But you belong to me

Он мог бы быть чуть внимательнее. Искать подвох там, где его не могло быть — и остаться в плюсе. Он мог бы мыслить шире. Не фиксироваться на своих обидах, а посмотреть вокруг, приглядеться, прислушаться. Он мог бы попытаться разглядеть в той интонации ноты выученной фальши. Мог же? Мог? Тот мужчина, Ги-Хун продолжал про себя называть его «номером один», мгновенно привлекал к себе внимание. После той ночи, когда он извинился первым в своей несдержанности, Ги-Хун перестал считать его противником, даже проникся историей про жену, что не сложно, ведь каждое слово было до боли знакомым, отдающимся пониманием в душе. Успеть спасти кого-то из близких... Нет сильнее мотивации, чем эта — пока ты можешь что-то сделать, ты сделаешь любым из доступных способов, платя за свое промедление в прошлом. Мужчина... Оказался на редкость приятным. Интересным. Будоражащим кровь своей загадкой в постоянных взглядах-касаниях-улыбках. У него челка забавно спускалась на лоб и легко мялась под касаниями, прикрытыми ребячеством, продиктованными странным желанием коснуться до рези в костяшках. Это был свой человек в огромной толпе чужих. Человек, который встанет на его сторону, выслушав, который защитит от внезапных обвинений, безропотно закрыв своей широкой спиной, человек, который будет также громко и неистово кричать о победе на последней секунде, хлопая по спине и склоняясь к лицу в безудержной эйфории от счастливого облегчения — они выжили. Мужчина забавно выговаривал слово «соджо», будто на пробу, будто неловко. Будто ни разу не промышлял таким под конец тяжёлого рабочего дня в компании друга-соработника? Он казался ему немного странным. На вид простой, но жесты плавные, высокопарные, выражение лица при взгляде на некоторых быдловатых участников менялось на отрешённо-высокомерное на невидную долю секунды — но Ги-Хун видел, видел и не мог поверить до конца. А потом этот случай терялся во множестве мягких слов, обращённых к нему, взаимодействий по поводу и без, долгих разговоров — что стоит сделать сразу после того, как они выберутся? И почему Ги-Хун не заметил этой подоплёки сразу? Почему не придал значения настолько огромному интересу к своей персоне. Удивительно. Он даже смог подпустить этого парня с загадкой к себе ближе, чем на пол ладони. Подпустить... К себе вплотную. И их приятные диалоги стали заканчиваться касаниями губ. Как точка, как оповещение об отбое, как напоминание — я здесь, я рядом, я могу тебя защитить. Ги-Хун не думал много. Ги-Хун окончательно уверовал в мир, став ярым оптимистом, всеми силами и всеми целями ловя и выбивая чужую улыбку украдкой — и ради этого стоило жить, стоило стараться, стоило идти дальше. Если бы он был чуть сильнее. Если бы он был чуть догадливее. То смог бы всё исправить. А сейчас — Его ждёт знакомый белый лимузин с распахнутой дверью и протянутой рукой — она, в отличие от его, не дрожит никогда. Его ждёт знакомый темнеющий взгляд с радужкой из обработанного темного янтаря, такой же застывший, такой же утаивающий смерти. Его ждёт светское общество, наполненное изысками: алкоголем за баснословные деньги, одеждой от лучших дизайнеров, музыкой, проверенной временем. И сопровождающий всюду, давящий на плечи и напоминающий о своем положении, тяжёлый взгляд, наконец, удовлетворения. Сон Ги-Хун вздергивает голову и верно подает руку, ловя краем глаза неугасающую тень улыбки. Он послушно откидывается на мягкие кресла, позволяя чужим губам целовать себя мягко и неспешно. Позволяет сцеловывать свои стоны, позволяет идеальному образу вновь приобрести небрежный вид. Платить за встречу с родными так — уже привычка. А Хван Ин Хо все также изыскан в манерах и тверд в договорах. Чувства должны когда-нибудь угаснуть, — думает Ги-Хун, отвлекаясь от поглаживаний чужой руки, с долей отстранённости наблюдая за мелькающим светом за тонировкой окон. Чувства угаснут, он станет неинтересен и сможет уйти. Уйти любым доступным