«На распутье судьбы глаза себе завяжи»

Большая стрелка на настенных часах уже давно перевалила за полночь, а сна всё не было. Яркие огни Золотого мига освещали окна высоток в самом её центре, да так ослепительно, что даже плотные шторы не могли скрыть их сияния. Гул оживлённых улиц, казалось, никогда не стихал: весёлая музыка, звонкий смех детей и всех взрослых, прибывших на планету празднеств. От малых до старых все здесь были счастливы, не зная ни забот, ни печали, и именно за это ты влюбилась в эту сторону Пенаконии. Бросила всё и всех, дабы оказаться в сладкой грёзе, которая никогда не заканчивалась. Именно в ней нашла того самого человека, который с первой минуты вашего знакомства засел в глубине твоего сердца, отказываясь его покидать. Одна встреча перевернула и изменила сознание на триста шестьдесят градусов. На крыльях влюблённости вознесла к небесам и провела по самым тайным дорожкам, в тёмных уголках которых украдкой слонялись, с жадностью касались друг друга, желали лишь большего, пока горячие языки боролись за право доминировать, одновременно наслаждаясь фантомным вкусом алкоголя, что оставался на опухших устах также мимолётно, как утренняя роса на траве. Показала, какими яркими красками может играть жизнь, трогая струны души так же мелодично, как стоны вырывались из груди, когда умелые пальцы настройщика касались всех самых потаённых точек на теле, из раза в раз выстраивая ласкающую слух песню, слова которой состояли лишь из его имени. Авантюрин. Так же легко, как в замочную скважину проникает верный ключ, он вошёл в твою жизнь и, словно дверь, распахнул её, завлекая тебя в вихрь своей вечно бурлящей, полной интриг и азарта. Свидания в театрах исключительно на ВИП-местах, поздние ужины в самых лучших ресторанах Пенаконии, поездки с открытым верхом на высоких скоростях, бесчисленные подарки. Он давал, ничего не прося взамен. Ночи, проведённые в его компании, — единственное, что ты добровольно согласилась выжечь клеймом в памяти, чтобы никогда не забыть. Тело твоё, будто выдрессированное, реагировало на каждое его прикосновение и ласку, что он дарил, касаясь губами и подушечками пальцев, твоей покрывшейся мурашками коже. И он ухмылялся этому. Закрывал глаза и вновь льнул, как и ты, теряясь в томлёном омуте, в котором так... правильно переплетались ваши ноги и ладони, крепко сжимаясь в замке под каждым толчком. Под каждым вздохом, делившимся на двоих, он всецело отдавался тебе, забывая о тяготах, что даже в сладких грёзах преследовали. Искусственно созданная реалия, в которой нет ни солнца, ни луны, погружала в сансару, в которой время определялось лишь по настенным часам, что сейчас назойливо тикали. Всем своим вычурным видом, как и вся мебель в квартире, обрамлённые золотом вызывали лишь одно желание — разбить их к чёртовой матери. Разбить и сползти по стене, растечься, точно как их форма. Посмотри на них минутой дольше и сойдешь с ума, провалишься в ночной кошмар, насквозь пропитанный липкой тревогой. Она облепит горло, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть. Останется лишь судорожно хватать воздух ртом, словно рыба, выпрыгнувшая из своего аквариума, в надежде, что это успокоит разбушевавшееся сердцебиение. Но ничто в этой дорогой обители в силах помочь. Некогда весёлый гул сейчас отдавался в ушах не иначе, как рой мух, круживший над головой. Светящимися витринами и неоновыми вывесками любоваться более не хотелось. Удивительно, как быстро всё перевернулось — ютиться на мраморном полу у панорамных окон, открывавших завораживающий вид на центр Золотого мига, некогда было одним из любимых занятий, если компанию не дополнял спутник сердца, справляясь со своими делами допоздна. Сейчас же хотелось всего лишь забиться в угол. В тот, где ни один звук, ни единый проблеск света не достали бы. Мир грёз, в который ты так отчаянно хотела сбежать за лучшей жизнью, свободной и беззаботной, обратился тюрьмой, сковавшей тело блестящими цепями, ярко горящими в свете навеки ночных огней. Отблёскивали