По разные стороны баррикад

Сфинкс стоял прислонившись к стене, зажав в зубах сигарету, пепел которой тоскливо слетал на пол, к нему под ноги. На нём был надет всего один протез — он собирался в спешке, и хотя понимал, как подозрительно это выглядит, не стал терять удобный момент. Он тихо окликнул колясника, когда тот проехал мимо него. — Эй, отчужденыш, — коляска остановилась, и парень удивлённо взглянул на Сфинкса из-под длинной чёлки. Это был Курильщик. Единственный «разумный», проживающий в пятой комнате. Сфинкс был его крестным, что было достаточно странным явлением, поскольку клички давать он не любил. Это была некая ирония — обозвать единственного в комнате человека, способного курить, курильщиком. Парня такое положение дел не особо позабавило, но кличка приклеилась, как часто случалось в Доме. Из-за этой ситуации о Курильщике ходили дурные слухи, и просьбой, ради которой Сфинкс его остановил, он только усугубит его положение. — Мы с тобой не особо знакомы, знаешь, — Безрукий криво усмехнулся, качнув головой. Золотистый ёжик волос на его голове блеснул в тусклом свете коридора, но зелень глаз затмевала пшеничный блеск. — Нам нельзя общаться, — робко, несмело и абсолютно неуверенно промямлил колясочник, отрешенно глядя на пустые коридорные пространства. Он понял, что Сфинкс его поджидал. — У меня к тебе просьба, — обаятельно, практически промурлыкал Сфинкс, так, как умел только он. Верзила с очаровательными глазами, угрожающий и мудрый, почти каждый в доме знал его взгляд, под которым невозможным было от чего-либо отказаться. Протез неуклюже залез в карман, отыскивая что-то, и на колени к Курильщику упало письмо. Пальцы колясочника судорожно схватились за бумагу, метнулись к собственному свитеру, мгновенно запихивая белый лист куда-то в его складки. Сфинкс обрывочно усмехнулся. — Понимаешь, кому отдать? — ни то спросил, ни то уточнил верзила, и Курильщик беспорядочно закивал, хватаясь руками за колёса и улепетывая от довольно ухмыляющегося кошака. Спустя несколько мгновений после того, как след Курильщика простыл, к Сфинксу подошёл Лось, неодобрительно покачивая головой. Он был совсем сух и сед, на голову ниже самого Сфинкса. Тихо произнеся: «Отойдем?», он, не дожидаясь ответа, прошёл в сторону своей комнаты. Безрукий поплелся за ним, издав неуемный выдох, предвещающий взбучку от воспитателя. Едва дверь комнаты Лося захлопнулась, Сфинкс опустился на пол, садясь прямо там, куда прошёл. Лось вновь покачал головой, бормоча что-то себе под нос, и опустился на диванчик, укладывая руки на колени. В очередной раз Сфинкс увидел, каким уставшим и потрёпанным был воспитатель. Морщины обрамляли его лицо, седина делала ещё старее, а грустные глаза заставляли задуматься о своём поведении. Наедине с Лосем Сфинкс вновь ощущал себя маленьким и неуемным мальчишкой, лезущим куда попало и носящем говорящую кличку Кузнечика. Но Лось не становился моложе, и с каждым годом Сфинксу приходилось наблюдать за тем, как он растёт вниз, всё ближе оказываясь к земле, и всё дальше от Сфинкса. Голос его больше не был звонким, наоборот, сиплым и с тяжёлыми вздохами, да и обычные прогулки по Дому стали для Лося неким испытанием. Воспитателя неизбежно накрывала старость, унося всевозможную радость и лёгкость с его лица. Он был всё так же приветлив и дружелюбен, старшие уважали его и любили, но больше никто не видел в нём того самого Лося. Даже Сфинкс. — Скажи мне, только честно, пожалуйста, — искренняя и едва заметная улыбка на его лице была грустной и потерпанной, измученной прошедшими годами и вытрепанными нервами. Сфинкс старался смотреть ему в глаза, но взгляд невольно опускался ниже, на его руки, шею, ноги. Сфинкс играл