Ненавистно любить

Остаток дня они оба делали вид, что чем-то заняты, чтобы не замечать друг друга. На улице стояла несвойственная концу августа жара. К обеду она проникла в квартиру, делая жизнь её обитателей невыносимой. Все окна были распахнуты настежь, но это не приносило ни малейшего облегчения. Душный влажный воздух, казалось, стал слишком плотным для разговоров, и с тех пор как гости покинули дом, они не сказали друг другу ни слова. Игорь сидел за столом, пытаясь отыскать в интернете хоть какую-то информацию о диагнозе Сергея или исследования на эту тему. Если раньше количество источников было ограничено, то теперь оно сводилось практически к нулю, так как полноценно вести расследование он больше не мог, а в общем доступе было лишь несколько статей, которые ничего нового Игорю не дали. Концентрироваться было тяжело — жара, нервы и отсутствие сна давали о себе знать. Поэтому, прислонившись к нагретой стене, Игорь прикрыл глаза и его мысли начали постепенно отдаляться от насущных проблем и неизменно приводить к одному — к прохладному с приятной горчинкой, к холодному с соблазнительно игривой пенкой, к ледяному с тонким пряным ароматом, к нежно обволакивающему горло — пиву. Вот бы выпить его сейчас, а потом провалиться в глубокий сон и забыть весь этот кошмар… Когда Игорь проснулся, день уже клонился к закату, но жара всё ещё крепко сжимала город в своих тисках. Он почувствовал себя лучше, и в момент пробуждения, когда последний жаркий луч коснулся щеки перед тем, как исчезнуть за горизонтом, ему показалось, что жизнь продолжает идти своим чередом и он просто задремал в перерыве между рабочими делами и сейчас всё продолжится и он снова возьмётся за рапорт. Но в следующую секунду память безжалостно опустила свой молот, выбив дыхание, прижав к полу. Ничего уже не будет как прежде. Гром почувствовал на себе холод чужого взгляда ещё до того, как Сергей обратился к нему: — Игорь, — решительный голос окончательно разрушил остатки сна. Игорь обернулся. Сергей с выражением панического любопытства уставился на него. — Ну чего? — ответил Игорь, после короткого шумного вздоха, поднимаясь и разминая шею, которая теперь ныла от неудобной позы. Гром уже чувствовал серьезность намерений, которая была растворена в воздухе и покалывала легкие на вдохе. И все же это "Ну чего" почему-то прозвучало так просто и обыденно, как если бы дальше речь пошла о том, что будет на ужин или где лежит пульт от телевизора. — Что случилось? Почему я здесь? — глупо и растеряно, совсем не так как Сергей представлял у себя в голове. Он не отрываясь смотрел на Игоря, всем своим видом показывая, что готов к этому разговору, хотя на самом деле это было не так. Он пытался унять дрожь, которая сводила всё тело. Сердце стучало оглушительно громко, и в тишине комнаты этот стук разносился тяжёлым пульсирующим в ушах эхом. Он знал, что ничего хорошего не услышит. Игорь тяжело вздохнул, понимая, что настал момент, которого он в глубине души надеялся избежать. Он медленно обогнул комнату, оттягивая время, и потом наконец сел рядом с Разумовским. — Да, ты должен знать... — пытаясь собраться с мыслями, сказал Игорь и после паузы, которая длилась, казалось, вечность, начал пересказывать события последних недель. Сергей слушал напряжённо, обхватив колени руками. Внешне выражение его лица оставалось неизменным — всё тот же отстранённый взгляд, напряжённо острый изгиб бровей и едва заметно дрожащие сухие губы, на которых ещё виднелись следы крови, но с каждой новой подробностью его лицо становилось всё бледнее, так что в конце рассказа оно почти сливалось со стеной. Воспоминания возвращались к нему — выстрелом в сердце, старым ржавым ножом, цепляющим и рвущим плоть. Это было похоже на сон, когда, только проснувшись, бродишь ещё где-то на грани реальности, держась за отрывки сюжета, но никак не можешь восстановить его полностью. И вот уже потом, когда окончательно, кажется, потерял нить, углубившись в повседневность, вдруг какая-то случайная фраза или деталь, словно являясь ключом от сна, открывают тебе его снова, разрушая спокойствие беспамятства. Так