и слепили своим сиянием до слёз, что ничем не уступали в их мерцании. Тех слёз, что водопадами стекали на драгоценные браслеты и кольца, подаренные возлюбленным, по которому они и лились. Деньги — последнее, что его волновало, когда дело касалось подарков людям, которыми он дорожил. Ведь знал, что всегда сможет вернуть их в десятикратном размере. Стоит твоему взгляду задержаться на приглянувшейся вещице чуть дольше десяти секунд, и он, не реагируя на протесты, скупает её, даже несмотря на цену. Заставить весь дом твоими любимыми цветами так, что будет сложно пройти через них? Его не нужно просить об этом. Арендовать Лучезарный шпат, чтобы провести ночь вдвоём, наблюдая с высоты птичьего полёта за людьми, которые так забавно суетятся, словно ходики в лабиринтах? Дай ему день — всё устроит; исполнять твои желания по щелчку пальцев — неподдельное удовольствие; видеть твои сияющие глаза — дороже любого выигрыша. Однако самое заветное желание, о котором ты, прямо как сейчас, молила его, он предпочитал не слышать. Как бы сильна его любовь к тебе не была, это выше его сил. Обхватив голову руками, ты прогоняешь навязчивые мысли, стараешься не думать о плохом исходе событий, дожидаясь возвращения Авантюрина домой. Ведь это всё, что ты можешь делать, — сидеть, пока давящая темнота окутывает комнату вместе с тобой; ждать и надеяться, что за непрочитанными сообщениями и звонками стоит лишь разрядившийся телефон, а не что-то похуже. Секунды сменялись минутами, минуты часами… и так до тех пор, пока в половине четвёртого не послышался щелчок открывающейся двери, что так чётко разрезал гробовую тишину. Он вернулся. Аккуратная поступь дорогих туфель, которую ты бы узнала из тысячи, раздалась по покою дома так же тихо, как лепестки хайтана опадают на водную гладь, почти беззвучно и бережно, оставляя за собой круги. Любование тем, как крабовая яблоня опадает, так же завораживающе, как и наблюдение за тем, как лавандовые глаза любимого загораются огнём, стоит ему зайти с головой в омут азарта. Азарта, что каждый раз так сильно дурманит, заставляя возжелать лишь большего, большего и большего, в конечном итоге оставив за собой изъедающее опустошение, которое никогда не коснётся его карманов. Они-то у картёжника всегда будут полны. Новый день, новая ставка, новый выигрыш. Только какой ценой? Проворные пальцы рук, которых тремор отпускал лишь в стенах родного дома, сейчас дрожали крупнее, чем в игорном доме. Не в силах уняться, Авантюрин выронил ключи, а звук лязга прошелся по всему дому, точно раскат грома в ясный день. Однако ни единого проблеска, будь то лампы или света от телевизора, он не увидел. Это позволило предположить, что ты уже спишь. Так было бы лучше. Лучше для вас обоих. Авантюрину бы не пришлось придумывать очередное оправдание столь позднему приходу, а тебе — включать заезженную пластинку, которая резала его слух хуже ногтя, царапающего доску, каждый божий раз выводя из себя. Сжимая ладони в кулаки до кровавых отметин, что оставались алыми полумесяцами от впившихся в кожу ногтей, Авантюрин прошёл вглубь дома, что-то тихо бормоча под нос. Громкое сердцебиение в его груди оглушало слух; кислорода, казалось, становилось всё меньше; кромешная тьма гостиной ничем не помогала. Ему нужен был глоток свежего воздуха, глоток воды, глоток чего угодно, что приземлило бы его воспалённое сознание и охладило горящее тело, по спине которого стекал холодный пот. Да, возможно, ледяной душ будет лучшей идеей. Резко озарившаяся светом гостиная – последнее, чего он ожидал. И совсем не то, что хотел увидеть. Допрос, проигнорированные обещания, обвинения, слёзы, ругань — Авантюрин знал, что будет дальше и совсем не хотел переживать этот сценарий снова. Только не сейчас, когда он так близок к нервному срыву. Но преуспел бы он как «картёжник», не умей держать свои эмоции в узде, показывая оппоненту лишь покерфейс? Поэтому, вновь надев на себя беспечный образ, он продолжил играть, как это делал каждый вечер. Всё или ничего. — Золотко, ты чего