в старую детскую забаву от Седого, с отчаянием замечая, каким они сделали Лося. — Тебе это не надоело? — Сфинкс склоняет голову набок, делая вид, что не понимает о чем речь. Он не хотел врать Лосю — но разве объяснишь этому человеку то, чего он неспособен понять? Зачем за это бороться, зная, что толку не будет, — Мне вот смертельно надоело. И ваша выдуманная вражда, и попытки состроить из себя не пойми что, — Лось тяжело вздохнул, сгребая со стола кружку с остывшим кофе. Он делает долгий глоток, прежде чем продолжить. — Для чего вы стремитесь так быть похожими на них? К чему это всё? — Сфинкс всё так же молчит. Он мог бы сказать, что не знает, что вообще ко всему этому непричастен, но Лось же не полный идиот, в конце концов. — Да даже если так, — воспитатель неопределённо машет рукой, и в конечном итоге, его дряхлый палец указывает Сфинксу в грудь. — Тебе не надоело быть трусом? Просить отчуждённого перетаскивать письма Слепому, так же, как ты когда-то таскал письма Ведьмы, — Сфинкс удивлён, и кажется, его удивление проступает на его лице, поскольку Лось незамедлительно отвечает. — Конечно я знал, иначе бы я был плохим воспитателем, — он грустно усмехается, опуская голову и вновь тяжело выдыхая. — Не будь трусом, Сфинкс. Ты совершил ошибку, сделав неверный выбор. Ты был куда смелее, когда носил эти письма, хотя знал, как это опасно. Сейчас ты слабак. Не потому что Ведьма была слаба, а потому что вы — другие, — Сфинкс молчаливо соглашается лишь с последним утверждением, не желая признавать горькую правду из уст воспитателя. Лось молчит, раздумывая, и Сфинкс терпеливо ждёт окончания разговора. — Уйди к Слепому, в конце концов, перестань быть трусом, — «И бросить Волка?» — эхом разнеслось в голове Сфинкса, и он усмехается собственным мыслям. Эта война настигла его в самый неподходящий момент. Трагедия прошлого выпуска, едва не ставшая кровавой. Остановленная грубой рукой наблюдательного Ральфа, который «героически» предотвратил нечто неизбежное. Старшеклассники выпустились, практически в полном составе. Едва их нога переступила порог дома, как Волк, явно увлёкшийся сценарием, созданным в собственной голове, объявил Слепому войну. Они были в одной стае — и это вовсе не помешало Волку прилюдно заявить об их «соперничестве», которого не существовало, и о своём желании быть главным. Он не строил из себя ни Мавра, ни Черепа, он был Волком, и его намерения были не до конца ясны даже ему самому. Свергнув Спортсмена, Волк впервые ощутил вкус власти на своих губах, и осознав, насколько это приятно, он захотел испить эту чашу до дна, ни с кем не делясь. И главным своим соперником, Волк, конечно же, посчитал Слепого. Но Бледному не нужна была война — он был победителем в ней без каких-либо битв, и тем не менее, ему пришлось занять свою позицию волей судьбы аль обстоятельств. Ведь когда Волк объявил о своём восстании против Слепого, он не ожидал, что большинство дохляков перейдут не на его сторону. Горбач, Табаки, Красавица, Сиамцы и Валет — остались со Слепым, ни то чуя, ни то доверяя ему больше, чем Волку. И Волка это лишь взбесило, подстрекая и провоцируя, желая получить свою власть каким бы то ни было образом. Он жаждал свергнуть Слепого, видя в нём свою конечную цель. Как бы удивительно это не было, Спортсмен примкнул к нему, притащив с собой остаток хламовника, и тогда началась война. Сфинкс помнил, как в тот день орал Лось. Он орал на Слепого — впервые за то время, что Сфинкс провёл в доме, он слышал как Лось орёт. Он был ужасно зол и раздражён, пытался что-то донести до Слепого, достучаться до него, но Бледный лишь кивал, отвечая, что это «не его война» и «не он её затеял». Лишь на десятую минуту «переговоров» Лось сдался, сгорбился и как-то весь осел, закрыв лицо рукой и сухо извиняясь перед Слепым. Но Слепой не был в обиде — никогда не мог обидеться на Лося, поэтому извинения были ни к чему. Разговора с Волком Сфинкс не слышал, хоть и знал, что тот был. Помимо Лося в нём участвовал Р Первый, что было бессмысленно и от того более, чем бесполезно. Кузнечику дали поблажку — три дня на то, чтобы определиться, за чью сторону он будет воевать. Кузнечик не хотел воевать вовсе — он ужасно устал от драк с хламовными, и даже Спортсмен не вызывал в нём нужных для драки эмоций. Выпуск выпотрошил его, заставляя резко повзрослеть и осознать, а война, объявленная Волком, только ещё больше подкосила его самочувствие. Он слёг в Могильник — недомогание, вызванное стрессом, и пролежал там неделю, получая ещё большую фору. В один из дней, Лось привёл к нему Слепого, по просьбе самого Кузнечика. Бледный был недоволен, что его запихнули в могильник, но тактично промолчал, понимая, для какого разговора он здесь. Они некоторое время провели в тишине — Слепого это не тревожило, а вот в Кузнечике с каждой минутой росла паника. — Что мне делать, Слепой? — с тяжёлом выдохом и слабым голосом спросил Кузнечик. На нём не было протезов, и он жалел об этом, ведь ему хотелось расшевелить замершего Слепого. — Это твоё решение, — как-то отрешенно ответил Бледный, скользя своим мутным взглядом по могильным стенам. Кузнечику хотелось взвыть от всего этого, он не хотел быть причастным к этой войне, к войне между его лучшими друзьями! — Каким бы оно не было, я его приму. Для меня ничего не изменится, Кузнечик, — Слепой мотнул головой, когда прядь волос попала ему в рот. Кузнечик зажмурился, желая проснуться, мечтая о том, что всё это — лишь его страшный сон. Выпутав ногу из-под одеяла, он толкнул Слепого в бок. Бледный вопросительно поднял брови, ловя его ногу, и Кузнечик рассмеялся. Слепой слабо улыбнулся, укладывая конечность на постель, а Кузнечик был болезненно рад, что Слепой не мог увидеть слез на его глазах в этот момент. В ту ночь Кузнечика одолевали сомнения — он метался по постели, не зная что делать и как быть. Он не мог оставить Слепого — не после того, как они сражались с ним бок о бок против Спортсмена, но и не мог бросить Волка в такой уязвимый момент. Кузнечик искренне надеялся, что вся эта война — ненадолго, что Волк наиграется, как у него обычно бывало, и они вновь вернуться в стаю. Возможно, станут одной большой стаей, и ради этого, Кузнечик был даже готов простить Спортсмена за всё то, что он сделал. Лишь бы Волк перестал ненавидеть Слепого! Но Волк не перестал. Война растянулась на долгие, утомительно тягучие годы, заставляя Кузнечика не раз жалеть о принятом решении. Перейдя в стаю Волка, он узнал, что теперь не может общаться со Слепым и его «посредниками». Это было несправедливым, и Кузнечик возмущался, — долго и отчаянно, — но ему пришлось сдаться. Потому что «оруженосцем» Волка стал вовсе не он, а Спортсмен, ведь тот был готов к войне и только рад набить Слепому лицо, в отличие от Кузнечика. Волк угрожал Слепому, перекидывался с его «стаей» в столовой угрожающими взглядами, как некогда со Спортсменом, но Бледный всё так же был незаинтересован в войне. Когда Волк начинал обсуждать военные планы, Кузнечик сбегал из комнаты, уходя во двор, и тайком бегал на чердак, лишь в одном из десяти случаях заставая там Слепого. Спустя какое-то время Кузнечика перекрестили — он не мог вспомнить, сделал ли это Волк, или кто-то из его новых «подручных», но полученная новая кличка ему не нравилась. Ему хотелось быть Сфинксом за его мудрость и находчивость, наблюдательность и разумность, а не за отчуждённость и