способом, в любой мир, уйти — не видеть и больше не закрывать глаза. А пока Ин Хо заинтересован. Заинтересован с долей одержимости, заинтересован до постоянного контроля и сопровождения плечом к плечу на любых вечерах. Ги-Хун задыхается сквозь стиснутые зубы и давится облегченным стоном, распахнув глаза. Заставляет себя смотреть, смотреть прямо, смотреть ответственности в лицо. Но внутри ничего не дрожит, не пробуждается, не колышется. Образ Ин Хо отпечатывается на сетчатке — и снова этот взгляд с мелькнувшей насмешкой. Он всегда забавлялся с попыток любовника воскресить мораль, хоть и скрывал это в рамках этикета. Ги-Хун хотя бы наедине с ним может себя отпустить: пальцы на затылке сжимаются сильнее нужного, губы зло сминают чужие, руки впечатывают тело сильнее в себя, в кресла, в бурлящую ярость. Но Ин Хо это распаляет, Ин Хо отвечает, сбросив приличия, и в этот момент Ги-Хун отключается окончательно. Перед глазами все ещё стояла картина застреленного в сердце единственного друга. В голове все ещё возникал образ спокойного парня, легко сходящегося с людьми, который в безудержной радости праздновал с ними победу. Ладони ещё помнили холод автомата, выпавшего из рук, и абсолютный холод внутри, заморозивший чувства страшной безвыходности — его кивок был пущенной себе в висок пулей. Не осталось больше ничего, что он бы смог спасти и в чем помочь. Лишь строй мертвых за его спиной и по его вине. Кто бы сказал раньше, что геройство не прощает ошибок и цена ему — чужие невинные жизни? Перебитые в наказание люди, насильное «смотри и слушай, как умирает один за другим», и новый победитель, предавший очередного союзника, оканчивает этот сезон. Оставшиеся в живых так и не смогли проголосовать против продолжения игр. Но в ухо бьёт короткое, низкое: — Смотри на меня. И мутный взгляд за подбородок подставляют выше, в приглушённый свет. Ин Хо знает, как вызвать этот виток жгучего возбуждения. Глаза бездонны, непрозрачны в тени, близки в этот самый момент. Он не терпит безразличия, хоть и тщательно это скрывает, но Ги-Хун просто не может настолько широко себя переступать. Запрокинув голову и распахнув влажные губы в вопросе, он позволяет себе насладиться мгновением еле видного негодования на чужом лице — всё-таки чувства не купишь никакими деньгами. И сухая похоть не шла ни в какое сравнение с той трепетной щекоткой от мимолётных касаний «001», его вкрадчивых улыбок, его слишком многозначительных взглядов. Свой человек, родственная душа с похожей мотивацией, отличной сноровкой и умениями против выстроенной страшной системы — и это оказался лишь образ, стертый одним выстрелом. Ги-Хун все ещё верил, что тот мужчина погиб в перестрелке, выдавливая последнее прощание ему в рацию. И что неизвестный до этого его брат-близнец оказался организатором всей этой бойни со ставками на живых людей. И этому человеку Ги-Хун отдал последнее, что осталось от рухнувших надежд. Медленно приближающее лицо лишь подтверждает его мысли. Но сдвинутое и нашедшее новый упор чужое колено меж ног вынуждает до боли зажмурить глаза, вздыхая слишком высоко. Неистовство бьётся в нем до сих пор, Ин Хо явно наслаждается этим, мстительно прикусывая его прямо под линией вскинутого подбородка. Втянутая кожа скользит меж зубов, ноет от давления, пока ее не отпускают и не проходятся горячим языком по наливающемуся пятну. Ин Хо продолжает ласкать его шею под тихие вздохи, пока не выныривает вновь к глазам и не впивается кусачим поцелуем в губы. Каждое движение тянет покровительством, тянет эхом криков, тянет жадностью. Чувства когда-нибудь уйдут, — обещает себе Ги-Хун. И Ин Хо станет скучно. И его чувства уйдут тоже, думает он, вздрагивая от приказа и послушно опуская руки к ремню. Фантомные касания плеча в поддержке пропадут из воспоминаний. Он не будет больше высматривать в чужих взглядах того молчаливого понимания, не будет вздрагивать от произнесенного металлическим женским «участник номер один», не