Мне (не) так страшно

      Томас пытался. Все это не казалось важным, ведь он не собирался надолго задерживаться в здесь, но он правда пытался. Пытался притворяться, что он в порядке, хотя было очевидно, что он разваливается на части. Он пытался быть дружелюбным и разговорчивым, несмотря на то, что его старания швыряли ему в лицо. Пытался быть полезным в домашних делах: полировал серебро, пока его руки не начинали гореть, протирал каждый угол и щель, штопал одежду на руках, прекрасно зная, что швейная машинка Филлис куда лучше справится с этой задачей. Но ему была необходима работа. Он не паразит. Нет. Вернее, это конечно спорно, но Томас выяснил, что ему необходимо оставаться занятым, он не мог представить ни секунды, проведенной в покое.       Потому что если он перестанет работать, он перестанет отвлекаться, а если перестать отвлекаться, то можно начать думать, и он начнет — и начнет вспоминать, что он хочет сделать, и что это все потому, что он нежеланен, и презираем, и бесполезен, и так бесконечно напуган, и никому нет дела… и конечно же он беспомощно расплачется.       Его пробила дрожь, и Томас чуть пригладил свою ливрею — которую почему-то все еще носил — стараясь унять холод, поселившийся глубоко в костях. И как только он сделал это, его голова налилась свинцом, раскаленная и тяжелая, и он внезапно почувствовал невероятный жар. С силой рванул воротник рубашки на шее. Томас вяло подумал, не заболел ли он.       Но, конечно же, ему было плевать. Что значит простуда, если ты будешь мертв в ближайшие пару часов? Быстро промелькнула мысль, что он больше не увидит восхода или ночного звездопада. Это было грустно. Или не было? Глубокое онемение поглощало все мимолетные искры эмоций. Почему ему должно быть не все равно, если его сердце остановится? Если его легкие будут болезненно гореть, пытаясь вдохнуть уже не нужный кислород? Если его вены, разрезанные и раскрытые, больше не смогут нести его кровь, которая теперь будет безжизненно стекать в воду?       Томас судорожно выдохнул, и лишь ладони, панически сжавшие перила, уберегли от обморока. Его затрясло. Он не мог сделать это! Трус. Чертов бесстыдный трус. Хотя нет, из стыда, как раз, и состояло все его существо. Но он был трусом. Если суицид, как это называл суд, провозглашался поступком трусливым и жалким, то страх его свершить — и вовсе крайняя степень малодушия. Он внутренне ухмыльнулся, чувствуя головокружение пополам с болезненной веселостью. Слава королю трусов!       Томас, шатаясь, инстинктивно дошел до зала прислуги. Он глянул на часы — и раньше это действие принесло хотя бы подобие интереса — теперь он не ощутил ничего. Около полудня. Ему было нечего делать, нечего делать весь день. Он был бесполезен, очень бесполезен. Паразит. Обуза. Угроза. Он мрачно усмехнулся, проведя кончиками пальцев по спинке любимого кресла. Раньше он жаждал признания, и счастья, и продвижения по службе. Теперь же он мог на коленях умолять оставить его в этом доме, но и в такой мелочи ему было отказано. Но, по крайней мере, жизнь уже не могла предложить ему худшей доли — он не собирался ее принимать. Время умереть.       Томас резко развернулся на каблуках и прошел на кухню, чеканя шаг, словно в трансе. Его тело было напряжено, а лицо обратилось каменной маской. Единственное, что могло бы его выдать — страх, плескавшийся в глазах. Они горели. Как он дошел до этого? Как смог пасть так низко? В какие-то моменты Томас действительно желал, чтобы был другой путь… ведь несмотря на все обстоятельства, раньше он выживал. Выживал, держась за свое упорство и гордость. Но все это исчезло в прошлом, не оставив ни единой черточки. А даже и останься его гордость с ним (чего не произошло) — вероятно, он бы стал думать, что убить себя гораздо благороднее, чем быть отверженным и медленно умирать от холода и лишений. Уйти лучше, нежели быть вышвырнутым, так они говорят?       