было и сейчас: события постепенно проявлялись, но, как бывает во сне, собственные действия казались чужими, словно он был лишь их свидетелем. Ладони почувствовали холодный металл пистолета, пальцы напомнили ему, как он сжимал оружие, как нажал на курок... Звуки выстрелов разрезали воздух, как наяву, заставив его вздрогнуть. — Ну а потом я едва смог спасти тебя, пока ты возился с компом. Дрон не попал, но ты ударился башкой об стол и вырубился. Ну и вот ты здесь. Неужели ты реально ничего не помнишь? — закончил Игорь, глядя на Сергея и пытаясь найти в его лице признаки жизни, но Разумовский был так глубоко в своих мыслях, что уже несколько минут ничего не слышал. Игорь осторожно потряс его за плечо, отчего Сергей наконец очнулся и отвёл глаза вниз, пытаясь зацепиться за что-то взглядом, чтобы снова не провалиться в кошмар воспоминаний. — Что с Олегом? — спросил он, пытаясь скрыть волнение в голосе, но оно проступало высокими нотами. — Жив твой друг, отдыхает, ждёт суда, — ответил Игорь спокойно. — Он ни в чём не виноват, — Разумовский вскочил на ноги и повернулся к Игорю, пока не до конца осознавая происходящее. — Тише, тише, — Игорь откинулся назад, поднимая руки в примирительном жесте. — Мне нужно увидеть его, — голос Разумовского звучал хрипло, но растерянность уже покинула его, сменившись яростью. — Во-первых, все посещения до суда запрещены. Во-вторых... — Я должен поговорить с ним, — Сергей наклонился ближе к Игорю. Его острые черты лица от напряжения казались еще острее. Игорь старался не поддаваться эмоциям, хотя раздражение постепенно завладевало им. — Нет, ну, если ты так хочешь в тюрьму, это довольно просто организовать, — с сарказмом ответил Игорь. — Заткнись! — зашипел Разумовский. Сергей снова сел, упёрся локтями в колени и схватился за голову руками, взъерошив волосы. После нескольких минут молчания он продолжил уже тише, но не менее экспрессивно: — Ты тоже не считай себя святым, ты виноват не меньше, и твоя удача, что я облажался с этим алгоритмом, и о великий майор Гром снова всех спас. — Да. И я хотя бы умею признавать свои ошибки, — Игорь пытался оставаться спокойным, но его терпение заканчивалось. — Вот бы ещё для этого не нужно было уничтожать полгорода, — надменно ответил Сергей. — Да кто бы говорил! — Игорь уже не мог сдерживать злость. — Спасаешь его, после всего, что он сделал, и всё, что ты получаешь, — это обвинения! — Ну и что же ты хочешь, чтобы я тут стоял перед тобой на коленях за твоё благородство?! — кричал Разумовский. — Да мог бы не напрягаться! Упустил такую прекрасную возможность! Да, всем было бы лучше, если бы я умер, не правда ли?! — Разумовский почувствовал, что ему не хватает воздуха, — он с усилием вдохнул и продолжил, глядя прямо в глаза Игорю: — Я вижу, ты уже сомневаешься. Так убей меня, убей сейчас, и всем станет легче, — он снова сделал паузу и продолжил тихо и хрипло: — мне станет легче… coup de grâce... и всё кончено, — он посмотрел Игорю прямо в глаза с мрачной отчаянной решимостью. — Я умоляю тебя, Игорь. Игорю стало холодно — острый лёд глаз впивался в него испытующе, требовательно. Гром отвёл глаза, желая сбросить с себя чувство вины и злости. — Я не убийца. Нельзя людей убивать, даже таких, как ты. Хотя что тут я буду распинаться в объяснениях — всё равно не поймёшь. Таким, как ты, вообще не знакомы никакие человеческие чувства. Хватит устраивать тут представление. Много я таких видел. Хватит притворяться. Кто ты? Кто ты на самом деле, а? Может, ты просто водишь всех за нос, включая меня, Рубинштейна, Олега своего... кого ещё я забыл? — Тебе просто досадно, что какой-то псих обвёл тебя вокруг пальца. Признаюсь, водить тебя за нос было довольно легко и забавно, — нахально отвечал Разумовский. — Да, ты оказался весьма проницателен в определении моих слабостей, только вот ошибся в оценке моих умственных способностей, — Игорь с трудом сдерживался, чтобы не ударить Сергея, но он пообещал себе, что больше никогда не сделает этого. — Твои умственные способности довольно легко упустить из виду, так как, судя по всему, ты их очень тщательно