потерянность, которая накрывала его с головой в новой «стае», заставляя каменеть и молчаливо отсиживаться в углу. С годами стаи пополнялись — помимо бывших дохляков и хламовных, к ним примкнули другие обитатели дома. К примеру, могильные дети, вроде Рыжего, волей судьбы выбравшего именно стаю Волка. Рыжая, к их общему несчастью, оказалась с ним по разные стороны баррикад. Колясочникам и другим младшим так же пришлось сделать свой выбор, и таким образом Волку достались первая, вторая и третья комната, а Слепому — четвёртая, пятая и шестая. По стаям так же разлетались и новоприбывшие — таким образом «Волки» обрели Македонского, а некоторым временем ранее, «Слепцам» достался Лорд. Курильщик, последний из новеньких, тоже оказался в стае Слепого. Сфинкс вышел из комнаты Лося, так и не сказав ни слова. Ему нечего было сказать — всё, о чем говорил Лось, лежало на поверхности, но воспитатель не осознавал, насколько глубоким был конфликт не только между стаями, но и внутри самого Сфинкса. Он не раз хотел переменить свою стаю, вернуться к Слепому, хотя бы ради того, чтобы спокойно с ним видеться. В отличие от Волка, Бледному было плевать на то, кто с кем общается в его стае. Он понимал, что это опасно не для Рыжей, убегающей на перекур с Рыжим, а лишь для последнего тем, что он может вылететь из своей стаи, или ещё что похуже. Слепой предпочитал стратегию незнания — мол, понятия не имею, куда посреди ночи намылился Стервятник, уж точно не Слона проверить. Неразумных Волк и Слепой делить не стали, но проживали они на территории Волка, из-за чего конфликты так или иначе случались. Слепой предпочитал в них не участвовать, и умело игнорировал войну, в которую Волк играл уже столько лет. Но не только запрет на общение переманивал Сфинкса на другую сторону — он так же умело его обходил, видясь и с Рыжей, и с Табаки, и даже со Слепым, хоть и крайне редко. Волк изменился — за эти годы из прекрасного рыцаря в гипсовых доспехах он вырос, вырос в человека, за которым Сфинкс больше не хотел идти. Возможно, общение с Чёрным так повлияло на него, или наоборот, Волк повлиял на Чёрного, но он изменился. Сфинкс больше не был его лучшим другом — Чёрный и Волк часто обсуждали что-то своё, не желая посвящать его в свои дела. Была ли это инициатива Чёрного, или же самого Волка, Сфинкса особо не волновало — он знал, что главной темой их «секретных переговоров» была Наружность, и не хотел примыкать к ним. Они научились видеться со Слепым так незаметно, что ни Чёрный, ни Волк не смогли бы поймать их встречи. Изнанка стала их новым домом, отчужденным от войны и деления на стаи, деление на людей Волка и людей Слепого. Бледный показал ему их новый мир, мир, в котором никто не потревожит разговоры, перекуры и переглядки между ними. Там не было нужды прятаться и бояться того, что их поймают. Конечно, тогда, когда Слепой на чердаке украдкой и намёками пытался донести до Кузнечика что-то, они боялись. Слепой-то, может и не боялся, а вот Кузнечику было страшно. Это письмо — имеющее для Лося великое значение, на самом деле было пустотой, незначительной словно пылинка. Сфинксу вовсе не было никакой нужды рисковать так, но Лось всё же своей примитивной наблюдательностью дал ему толчок. Толчок на то, на что Сфинкс хотел решиться очень давно, но так и не давал себе шанса, считая, что сильной нужды в этом нет. Выпуск близился, и Сфинкс знал что уйдёт, уйдёт вместе со Слепым и никакая война Волка не будет им помехой, да и в целом потеряет для них обоих какое-либо значение. И тем не менее, после разговора с Лосем, Сфинксу захотелось. Захотелось переполошить весь Дом, поставить всех на уши и наконец уйти, вернуться к своим состайникам и к своему Слепому, перестав