К СДДТ.

Месяц спустя красно-серый поезд качался по маршруту Кавказ – Северо-Запад. Она приходила в себя от подъёма в четыре утра, от трёхчасового переезда сначала из посёлка, в котором проходила экспедиция, до центрального города, после – два часа из столицы Республики до платформы. Сожаление было лишь от прощания с горами, с лазурными озёрами в скалах и с бодрящим свежим ветром, который обдувал лицо и тело вечерами. Утром же воздух был спёртым, погода – душной, но на раскопках в ущелье подле речки это ощущалось слабо. Каждый день после восьми часов с чайной ложкой, которой с пятитысячелетней стенки буквально счищалась история, она радостно кричала и тряслась на заднем сидении разбитых Жигули своего руководителя, мчащихся по пыльным серпантинам. Каждый вечер члены экспедиции ходили за пивом, а она, за компанию, за энергетиками, и в сопровождении прохладительных напитков все вместе собирались за столом и играли в «правду или действие» – всегда однообразную, но, почему-то, всё равно оставляющую приятную улыбку. И каждую ночь её душевное спокойствие с первым шагом на кровать без промедления сменялось смутой, тянущей за собой тяжёлое сглатывание копящейся от тревожности слюны, и затягивающимся в грудной клетке узлом, перекрывающим дыхание. Она почти не думала. Изображения в голове сменялись под мысленное безмолвие, как сменяются кадры в немом кино. Она чувствовала, видела, но не всегда понимала, что именно в её воспоминаниях: возможно, этого и не было вовсе? Она, не вмешиваясь в процесс, наблюдала за следовавшими друг за другом картинками. Она и он держат ладони друг друга и ласково трутся лбами, как котята, проявляющие заботу. Он целует кончик её носа и что-то шепчет, но она опять ничего не слышит, слишком увлёкшись мыслями о своих чувствах к нему. Она и дальше бы смотрела на него с беззаветной преданностью и восхищением на грани обожания, но до её маленьких ушей доносится его голос. Она словно выходит из транса и переспрашивает, но он издаёт смешок и молчит. Взаимное молчание сменяется её задержанным ответом: «И я тебя очень сильно». Обхватив свои колени руками, она прижимается к его груди.  Она сидит на маленьком зелёном холме, скрытом в сиреневом иван-чае, и перечитывает одно и то же сообщение несколько минут. Она не до конца понимает значение слов: «Говорить то, что я больше не чувствую, нечестно. Я не знаю, какое решение будет верным. Я боюсь ошибиться и пожалеть». И после – месяц: туман, горы, дом, пещера, снова дом.  Он не напоминал о себе днём, но регулярно вмешивался в её пространство ночью, сам того не подозревая. Не контролируя это, он возникал в знакомых образах. Он, ничего не зная, учащал дыхание, провоцировал излишние после утомительной смены движения, вынуждал быть тихой в комнате на четверых. Один вокзал, второй; оконный горный пейзаж теперь – таблички со станциями пригородного поезда до её дома. В голове – беспорядок.  — Давай встретимся? — Хорошо.

***

— И больше никогда? — Никогда. Она, лёжа напротив сидящего, с игривой улыбкой щёлкнула по его колену. Он что-то рассказывал, с плохо скрываемым интересом отвлекаясь на глухой звук ударов ноготков о его ногу. Он продолжил говорить даже когда подсел к ней на кровать. Он говорил и положив ладонь на её открытую чёрным топом спину. О чём он говорил? Она не слышала.  Она задержала дыхание, её тело натянулось гитарной струной в момент, когда его пальцы мягко прошлись по шее. Он резко вздохнул и прижал её волосы к носу. Их взгляды пересеклись. Липкие, но не мокрые губы коснулись таких же липких от волнения. Клейкая щекотка рассыпала грозди мелких бисерин по их телам. Она не торопила поцелуй, пытаясь распробовать его, запомнить. Это был последний раз.

***

Он улыбался ей, она – ему. Его пальцы стискивали взмокшую под головой наволочку, её – липко и хаотично цеплялись за его поясницу и плечи. Её ноготки задели его грудь, и с мягкой настойчивостью она отдалила его, чтобы прижать широкую спину к ещё холодной части простыни. С хрипловатым вздохом она опустилась вслед и прикрыла глаза, и её волосы скрыли их лица от внешнего мира.  И всё – как впервые. Тонкая солёная струйка с её щеки слилась с таким же солёным потом с его лба и осталась навсегда незамеченной. Она прижалась теснее, она хотела ближе, она не знала, как и где ещё сжать его кожу и мышцы, чтобы ощутить насыщение его присутствием.  Из её приоткрытого от удовольствия рта не получалось вырваться всему слишком искреннему для происходящего самообмана. В продолжение «я так сильно скучала» она шептала «по твоим прикосновениям» вместо «по тебе»; к «я так люблю» она простанывала «когда ты так делаешь» вместо «тебя».

***

— Это ведь ничего не значит? — спросил он, сложив в замок ладони на обнажённой груди. Он продолжал смотреть на горящие неоном звёзды на потолке. — Конечно. Она повернула голову к нему и, дождавшись ответного взгляда, улыбнулась. — Ничего. Я всё давно отпустила, — с влажным мерцанием в глазах соврала она.