скрываешь, — надменно парировал Разумовского. — Ещё одно слово — и ты поедешь на нары к своему дружку, — ответил Игорь жёстко, показывая, что не хочет больше продолжать этот разговор. — Ещё одно слово — и я создам реальную причину для этого! — ответил Сергей с ухмылкой на лице. Игорь не успел ответить, потому что Разумовский уже замахнулся для удара, по классике схватив что-то со стола, но Игорь успел перехватить его руку. — Второй раз ты этот фокус со мной не провернёшь. Сергей попытался высвободиться, но хватка Игоря была сильнее. Они сцепились руками, тяжело дыша и глядя друг другу в глаза. Прядь рыжих волос между ними резко взлетала и медленно опускалась до следующего шумного выдоха. Руки Сергея дрожали — он чувствовал, что слишком слаб, чтобы бороться с Игорем. Злость выбила из него последние силы. Злость не на Игоря, на самого себя — злость от бессилия и отчаяния. Сильнее всего сейчас хотелось разбить голову о стену — лишь бы не знать и не чувствовать. Вскоре Сергей успокоился, и Игорь ослабил хватку. Они приняли положение, какое было пять минут назад, и теперь только сбившееся дыхание выдавало напряжение разговора. — Ну, на чём это я остановился? — продолжил Игорь, прервав наконец давящее молчание, и изложил последние детали случившегося. Сергей уставился в одну точку невидящим взглядом. Осознание только сейчас начало медленно подкрадываться к нему. Всё проваливалось в необъятную пропасть. Его мир предал его — навсегда лишил надежды стать лучше, сделать жизнь людей лучше. Мир, оглушённый криками и выстрелами, пропахший дымом, выжженный огнём и потушенный слезами — не мир славы и чести. Его мир был жалок, как и он сам, кишащий мелкими интригами, незатейливыми коррупционными схемами, пошлыми грешками. Здесь не вершится страшный суд, пороки не уничтожены огнемётом. Здесь никто не ищет справедливости. И нет упоения силой и властью, которое предвещал его план. Игорь не был его противником в этой игре. Только он сам, один на один с собой, с жаждой мести и отчаянием, годами сплетавшимися и разраставшимися в нём, породившими ядовитые плоды, созревшие и сорванные им теперь. Сергей изо всех сил пытался сдержать свои эмоции, но это было выше него. Слишком долго это копилось в нём. Горло распирало, и хотелось закричать дико и отчаянно, но он не мог издать ни звука. Слёзы собрались в нижних веках, и он держался до последнего, чтобы не моргнуть. Но один хлопок ресниц, и всё растворилось в солёной воде. Две увесистые капли, оставляя мокрый след на щеках, упали на ладонь. — Прости... — только смог произнести он сдавленным шёпотом. Сергей не помнил, как очутился в объятиях Игоря. Всё беспорядочно смешалось, скомкалось, слилось в неразборчивое болезненное чувство. И тем не менее, сквозь него так блаженно ощущалось тепло. Простое тепло человека рядом — мягкое, настойчивое, живое, успокаивающее. Тепло, которым Сергей никогда не был избалован, которое за последние годы исчезло из его жизни совсем. Тепло, от которого всё внутри распадалось на мельчайшие частицы, и все эти частицы носило вихрем незнакомого, но приятного чувства до тех пор, пока они не осядут, приняв некое иное положение, отличное от того, что было раньше: более гармоничное и мирное, вобрав и сохранив в себе часть этого тепла. Ему не хотелось отпускать этот момент, каким бы противоречивым и безумным он ни был. Игорь, чувствуя, как дрожит Сергей, инстинктивно прижал его ближе к себе. — Теперь назад не вернёшь, — тихо сказал Игорь скорее себе, нежели Сергею. Игорь никогда не умел находить нужные слова. Хотя что тут вообще можно сказать? В голове Разумовского крутились вопросы. Почему Гром жалеет его? Зачем он спас его? Может быть, только чтобы заставить его страдать подольше в этом мире? Сергей чувствовал, что не справляется с оценкой своих и чужих действий. Хотя все разумные причины были против, сердце подсказывало, что Грому можно довериться. Тем более что никому другому, и даже себе, доверять сейчас невозможно. Он больше не мог сопротивляться. Он чувствовал в глубине себя необходимость этого болезненного признания, как срывать повязку с раны, обнажая её