подыгрывать Волку и Чёрному. Но прежде чем устроить переполох, Сфинкс хотел увидеться со Слепым. В записке, которую Курильщик к этому времени уже должен был доставить, на белом листе шрифтом Брайля, — Рыжий помогал ему в написании, — было выдавлено одно единственное слово: «Увидемся». Любой другой мог бы покрутить пальцем у виска в такой ситуации, или непонимающе рассмеяться, но Сфинкс прекрасно знал, что Слепой всё поймёт и так. Он устроился в углу третьей — Бабочка и Ангел о чём-то переговаривались рядом с ним, но их фоновый шум никак ему не мешал. Сфинкс сказал Дракону, что поспит, и чтобы его никто не трогал, и тот кивнул, не отрываясь от своего странного занятия, похожего на переплавку спирта в золото. Прислонившись к стене в углу кровати, Сфинкс затих, прислушался и уплыл. С трудом ухватывая мелодию ветра, он неосязаемо раздвигал ветки, хватая Лес за хвост. Лес смеялся над ним, но не капризничал, позволяя ступить в свои владения. Он вышел туда, куда ему было нужно сразу же — не утруждая себя лишней ходьбой, очутился близ крыльца их со Слепым дома. Слепой ждал его за столом, побрякивая чашками с кофе, и уже закурив. Сфинкс провёл пятерней по коротким волосам и лучезарно улыбнулся, наконец дыша полной грудью. — Скучал? — усмехаясь произносит Слепой, пододвигая чашку к нему. Сфинкс усаживается за стол, подхватывая терпкий напиток и честно кивает, наблюдая за тем, как Слепой завязывает хвост. — Говорил с Лосем только что, — невзначай, будто и не выводя на разговор произносит Сфинкс, и Бледный вскидывает брови, глядя слегка задумчиво. В его светлых глазах читается: «И как?», и Сфинкс решает его не утруждать, — Сказал мне, что пора бросить Волка и перейти к тебе в стаю, — Слепой улыбается и смеётся, делает затяжку и жмурится от неясного удовольствия. — Давно пора, — произносит он с забавой и неким умиротворением. Сфинкс лишь молча кивает, соглашаясь с ним. — У меня условия проживания лучше, — внезапно продолжает Слепой, всё так же веселясь. Сфинкс смеётся, но не задаёт вопросов. Не хочет нарушать момент, который приятно оседает в груди. Он оставляет чашку, приподнимаясь из-за стола, и обхватывает лицо Бледного ладонью, притягивая к себе. Слепой ластится и не пытается отстраняться, лишь глядит на него с неким азартом, и тогда Сфинкс прижимается к его губам. Не отчаянно и потерянно, а легко и мимолётно, зная, что это не первое и не последнее соединение их сухих губ. Слепой облизывается, вкушая запах Сфинкса, и отпускает всё, утекая в дом. Сфинкс идёт за ним, первым плюхается на диван в гостиной, не желая подниматься на второй этаж. Слепой хмыкает, но ничего не говорит, опускаясь перед ним на колени. Сфинкс кладёт свою ладонь ему на затылок, распуская только что собранные волосы, проводит рукой по голове, массируя, и пропускает пряди сквозь пальцы. Бледный жмурится от приятной ласки и укладывается щекой на бедро, подставляясь и нежась. Такого Слепого Сфинкс любил больше всего — он прекрасно знал всю ту силу, что была в Бледном, но видеть его разнеженным, умиротворенным и довольным было пиком удовольствия. Именно такого Слепого хотелось любить до звёздочек в глазах, так, чтобы все в округе чувствовали тепло, исходящее от них двоих. Бледный играется, проводя ладонью по его бокам и ногам, ощупывая мышцы и связки, будто вновь мог видеть лишь кончиками пальцев, но взгляд его был игрив и коварен. Рука опускается на ширинку джинс и Сфинкс вскидывает брови, изображая из себя саму невинность. Слепой улыбается, закатывая глаза, и расстёгивает молнию, стягивая джинсы, заставляя Сфинкса поерзать на диване. Они не пытаются создать страсть, мимолетную и пылкую, она разгоралась слишком быстро и так же