И Томас пытался вести себя гордо, ради прошлого, ради своего образа все эти годы. Правда, он был бы крайне удивлен, что кто-то купится на это теперь, когда он едва ли может переставлять ноги. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не надо.       Он решил взять нож с кухни. Они были куда острее и смогли бы разрезать его плоть как масло. Его собственная бритва тоже была довольно остра, и давала ему утешение, когда он… Но Томас не был уверен, что этого хватит для убийства. А он должен быть уверен. Едва ли он мог допустить возможность выжить.       Вот почему Томас обнаружил себя на кухне. Он позволил себе окинуть ее взглядом, чтобы запомнить, впитать детали — маленькая уютная комнатка, всегда слишком темная, немного душная и полная ароматов. Там была миссис Патмор, хлопочущая вокруг очередного произведения кулинарного искусства. Там была Дейзи, распустившийся цветок неуверенного подростка. Они сервировали что-то нарядное, что, конечно же, не предназначалось для его рта. И больше не будет. Хотя, очевидно, даже живи он дальше, он не смог бы питаться едой высших классов общества.       Томас бы задержался здесь еще немного, но обе женщины подозрительно на него уставились:       — Они звонили о чем-то? — спросила Дейзи.       Потребовалась секунда, чтобы Томас понял, что та спрашивает.       — О, нет. Нет, — его голос звучал глухо и отрывисто, но это лучшее, что он мог сказать задыхаясь и с болью в груди.       — Тогда выкладывай, чего ты хочешь, — сварливо поинтересовалась миссис Патмор, неся через комнату полную сковороду.       Томас бы вспыхнул, но его кожа превратилась в безжизненное серое полотно. Мне нужен нож, достаточно острый, чтобы вскрыть мои вены и наверняка убить меня. Он же не мог так сказать, верно? Но все же Томас подумал, что лучше в открытую попросить нож, нежели пытаться его стянуть. Общественное мнение насчет него уже упало столь низко, что они подумают, что он хочет кого-то убить. Но я хочу! Я пытаюсь убить кого-то. Себя. Томас дернулся от этой мысли, но, хотя бы, она была спрятана глубоко в его глазах.       — Я пришел, чтобы проверить ножи. Посмотреть, не нуждаются ли какие-то из них в заточке, — он врал как всегда легко. Годы лжи сделали любые слова округлыми и гладкими.       И в этот момент вошел мистер Карсон. Сердце Томаса застучало сильнее, а зрение затуманилось в панике. Они знают. Они знают все, что я хочу сделать.       — Что это? — Карсон приподнял бровь в недоумении, как всегда глядя на Томаса, будто тот уже был приговорен к пожизненной каторге.       Томас неловко переступил с ноги на ногу:       — Я… прошло какое-то время с тех пор, как ножи точились, и я подумал… я хотел их проверить, — будь он в лучшем состоянии, он бы никогда не допустил звучать столь неуверенно. Хотя, на самом деле, ему было плевать.       Карсон нахмурился, будто бы сказали что-то неприличное, хотя этот взгляд сопровождал Томаса всю жизнь, ничего нового.       — Глупости. Это работа лакея. Энди, можешь проверить ножи?       Томас едва ли обратил на это внимание, его трясло и он больше не мог унять эту дрожь. Еще одно напоминание о его бесполезности. Никому не нужен младший дворецкий. Он никому не нужен. Да и никакой он не младший дворецкий, он уже безработный, а скоро и бездомный. Скоро мертвый. Но лучше быть мертвым, нежели бездомным. Я не хочу умирать. Он вышел из комнаты.       