кровавую правду. Это было тяжело, но это было действительно необходимо для исцеления. — Игорь, прости меня, — срывающимся голосом. — Я знаю, такое невозможно простить, — в его дрожащем голосе было что-то совершенно по-детски наивное и уязвимое. Игорь растерялся. Он снова не знал, что ответить. Он не находил нужных слов. Но при этом он не находил в себе ненависти, которая, как он полагал, должна быть единственным уместным чувством. Только усталость, вина и тихая боль сожаления обо всём, что случилось. Игорь грубовато погладил Сергея по плечу. Он чувствовал себя неловко. Вся ситуация казалась абсурдом. Но что-то внутри подсказывало, что Сергею нужен кто-то, кто просто может быть рядом. И быть рядом — самое малое, что Игорь мог сделать. — Я не злюсь на тебя, — ответил Игорь, — я тоже виноват. Гром почувствовал, как Сергей наконец расслабил плечи и прижался чуть ближе. Игорь откинул голову на спинку дивана, выдохнул, обнял его крепче, потерся щетинистой щекой о его рыжую макушку. Незнакомая нежность и мягкость оставили Сергея совершенно беззащитным. Это было спасение. Он за все эти годы почти отучил себя скучать по теплу человеческих рук. И теперь внутри что-то перевернулось, сложилось, отпустило. Если бы можно было остаться тут, в этой точке — без мыслей, без сопротивления. Ударило, сверкнуло, комната на долю секунды озарилась светом, потом всё стихло, затем снова громче и увереннее. Снова вспышка. И потом капля за каплей, по крыше, по стеклу и подоконнику, набирая темп. Гром и молния — два следствия одного явления, они всегда существуют где-то рядом, даже если природа их различна. Они сидели вдвоём, не шевелясь. Сергей понемногу успокоился, пошевелился и нехотя вылез из объятий Игоря, оставив мокрый след на его футболке. — Всё это… я… — слова не клеились, и Сергей не стал продолжать, он не понимал, что именно хочет сказать и просто сидел неподвижно еще какое-то время спиной к Игорю. Дождь наступал сильнее, слышался отчетливее — единственный свидетель этого вечера. Вечера, который так пугающе нежно разрешился. Игорь проводил Сергея взглядом, когда тот встал, подошёл к окну и распахнул его. Ветер ворвался в комнату, оставив капли дождя на щеках и футболке. Игорь тихо подошёл сзади, так что его грудь при более глубоком вдохе коснулась бы плеча Сергея. Эта дистанция была меньше, чем та, которую Игорь допускал с чужими. Однако можно ли Сергея назвать чужим? — Наконец-то... а то такая жара весь день... а сейчас как буд-то легче стало. Сергей сделал глубокий вдох и почувствовал, что действительно стало легче, что-то сломалось, упало — что-то, что мешало ему, сковывало его тело. Он расслабился. Так, что аж ноги подогнулись, и он упёрся руками в подоконник. Выдохнул. — Да, и правда легче. Снова сверкнуло, снова грянуло, полило сильнее. Косой дождь так и норовил забраться через распахнутое окно и намочить их холодными брызгами. Они стояли так еще какое-то время. Ночь забирала мысли. Казалось, что стена между ними дала трещину. Она ещё не была разрушена окончательно — нет, но этот процесс уже был неизбежен. Потом Игорь уселся на подоконник, и Сергей последовал его примеру. Подоконники у Игоря в доме большие и широкие — сидеть на таких можно часами, а то и лежать. Они долго сидели по разные стороны окна. Гром достал зажигалку, щелкнуло, мелькнул огонёк, задымилось. Игорь глубоко затянулся и протянул зажигалку Сергею. А тот поймал себя на том, что засмотрелся на Игоря. Что-то заставило его неотрывно наблюдать за расслабленными, но уверенными движениями рук, искать что-то в освещенном уличным светом профиле, стараться заглянуть в глаза и сразу же отводить взгляд, как только эти глаза обращались к нему. Сергей тоже сделал затяжку, закашлялся от едкого дыма дешевых сигарет. Он уже почти позабыл вкус табака. Буря тем временем выплеснула всю свою ярость, и теперь монотонно и настойчиво стучала по крыше, по подоконнику, по асфальту внизу, текла реками по пустым улицам. Два силуэта в окне. Потерянные среди дождей и туманов, среди призрачного света большого города, связанные нитью судьбы, спутанной так хитро и непредсказуемо.