Сквозь время

Дни текли странно, растягиваясь и сжимаясь, как резина. Гарри почти не выходил из дома. Связная раковина молчала после третьего неответа — Гермиона, видимо, решила дать ему время. Или, что более вероятно, консультировалась с кем-то о том, как вести себя с другом, у которого «посттравматическое расстройство». Эта мысль вызывала в нем не боль, а горькую иронию. Он не чувствовал себя больным. Он чувствовал себя… более живым, чем когда-либо. Обостренно. Звуки в доме стали отчетливее — скрип каждой половицы, шорох мыши за плинтусом, даже тихое биение собственного сердца. Вкус воды из-под крана казался металлическим и сложным. А ночью, когда город затихал, он не просто слышал тишину — он чувствовал ее плотность, ее вес. И сквозь эту обостренную восприимчивость пробивалось Другое. Не голос, не видение. Ощущение. Как будто в комнате, где он находился, всегда был еще кто-то. Не пугающее присутствие, а… постоянное. Как тень от собственного тела. Том. Гарри не пытался вызвать его или заговорить. И Том, в свою очередь, не проявлялся явно. Но их молчаливый диалог продолжался. Гарри ловил себя на мысли, глядя на пустой стул: *«Он сидел бы прямо, не облокачиваясь»*. Или, выбирая книгу с полки, думал: *«Эту он счел бы поверхностной»*. Это было похоже на внутреннего собеседника, но с собственной, четко очерченной волей и интеллектом. Собеседника, который знал его слишком хорошо.