скоро затухала. Сейчас время было не для неё — они двигались воздушно и легко, возбуждение не душило и не дурманило разум, а расслабляло и слегка раскачивало на невесомых качелях удовольствия. Слепой целовал так, словно поклонялся, не доходя до фанатизма, а лишь очаровывая и увлекая. Рука Сфинкса вплеталась ему в волосы, направляя, но не указывая. Именно Бледный был хозяином положения, тем, кто доставлял удовольствие и уносил в прибрежье наслаждения касанием языка и тонких пальцев. Тихое «Бледный», слетавшее с губ Сфинкса, указывало Слепому путь, который нужно было пройти для окончания шествия до границы катарсиса. Он был способен угадать любую его мысль, каждое его желание, и Сфинкс был невероятно благодарен, что не нуждается в словах в такие моменты. Он мог полностью отдаться в руки Слепого, раствориться в нём самом и в том моменте, когда тело сковывает судорога, освобождая от всех лишних и бесполезных мыслей. Сфинкс притягивает Слепого к себе ближе, упоенно целует, словно не может напиться, и молчаливо благодарит за всё. Во второй всегда было шумно — там обитали Чёрный и Волк, а так же вечно ошивался Рыжий, спавший однако, в первой. Постоянно был включён магнитофон, из которого до слуха Сфинкса долетали лишь вопли на неизвестном ему языке, которые он никак не мог склеить даже в нечто отдалённое, напоминающее слова. Он заходит с шумом — так, чтобы на него обратили внимание. Сфинкс не был человеком, устраивавшим драмы и истерики, отнюдь, его считали чуть ли не самым уравновешенным в этом бедламе, но даже у такого как он, когда-то кончалось терпение. — Я ухожу, Волк, — он стоит на пороге, — не потому, что хочет сбежать, — а потому, что не желает погружаться в атмосферу этой комнаты. Она была для него самой неприятной среди «Волчьих», и он старался находиться в ней как можно реже. Магнитофон затихает, прекращая какофонию криков, кажется, по нему долбанул Мертвец, но Сфинксу, в целом, непринципиально кто это сделал. Волк сидит на центральной кровати с гитарой в руке, и его пальцы сжимают аккорды, едва он слышит слова Сфинкса. — Ухожу, потому что мне надоела твоя война. Твои порядки, попытки устанавливать правила и заочный проигрыш в том, о чем ты даже не имеешь понятия. Я выбрал тебя, думая, что ты успокоишься, но ты лишь продолжал устраивать истерики. Тебе было плевать на меня, и на других твоих состайников, потому что всё, что тебя волновало — мнимая жажда власти, разделённая на пару с Чёрным. Я ухожу, и если я узнаю, или ещё хуже, увижу, что вы вновь полезли в драку на кого-то из людей Слепого — я с готовностью буду драться против вас, — комната стихла, тишина была столь оглушительной, что не нужно было являться Слепым, дабы услышать Табачьи тихие завывания за стеной. — Если я всё ещё друг для тебя, или хотя бы, был им когда-то — прекращай это всё, оно надоело абсолютно всем, кроме вас двоих, — Сфинкс молча кивнул в сторону Чёрного, и тот слегка поморщился. Волк молчал слишком долго, полностью пересекая планку терпения Сфинкса. По этой причине, он лишь пожимает плечами и выходит из комнаты, вдыхая наконец, полной грудью. Он чувствует себя легче и свежее. Сфинкс позволяет себе невероятную дерзость, которую не мог совершить уже долгие пару лет — врывается в четвёртую комнату без какого-либо страха и беспокойства, заходит в свой дом, который некогда сам обустроил. Табаки яростно голосит что-то невнятное на огромной общей кровати и радостно встречает его звонкой песней. Горбач, менее проницательный, сначала пугается, а потом, догнав что происходит, так же разражается радостью, и они втроём заражают этим безудержным весельем всех находящихся в комнате. Слепого здесь нет — но Сфинкс не переживает о нём.