будет прогонять в памяти их последний диалог по рации. Съедающий заживо взгляд глаз напротив пытается заменить ему все, занять обзор, вытолкнуть мысли. Ги-Хун делает вид, что это получается, с закушенной губой накрывая рукой оба члена, на пробу делая размашистое движение. Он пытается опустить глаза, мол, увлечен процессом. И хоть тело с каждым толчком в обхват пальцев пробивает от низа живота хлестким и коротким удовольствием, картина с каждой секундой становится все однообразнее, мысли уносит далеко за пределы лимузина. Но тяжесть на плечи давит сильнее, Ин Хо оказывается ближе. Его рука ложится поверх руки Ги-Хуна — что-то новое, — подхватывая его темп. Влага собирается у верхушки, опускается на живот и натягивается нитью от неровных движений. Жар чужой руки кажется инородным, сухость быстро становится легкой щекоткой на периферии нарастающего удовольствия. Пальцы другой — любовно оглаживают расцветающие пятна на шее поверх блеклых, слившихся с розовеющей кожей. Пока Ги-Хун изводится в нетерпении, концентрируясь лишь на растущем жаре внизу живота, в ухо бьёт стальное, угрожающее, болезненно знакомое: — Смотри на меня. Темп ускоряется, но Ги-Хун просто не может не обдумать мысль, насколько водителю слышны эти влажные хлюпающие звуки. Он обречённо поднимает голову, расширяя глаза картинно. Тотчас сужает из-за задетой чьим-то ногтем нежной кожи органа. Возбуждение граничит со странной усталостью, не физической, на другом уровне. Ин Хо шумно дышит и будто впивается лезвием полубезумного взгляда в чужое горло. Ги-Хун отчаянно наблюдает за вырванным из рук контролем над собой. Стиснутое горло под ладонью прокатывается от тяжёлого сглатывания. Ги-Хун распахивает глаза, глотая ртом воздух, пока рука на члене стимулирует его, ослабевшую, к наращиванию скольжения. Отсутствие воздуха жжёт лёгкие, а в мыслях только он. Его разрез глаз, которые расширены неестественно безумно. Изгиб его напряжённых губ — частое явление из-за понимания, что его вещь не принадлежит ему полноценно. Его высокие скулы и отсутствие любого намека на румянец. Его рваные движения внизу и сильно стиснутые пальцы на горле. Ги-Хун мог бы поклясться всем, что имеет: в этот момент он думал лишь о Ин Хо. Места для чего либо другого попросту не осталось. Чужие глаза всегда занимали слишком много внимания. В его же, закатывающихся, расползаются круги, будто от бензина, разноцветные. Он улыбается, коротко, незаметно, ведь видит перед собой знакомую челку и слышит родной отклик, приветственный, зовущий. Вздох режет противоественным отрезвлением — тяжесть с шеи пропадет, и он давится, пораженно глотает воздух ртом. В глазах Ин Хо — страх, и он видит это также ясно, как свое отражение в чужом расширенном зрачке. Тело на пике, вновь получив дозу кислорода, бьёт ноющим и тянущим в член. Болезненная картина реальности переливается различными красками, Ги-Хун дышит восхитительно свободно, дышит громко и часто. Пара движений — тело выгибается, подаваясь навстречу другому, и вздох срывается прямо в чужие губы. Ин Хо давно привел взгляд в порядок, оставив лишь осязаемое напряжение. Но оргазм сносит и подобные моральные терзания. Нахмурившись, Ин Хо прикрывает глаза, безмолвно раскрыв губы, впечатываясь ими в чужие, на автомате втягивая нижнюю и зафиксировав голову давлением на затылок. Запах дорогого одеколона оттесняется потом и высохшей слюной, и Ги-Хуну вновь мерещится та ночь, проведенная в невинных объятиях в чужой постели. Но Ин Хо отрывается странно медленно и нечитаемо долго смотрит в его расслабленное лицо. Ги-Хун смаргивает жгучее воспоминание, похожее на застывшее фото, осторожно выбирается из объятий. Он очищает сперму с чужого живота салфеткой и помогает одеться: застегивает обратно рубашку и подаёт пиджак. Наблюдает заторможено, как Ин Хо оседает, закидывая ногу на ногу, плавно подносит бокал к губам и делает глоток, откинув голову в сторону в красивой задумчивости. Ги-Хун делает шаг