убийственно, душевыворачивающе сладкие газировки

это покупается. он знает, что это покупается – как путешественники отмечают на картах места своих посещений, так он помечает списанием на банковском балансе всё, что покупается в этом мире. всё покупается – единственная вещь, которую он не может себе позволить – он сам, его собственная жизнь. и другим он, наверное, недоступен. всё, что с ним происходит в нынешнем – /выгодный обмен/. и он кусает губы, он думает /сучка, сучка/, когда дура из недотёп намекает на что-то мерзкое. он трясет головой, улыбается себе – что ты, какое дело? стряхни это с себя, не думай об этом, нет времени, да, нет времени. тебе нужно стремиться дальше и не акцентировать внимание. и плевать, что о тебе подумают.  он уже давно не этот мальчик, проданный за несколько монет. он мальчик, спускающий подобное количество денег на ресторан, ставящий десятикратную сумму на красное, покупающий себе столько одежды, сколько с собой в могилу не унесёшь – говорю же, не продаюсь, это ведь лишь /выгодный обмен/, а не сделка с совестью. он помнит, как от незнания брал горячее, как был диким зверёнышем, как был жадным и необузданным, как тащил всё в рот, глотал не жуя, как жёгся и таял, сгорал и разлетелся – всякое бывает.  воспоминания капают на голову плавленным сургучом – он знает, куда идти. русская рулетка для него как американские горки. он бы выиграл – снова. он бы хотел учавствовать в этом снова. каждый раз, сжимая игральные кости, он слышит звуки выстрелов в голове, он чувствует фантомный ожог от пули – в голове.  злость кипит и выхлёстывается на изумрудный бархат игрального стола – картами, костями, шариками и фишками – вот бы в наказание был не проигрыш, вот бы один спусковой крючок лишил его этой злости и унижения – ты другой.  он отмахивается – да ладно. чёрт с этим, не мордой в грязь, он не принимает поражение, он забирает выигрыш, он обменивает фишки на валюту, о которой не будет грустить и даже вспоминать, если где-то её обронит.  он идёт тратить деньги в тупорылое кабаре.  сегодня в ударе – лудомания, трата денег и алкоголь; для полноты картины не хватает еще чего-то – чего он хочет? абсолютно подогнанные под одинаковые параметры танцовщицы и танцовщики в звездоподобных блёстках и павлиньих перьях, которыми он любуется сильнее, чем их пластиковыми телами.  душераздирающая приторность тоника заливает сиропом мозг – он не столько пьян, сколько болен от этой сладости. этот вечер платный от корки до корки – поэтому он хорош. он естественен. всё покупается – или обменивается, в этом и есть природа, в этом и есть будущее, путь дальше.  танцовщица в плавных движениях и обволакивающих одеждах тыкается ему в руку залакированной макушкой. он видит её линзы, он знает, какой тухляк у неё в глазах – он это знал. он не даёт себе услышать, то что она готова ему сказать – он не хочет покрываться мурашками и портить себе вечер. он не хочет, чтоб кто-то другой подтверждал его мировоззрение и говорил ему, что продается.  в его движениях неполадки, когда он пытается подняться со своего места – но видимо танцовщица понимает, что нечего с ним иметь дел. наверное, жалкий. так всё равно – но авантюрин не помнит, как его горло уделывает ещё четыре порции ужасающе приторного коктейля.  «это и есть предел? запить это дочерна, заиграть до последней фишки, забить это до смерти?» он не знает.  он продолжает именно от незнания – всё в порядке. у него свои методы, в конце-концов. не то чтобы они помогали, но…  ох, да. мистер воскресенье не из дешёвых, но в конце-концов, даже святые мощи можно купить. эта маленькая стерва из недотёп жалкой крохой своего ума не смогла бы предположить, сколько авантюриновых тел пришлось бы обменять на милость от воскресенья. тут должно быть что-то намного глубже. мотивы, в которые авантюрин не всматривается, потому как ему нет дела. скажем так, хотел бы он знать историю уголька, который через секунду закинут в печь? хотел бы он знать историю каждого существа во вселенной, обреченной на разрушение? ведь в конце-концов, смерть каждого – это конец света. стоя на смертном одре и на грани мира, авантюрин не вспомнит, что двигало воскресеньем. его сознание отделит деловые отношения и сделки от личного и телесного. авантюрин не будет тем, кто продает себя и имеет цену вместо ценности.  его тело – его подарок. красота похороненной в грязи нации, последнее цветение орхидеи рода, мягкие волосы и невиданные, благословенные глаза – когда-то он даже хотел продать один из них. это «когда-то» было /давно/. почему его прошибает холодным потом?  он растекается по дивану. «всё, что ты можешь – это бежать к обрыву». всё, что может – стремиться к уничтожению и быть требовательным настолько, что других от него тошнит. яшма избаловала мальчика. что за стыд? он будет похоронен в гробу, напоминающем слиток золота, после того, как умрёт в дождевой, слякотной и бесплодной почве, как отец, и мать, и сестра.  дождевой червяк – он смеется. он смеется, его губы – спутанная красная тонкая нить, навечно завязанная неряшливыми узлами. он наверное выглядит как дурак, но пускай так будет. он смеется и разрешает думать о нём, что хочется и видеть себя неправильно. он будет погружаться в голубую пену, встречаться с неуверенным в себе мальчиком в сладкой клетке, отличной от его ржавых оков; пить несуществующие напитки в несуществующих кабаре и несуществующе блевать несуществующей рвотой цвета радуги в несуществующих подворотнях.  этой сладости нет в настоящей жизни, в этом сне нельзя умереть – так не интересно. он вытащит воскресенье на поверхность в горизонтальную плоскость, вручит ему клинок и будет его облизывать, выпив настоящие коктейли, полные приторности, разъедающей гортань.  и это лишь часть его плана по планомерному, сладкому разрушению. его жизнь, наверно, не продается, потому что она – бесценок.