***

Вечер четвертого дня выдался особенно холодным. Отопление в старом доме работало из рук вон плохо, и Гарри, сидя в библиотеке с книгой (бесполезно пытаясь читать), кутался в плотный шерстяной плед. Пальцы коченели, дышать было видно. Он уже подумывал отправиться спать, просто чтобы согреться под одеялом, когда внезапно ощутил тепло. Оно исходило не от камина, давно потухшего. Оно разливалось по воздуху мягкими волнами, как от невидимого источника. Холод отступил, сменившись приятной, почти летней температурой. Гарри вздрогнул и поднял голову. В кресле напротив, которого минуту назад не было, сидел Том. На этот раз он выглядел менее «собранным». Волосы были слегка растрепаны, как будто он провел рукой по ним в задумчивости. На нем был не мантийный наряд, а простые темные брюки и рубашка с расстегнутым воротом. Он смотрел не на Гарри, а в потухший камин, и в его профиле читалась усталость, которой Гарри никогда у него не видел. — Ты… здесь, — произнес Гарри, и это прозвучало глупо. — Кажется, да, — ответил Том, не поворачиваясь. Его голос был тихим, без обычной отточенной интонации. — Твой холод стал проникать туда. Это… раздражало. «Туда». В то пространство между. В их общую реальность. Гарри натянул плед на плечи, хотя теперь в нем не было нужды. — Ты можешь… чувствовать то, что чувствую я? — Границы становятся тоньше, — Том наконец посмотрел на него. В его темных глазах отражался тусклый свет лампы. — Это не было запланировано. Связь развивается по своим законам. — И каковы они, эти законы? — Я пока не знаю. — Том откинулся на спинку кресла. Этот жест, небрежный, почти человеческий, застал Гарри врасплох. — Это ново и для меня. Обычно я контролирую все процессы. — А теперь не контролируешь? Уголок рта Тома дрогнул. — Теперь есть ты. Переменная, которую я не могу полностью просчитать. Которая влияет на систему. Они помолчали. Тепло в комнате было уютным, почти интимным. Гарри снял плед. — Почему ты выглядишь… иначе? — осторожно спросил он. Том поднял бровь. — Иначе? — Более… реально. Менее как картинка из прошлого. Том задумался. — Возможно, потому что ты перестал сопротивляться. Перестал видеть во мне только символ зла. Ты начал видеть… форму. А форма обретает детали. — Он паузу. — Или, возможно, я просто устал поддерживать фасад. Это отнимает много сил даже в таком… состоянии. Слово «устал», сказанное им, прозвучало откровением. Волан-де-Морт не уставал. Он горел. Том Реддл… мог устать. — Что ты делаешь, когда не здесь? — спросил Гарри, сам удивляясь своему любопытству. — Существую. Мыслю. Наблюдаю. — Том слегка повернул голову. — Иногда наблюдаю за тобой. Не всегда намеренно. Твои эмоции… яркие. Они создают рябь. Гарри почувствовал, как по щекам разливается легкий жар. Мысль о том, что Том «наблюдает» за ним в моменты слабости, в моменты тоски, была невыносимо смущающей. — Это должно быть скучно. — Напротив. — Том произнес это так тихо, что Гарри едва расслышал. — Это бесконечно интереснее, чем вечное царствование в пустоте. Он встал и медленно подошел к книжному шкафу, проведя пальцами по корешкам. Его движения были плавными, лишенными прежней театральности. Он просто был здесь. В комнате. С ним. — Ты боялся одиночества, Поттер. Но ты никогда не знал истинной, абсолютной изоляции. — Его голос зазвучал отстраненно, как будто он говорил не только с Гарри. — Когда тебя не просто некому услышать, а некому *быть*. Даже врагом. Даже тенью. Я существовал в вакууме собственного величия. И это был самый холодный ад, который можно вообразить. Гарри слушал, затаив дыхание. Это была не исповедь. Это было констатация факта. Но в ней пробивалась трещина, через которую виднелась бездна отчаяния, куда более глубокая, чем его собственная. — А теперь? — прошептал Гарри. Том обернулся. Его глаза встретились с взглядом Гарри. — Теперь есть связь. Теперь есть… отклик. Он сделал шаг от шкафа, затем еще один, пока не оказался рядом с креслом Гарри. Не нависая, не угрожая. Просто… близко. Тепло от него было почти физическим. Гарри не отодвинулся. Сердце забилось чаще, но не от страха. От предвкушения. От странного, запретного любопытства. — Зачем ты мне все это говоришь? — спросил Гарри, глядя снизу вверх на его лицо. Так близко он никогда его не разглядывал. Идеальные черты, бледная кожа, темные глаза, в которых сейчас плясали отблески невидимого пламени. В них не было красного отсвета. Только глубина. — Потому что ты спрашиваешь, — просто ответил Том. — А я устал от монологов. Он медленно протянул руку. Не к Гарри, а к краю пледа, свисавшего с его колен. Кончики его пальцев коснулись грубой шерсти. — И потому что… эта связь работает в обе стороны, Поттер. Твой холод проникает ко мне. А мое… одиночество, должно быть, проникает к тебе. Я чувствую твою тоску. Она на вкус как пепел и сталь. — Он поднял взгляд с пледа на лицо Гарри. — Что чувствуешь ты? Гарри замер. Он прислушался к себе. К тому новому, что поселилось внутри. И понял. — Пустоту, — выдохнул он. — Но не свою. Твою. Она… огромная. Как черная дыра. Она затягивает. Том кивнул, как будто ожидал этого. — Да. Это то, что я носил в себе всегда. С самого начала. Их взгляды были сцеплены. Расстояние между ними измерялось сантиметрами. Гарри чувствовал исходящее от Тома тепло, слышал его ровное, спокойное дыхание, которого, по логике вещей, быть не должно. — Что мы делаем? — снова задал Гарри свой вечный вопрос, но на этот раз в голосе не было паники. Была лишь усталая необходимость понять. — Мы делимся пустотой, — сказал Том. Его рука, лежавшая на пледе, сдвинулась на сантиметр и коснулась тыльной стороны руки Гарри. Прикосновение было легким, как дуновение. Но эффект от него был подобен удару тока. Не болезненному, а вибрирующему, разливающемуся по венам теплом и странной, щекочущей силой. Гарри ахнул. Он не отдернул руку. Он позволил прикосновению быть. — А когда пустота делится на двоих… — продолжил Том, его голос стал низким, почти ласковым, — …она перестает быть пустотой. Она становится пространством. А в пространстве можно что-то построить. Его пальцы легонько сомкнулись вокруг запястья Гарри. Держали нежно, но неотвратимо. Гарри закрыл глаза. Внутри все пело от этого прикосновения. Это было неправильно. Безумно. Опасно. Но это было первое по-настоящему настоящее ощущение за долгие годы. Не память, не сон, не туманное видение. Тепло кожи. Биение пульса под пальцами. Присутствие. — Я не знаю, как это построить, — прошептал он. — Я тоже, — признался Том, и в его голосе впервые прозвучала нота неуверенности, человеческой, хрупкой. — Но у нас есть время. И… больше некуда идти. Ни тебе. Ни мне. Гарри открыл глаза. Том смотрел на него с такой интенсивностью, что казалось, он видит не только его лицо, но и каждую мысль, каждую тень в душе. И медленно, давая ему время отстраниться, Том наклонился ближе. Это не был поцелуй. Это было почти соприкосновение лбов. Их дыхание смешалось. Глаза оставались открытыми. — Таков наш союз, Поттер, — прошептал Том, его губы были так близко, что шевелясь, едва касались кожи Гарри. — Не свет и не тьма. Просто… два осколка, которые нашли друг друга в темноте. Гарри не ответил. Он поднял свою свободную руку и осторожно, будто боясь разбить хрупкую иллюзию, коснулся пальцами виска Тома. Кожа была теплой, живой. Волосы — мягкими. Том закрыл глаза при этом прикосновении, и его лицо на миг исказила гримаса чего-то похожего на боль. На нужду. В этот момент комната, дом, весь мир перестали существовать. Было только это: тепло в ледяной пустоте, прикосновение в царстве одиночества, тихий диалог двух потерянных душ, которые нашли друг в друге странное, извращенное спасение. Когда Том наконец отстранился, его лицо снова стало маской, но глаза горели по-новому. Не холодным интеллектом, а чем-то сжигающим и голодным. — До следующего раза, Гарри, — сказал он, и впервые назвал его по имени. А потом его не стало. Тепло в комнате стало рассеиваться, но на коже Гарри, на его запястье и виске, еще долго оставалось жгучее воспоминание о прикосновении. Он сидел в кресле, глядя на пустое место напротив, и медленно поднес руку к своему виску, к тому месту, которого касался Том. Впервые за много лет он не чувствовал себя одиноким. И это пугало его гораздо больше, чем любое видение или кошмар. Потому что это было реально. Потому что этого ему уже хотелось.