вперёд, когда его отстраненно манят двумя пальцами. Садится рядом и позволяет себя расслабленно обвить одной рукой. Подбородок прижимается к изгибу шеи, руки безвольно повисают — тело все ещё не слушается из-за чрезмерного расслабления. Ги-Хун терпеливо ждёт, когда его отпустят, пытается думать о недалёком будущем. Лимузин устремляется к порту — Ги-Хуна ждала очередная игра, и в этот раз он будет находиться по ту сторону камер, подле своего покровителя, как пёс на длинной привязи. «Эти люди — лишь неудачники, проигравшие в игре. Мусор, оказавшийся не у дел», — повторяет он себе, всем телом ощущая фальшь. «Игра будет жить, пока мир не изменится» Ин Хо, будто подтверждая его мысли, прижимает к себе сильнее, забираясь длинными пальцами в волосы и оглаживая их скупым движением — снова играет на воспоминаниях. Когда-нибудь, обещает себе Ги-Хун, когда-нибудь он поверит в эти постулаты всем своим нутром. Но этот день также далёк, как далека та мягкая улыбка игрока под первым номером, переросшая из неуверенности в обаятельную решительность в их первом поцелуе. Когда-нибудь он перестанет ловить себя на мысли, как ему хочется шагнуть вслед за мнимым лукавым изгибом губ прямо в бездну. Когда-нибудь он забудет себя прошлого, себя идейного, себя живого, оставив только образ игрока под первым номером. Когда-нибудь... Когда Ин Хо остынет в своих чувствах к нему. Чужая рука крепче стискивает пряди, обнажая его усталый взгляд — ощущается, будто за его ошейник схватились двумя пальцами и тянут-тянут-тянут. — Смотри на меня. Очередное, знакомо-чужое, со вкусом горечи, оседающей на корне языка. Ги-Хун послушно смотрит, даже не сквозь, смотрит внутрь, смотрит, позволяя утягивать чужим глазам себя в странный транс. Что его в нем привлекает? Когда пройдут эти ядовитые чувства, разрушающие их двоих? Когда он вернет себя настоящего? Вопросы возникали и тотчас ускользали сквозь пальцы. Нетронутое эмоциями выражение лица стало тянущей кожу маской. В выражении чужих глаз он забывает, не помнит, что именно. Жадность в чужом взгляде, обычно тщательно спрятанная и прикрытая вежливым участием, обнажилась. Обнажилась в жёстком хвате — Ги-Хун вспомнил, насколько Ин Хо был хорош в драке на кулаках. Слова выдавливаются тяжело, что ещё раз оседает в сознании — он рассержен. — Ты прекрасен. С горящей идеей и со взглядом, полным пустой ярости. Послушно дающий и отчаянно сопротивляющийся. Ненавидящий меня и смирившийся со своей участью. В любом обличии ты — это ты. Так что хватит этих игр. Я никуда тебя не отпущу. Ты ничего не изменишь. Побереги здоровье и будь, наконец, собой. Аккуратные движения поправляют его выбившиеся пряди, расправляют воротник, затягивая галстук туже. — Мне нет прощения, — шелестит, наконец, Ги-Хун, равнодушно. Ин Хо медлит, внимательно всматриваясь в его лицо. — Мораль придумали люди, чтобы защитить убогих. Всему этому мусору мы даём шанс и реальный выбор — не многие в нашей стране такого достойны. Тебе ни к чему прощение. Даже без твоего геройства они бы все погибли, — вкрадчиво шепчет на ухо, прислоняясь, — какой в этом смысл? Ги-Хун медленно моргает, не отвечая. Мыслей нет, их вытеснили, забрали, заменили. Ин Хо отстраняется неспешно, плавно отнимает руки, проходясь кончиками пальцев от уха и по линиям скул. И Ги-Хун ясно понимает: не будет никакого конца. Те чувства — бесконечны в своей многогранности и недостижимой цели. А он — идеальный для них кандидат. Контрастная пустая усмешка расползается по лицу. Ин Хо качает головой. — Когда-нибудь ты сможешь самостоятельно взглянуть мне в лицо, — не продолжает дальше, ведь Ги-Хун давит смешок на грани. Ин Хо скучает по их совместному прошлому? Какая глупость. — Когда-нибудь. Когда-нибудь... — отвечает он многозначительно бесцветно, с непозволительной насмешкой. Очередной фонарь мелькает за окном. Колеса попадают на стык между дорогами. Приближающаяся водная гладь трогает слух волнами. Они оба знают, что друг другу лгут.