя Вай – Вай, Вайолет, моя дорогая, о, дорогая, не останавливайся... Ее вкус на пальцах Вай, тепло ее рта, ее мягкий розовый язык, выгибающее, нежное удовольствие, в которое она погружает Вай, словно в шелк… Она говорит и всякие другие вещи, которые Вай определенно не позволила бы говорить никому другому – по крайней мере вне крайне специфического контекста.  (Контекст – Кейтлин трахает ее до потери сознания с помощью впечатляющих размеров страпона).  - О боги… гребанные божечки, святое блядкое дерьмище… – Вай держится мертвой хваткой за спинку кровати, потому что если она отпустит, то Кейтлин втрахнет ее прямо сквозь стену, и Вай позволит ей это, и это было бы прекрасно, если бы не счет за ремонт этого огромного гребаного особняка. – Блядь, да… Каждый толчок ощущается лучше предыдущего – Вай чувствует, как будто ее выдалбливают, разрывают, заполняют (да, есть такое) кожаным дилдо, только чуть тоньше ее запястья, но также, светом и теплом и мерцанием и фейерверками и… - Я не говорила, что ты можешь кончить, – взяв волосы Вай в кулак, Кейтлин тянет ее голову назад, что тоже чувствуется много лучше, чем должно быть, другой рукой она хватает Вай, не давая той дотянуться до своего клитора. - И-иди на хер, – стонет Вай.  - Хм, а разве он сейчас не в тебе? – последние слова сопровождаются толчками, достаточно сильными для того, чтобы Вай могла почувствовать отдачу аж в глазных яблоках. Блядь, она настолько заполнена, и мокра, так близка… - Заткнись! Боги, ты раздражаешь… - Слишком много болтовни от отброса из нижнего города. - Ах… только попробуй назвать меня так еще раз, кексик… - И что ты сделаешь? Будешь умолять об оргазме еще громче? – губы Кейтлин так близко к уху, что Вай поворачивает голову и прижимается своим ртом к губам другой женщины, открыто и жаждуще. Хватка Кейтлин не ослабевает.  - Проси, – она бормочет в губы Вай, – Умоляй об этом. Блядь, это слишком горячо. - Пожалуйста, – шипит Вай, когда Кейтлин толкается вперед, выходит, резко входит обратно, а затем просто втирается эффектным круговым движением, – П-пожалуйста, кексик… - Кейтлин.  - Кейтлин. – Она заставит ее заплатить за это позже, но сейчас это так слишком, практически непереносимо, но также так, так хорошо. – Пожалуйста… Кейтлин отпускает руку Вай, и тут же сама скользит меж ног Вай, ее пальцы так мучительно нежны: – Ладно. Ладно, моя дорогая. Боги, она сейчас распадется на куски – всего на мгновение, всего на одно мгновение мира не существует, только Кейтлин кусает ее шею, наполняет ее, тянет ее волосы, ласкает ее клитор…  - А ты очень хороша в этом, – признается Вай, как только к ней возвращается дар речи, развалившись на шелковых подушках на идиотски большой кровати Кейтлин в ее идиотски роскошной спальне.  - Я превосходна в этом, – Кейтлин отбрасывает ремень на пол, прежде чем укладывается на свои тонкие льняные простыни чтобы обнять Вай, словно Вай одна из тех обморочных слащавых героинь на обложках тех ужасных любовных романов, которые Вандер прятал под своей кроватью. Вай не против слащавого обморока, для Кейтлин она готова на все что угодно. – Моя драгоценная Вайолет. - Ой заткнись, – простонала Вай, но только потому, что хочет еще немного притвориться, что ей не нравится внимание, так как это заставит Кейтлин прижать ее к себе крепче. Ее тело теплый, сладкий бальзам, ее волосы пахнут жимолостью, ее кожа на вкус как пот. Кейтлин крепко обнимает Вай, и Вай это нравится так сильно, что ей придется найти способ все испортить. – Итак, отброс из нижнего города? - Прости. – Кейтлин покраснела? И после всего это заставляет ее краснеть? – Прости, это было слишком? Мне показалось, что да, но тебе похоже понравилось.  - Да, мне это очень даже понравилось, – Вай пропускает сквозь пальцы выбившийся локон Кейтлин. – Ты такая горячая, когда злишься, кексик.  Она точно покраснела: – Ты горяча, когда умоляешь. - Я могу умолять еще лучше. - Ох, да неужели?  - Просто говорю, что ты можешь заставить меня умолять… сильнее. - Принято к сведению, – губы Кейтлин слегка подрагивают. Вай поворачивает голову и целует ее, нежнее, чем она хотела, немного неловко. Она никогда не хотела быть нежной в ​​такие моменты, потому что она и так полна самых неловких чувств, с которыми ей не повезло иметь дело. Она не знала, что может быть настолько глупой, чтобы сказать, сделать или подумать что-то эдакое, если не сдержит под контролем все это посткоитальное сияние. Сказать горячей девушке, с которой ты сейчас, чтобы она трахала тебя сильнее – это одно, но сказать ей, что ты разобьешься на тысячу кусочков, если когда-нибудь потеряешь ее – это… другое. Она позволяет Кейтлин говорить ей такие вещи, за которые другой бы получил по морде. И, честно говоря, грязные вещи, грубые вещи, всякое такое, что Вай очень любит в этом конкретном специфическом контексте, смущают меньше (эй, у всех есть кинки, не так ли?), чем приятные вещи, которые она говорит вне контекста.  - Так, дай-ка я. – Кейтлин берет расческу, когда однажды утром они опаздывают (что происходит каждое утро, потому что Вай не любит вставать с постели, пока Кейтлин не надумает чем-нибудь в нее бросить), и начинает расчесывать волосы Вай, что, по ее словам, никто не делал с тех пор, как умерли ее родители, черт. – Ну вот, ты же не умрешь, если хоть иногда будешь смотреть в зеркало?  Ви сердито смотрит на нее: – Ну вообще у меня нет такой привычки. - Что? Почему? – Кейтлин останавливается, глядя на Вай так, словно та только что призналась, что никогда не носила обувь или что-то типа того. - Ты это лицо видела? – указывает на себя Вай, – Зачем мне тратить время, разглядывая его? Кейтлин выглядит искренне сбитой с толку: – Что не так с твоим лицом? - Я некрасивый человек, Кейтлин. Некоторым из нас не повезло быть благословенными вообще всем, как тебе. Если Кейтлин не перестанет смотреть на нее этими широко раскрытыми глазами, то Вай ударит ее.  - Но ты такая… - Какая? – Вай прищуривается, потому что если эта сучка это скажет, если она позволит первому слогу сорваться с губ… - Красивая. - Ой, отъебись. - Я серьезно! Вай выхватывает у нее расческу и агрессивно топает к зеркалу, чтобы самой заняться своими волосами. - Захлопнись, кексик. Кейтлин, конечно, не заткнулась: – Вай… У них все только начинается, чем бы это не было, в то время пока они охотятся за Паудер, или восстанавливают правительство нижнего города, или вычищают двойных агентов среди миротворцев. Целуются в темных углах, забираются друг к другу в постель, занимаются грубым, грязным сексом ранним утром. Просто лежат в обнимку, время от времени. Вай уже знает, что Кейтлин подкралась к ней достаточно близко, чтобы сказать ей то, чего она не хочет слышать, что не должна слушать – нежные, отвлекающие, пугающие вещи. И вот она подходит к Вай сзади, пока Вай стоит перед зеркалом, и яростно дерет свои волосы, и обхватывает руками талию Вай и кладет подбородок ей на плечо, как будто это то, что люди делают просто так, не планируя ударить тебя в живот или столкнуть с балкона. Вай приходится приложить поистине колоссальные усилия, чтобы рефлекторно не посадить ее на жопу. - Ты, знаешь ли, чрезвычайно очаровательна. - Не смей. - Даже когда ты хмуришься. Возможно, особенно когда ты хмуришься. - Это не правда! – Она не очаровательная, она грубая. Она не привлекательная, она страшная, она брутальная, она ​​чертовски ужасающая, если хотите.  - Ну, как объективный сторонний наблюдатель… - Объективный? Ага, ты вчера ночью звучала очень объективно с моим языком у себя в вагине… - К твоему сведению, у меня острый глаз и сосредоточенный разум полностью подготовленного и удостоенного наград стрелка.  - То есть, ты хочешь сказать, что я объективно горяча, потому что ты сможешь попасть в меня из снайперской винтовки с расстояния в милю? - Нет. Но ты все равно красивая. - Хорошо, я снова займусь тобой прямо сейчас, ты этого хочешь? - Почему это слово заставляет тебя чувствовать себя так неловко? - Мне не неловко. - Ты же знаешь, что ты еще и отвратительная лгунья? - Ну да, мы обе знаем, что я больше танцор, чем болтун. Нежно, очень нежно Кейтлин вытягивает расческу из пальцев Вай, заправляя прядь розовых волос ей за ухо: – Но кто не захочет поболтать с такой красавицей? И на любого другого Вай подумала бы, что он саркастично дразнит ее, доводит до кипения, просто чтобы посмотреть, насколько сильно она сможет надрать задницу в ответ. Но это Кейтлин, и боги ей в помощь, Кейтлин говорит серьезно, и именно это имеет ввиду. Кейтлин может сказать ей все что угодно. Все, что она хочет. Даже пугающие вещи. Как когда, несколько месяцев спустя, она гладит волосы Вай, проводит пальцем по ушной раковине. Вай хочет лежать так вечно, на диване, в самые короткие, самые темные часы утра, устроившись между бедрами Кейтлин и откинув голову ей на грудь, позволяя ей делать все, что угодно. Потому что именно такой она становится в 2 часа ночи после долгого гребаного дня – большой тупицей, любящей обнимашки. В любом случае, именно в этот момент Кейтлин говорит самое худшее из того, что можно сказать. - Я люблю тебя, – ее голос мягко звучит в темноте. – Ты не должна ничего говорить в ответ, я просто подумала, что ты должна знать... - Я тоже тебя люблю, – говорит Вай, прежде чем успевает остановить себя, прежде чем успевает отпустить глупую шутку или что-то непристойное. – Я люблю тебя. Думаю, я буду любить тебя вечно. Это неебически ужасающе. Не заставляй меня говорить это снова. В тишине она практически уверена, что слышит улыбку Кейтлин:  - Ты находишь меня ужасающей, дорогая? - Заткнись.