Стоя в пустом коридоре, Томас проклинал себя, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони и закровили, оставив на коже маленькие полумесяцы. Он рассеянно глянул на красные подтеки. Если бы только люди могли отрастить когти, какие бывают у тигров или медведей, ему бы не понадобился нож. Он мог бы полоснуть по собственным запястьям. Вдоль, по разу с каждой стороны. Он резко провел ногтями по рукам, словно в демонстрацию мыслей, обнажив слишком бледную кожу предплечий. Ее перечертили тонкие розоватые полоски — следы от ногтей — и больше ничего. Он вздохнул и вновь опустил рукава.       Прислонившись к стене, он прикрыл глаза, словно от сильной боли. Он даже не смог взять чертов нож и не облажаться. Может стоит подождать? Миссис Патмор и Дейзи не всегда на кухне, он мог бы прокрасться вечером и забрать его. Нет. Он знал, что уже не сможет сделать это. Не то что бы это было физически невозможно, но его нервы были настолько слабы, что, не сделай он этого сейчас — никогда не решится после. Он не мог ничего поделать. Томас знал, что сломлен настолько, что мог бы сейчас бессмысленно разрыдаться на полу, неспособный подняться снова.       Нет. Он не может. Поддерживающее его напряжение спало, но он еще не сдался. Все должно произойти сейчас. Он глянул на лестницу, на путь к собственной судьбе с ужасом, свинцовым грузом поселившимся в животе. Слезы по прежнему жгли глаза. Он сморгнул. Слезы прочертили горячие дорожки по щекам, но он не произнес ни звука. Кажется, даже плач не мог заставить его почувствовать.       Он не слышал и не различал ничего, кроме собственного стука сердца и сдавленного дыхания. Каждый удар о ступень лестницы казался гулким, словно с другой стороны туннеля. Кажется, связь с окружающим миром была потеряна. Тот предстал через плотную вуаль. Да, тело делало следующий шаг, но тело не было его. Будто бы душа уже начала отслаиваться от своей смертной оболочки, ожидая финального надреза, чтобы отлететь в посмертие. Он всегда находил себя красивым, это было единственным светлым его качеством. Но красота не имеет значения, когда ты — разлагающийся труп. Он много их повидал. Красота мимолетна. Едва ли он ставил на нее теперь.       Он добрался до своей комнаты. Бритва сделает это. Он вошел внутрь и взял ее. Его руки дрожали столь сильно, что лишь это одно поранило ладони тонким острием лезвия. Выступили капли крови, но едва ли он ощущал их. Ужас завладел им, словно огромная змея, раздирающая его горло. Может, он мог бы умереть от страха? Это бы сэкономило много усилий. Он развернулся и закрыл дверь, твердо сжав бритву в ладони. Конечно, ее никто не отберет. Он просто идет побриться. Еще раз. Вот и все.       Я не хочу умереть. Нет. Все это только в моей голове, никто не узнает, если я откажусь… Но каковы альтернативы? Быть вышвырнутым? Жить на улице? Умереть от голода и мороза? Умереть. Все равно умереть. Тем более, даже если все это не так, жить он тоже не может. Он мог страшиться смерти, но горше нее — только жизнь. Смерть — это блаженное облегчение. Смерть — это его путь к спасению, когда у него ничего нет, когда он на самом дне. Как сейчас.       Ведь у него не было ничего. Друзей. Работы. Семьи. Увлечений. Денег. Должности. Будущего. Выбора. Но у него оставалась еще одна вещь: жизнь в его теле. Кровь в его венах. Дыхание в его легких. Контроль над всем этим. Здесь и лежал заветный ключ к его свободе. Он очень надеялся, что нет никакого загробного мира, он хотел лишь свободы. А пока он существует, ее нет — лишь боль, суета и страдания.       Он хотел, чтобы это все прекратилось. Он не хотел умирать, нет. Он хотел жить. Хотел мужа, хотел детей. Хотел свой дом и друзей. Хотел любимую работу. Хотел вещей, которыми бы любил заниматься и хотел бы узнать, что это за вещи. Хотел чувствовать себя в безопасности. Хотел быть уверенным. Хотел быть любимым.       Он так сильно хотел всех этих вещей. Но ни одной из них не дано было сбыться. Так что, честно, в жизни не было никакого смысла.       Мне (не) так страшно. Я не хочу жить. Я хочу… умереть?