не спишь? Уже половина четвёртого... – будто бы всё в порядке вещей, прощебетал он, стараясь скрыть за маской недотёпы рвущуюся наружу нервозность. Одного вида твоих опухших глаз хватило, чтобы ощущение тошноты усилилось. Авантюрин прекрасно знал, что причиной твоих слёз был он сам, но решил сделать вид, что не замечает этого. Он подошёл к дивану и, усевшись на журнальный столик напротив, занёс руку, чтобы убрать с твоего лица мешающие пряди, как вдруг получил шлепок. Резкий, грубый, неожиданный. Заставивший его на долю секунды замереть. Внутри маленького Какаваши что-то разбилось. Но он быстро вернулся в своё привычное состояние. — Вот именно, Авантюрин, — сквозь ком в горле вымолвила ты, стараясь звучать как можно спокойнее. Хотя обращение по имени ничего хорошего не сулило. Обычно для тебя он был «любимым», «милым», «дорогим», и только в редких случаях ты обращалась к нему «Авантюрин» и «Какаваша». — Половина четвёртого. Ты опять был в казино? Нервный смешок, плавно переходящий в наигранный, эхом разнёсся по квартире. Глаза его метались на что угодно, лишь бы не встречаться с тобой. Ведь один взгляд — и он проиграет. — Я же обещал, что буду реже посещать все эти заведения, — с тяжёлым вздохом он встал и ушёл на кухню, до крови сжимая ладони. Ушёл как от тебя подальше, на безопасную дистанцию, так и от ответа, быстро сменяя тему. — Я был на работе, сегодня всю ночь с бумагами возился. Кстати! Ты же помнишь Звёздный экспресс? Они прилетят на Пенаконию по случаю открытия школы... — Тебя не было на работе, — не дав договорить, резко перебила ты его и встала с дивана, подходя к кухонному островку. — И где же я, по-твоему, был? — Авантюрин хмыкнул и повернулся к тебе лицом. Одной рукой он крепко сжимал мраморную столешницу, другой до белизны суставов вцепился в стакан, жадно лакая холодную воду из-под крана. — Я звонила Топаз. Тебя там не было. — Голос предательски дрожал, но своей грубости не терял. — Так что прекрати мне врать! — Не выдержав наглого вранья прямо в лицо, ты смахнула с поверхности уже остывший ужин, который вы должны были разделить на двоих. Заботится о посуде, что вдребезги разбилась, столкнувшись с кафелем, было некогда. Трезвость ума заслонила собой злость и обида. — Ты обещал, что больше не будешь играть в этом месяце! Что не... — У нас что, проблемы с деньгами? — Авантюрин прервал разгневанную тираду своим любимым вопросом. Как бы он ни пытался сдерживать себя, вздымающаяся грудь, учащённое дыхание и сжатые в кулаки руки заставили его маску расколоться и с громким звоном упасть. Одна и та же пластинка играла уже на протяжении полугода, а избавиться он от неё никак не мог. Так и не допив, он замахнулся и бросил стакан в окно, окропляя его водой. Она стекала по стеклу, точно как слёзы по твоим щекам. — Ты голодаешь? У тебя нет крыши над головой, м? Или, может, ты ходишь в одном тряпье? Я хоть раз заставил тебя испытывать дискомфорт от нехватки кредитов? Заставлял бедствовать? Или, быть может, ограничивал тебя в чём-то, м? — Да когда ты уже поймешь, что мне нет дела до твоих денег?! — Голос предательски сорвался на крик, и ты в очередной раз выставила себя в глазах Авантюрина эмоционально нестабильной истеричкой. Десятки разговоров об одном и том же, но, казалось, он отказывался слышать тебя. Он просто слушал — не более, никогда глубже. Только не тогда, когда речь заходила о его зависимости. Каждый его поход в казино сопровождался всплеском эндорфина, что был подобен самому сильному оргазму: заставлял тело содрогаться в предвкушении желанной разрядки, а после опустошал, оставляя в полном одиночестве, ведь в такие моменты, будь он в комнате с сотней людей, он всё равно никого бы не услышал — один лишь гул небытия. Несмотря на последствия, он каждый раз, словно побитая шавка, возвращался к руке, что так щедро кормила его, засовывая в съестные подачки куски лезвия. Авантюрин просто не мог уйти от неё. Воодушевлённый скорой победой, он чувствовал себя на вершине мира, парящей в небесах птицей. Одно лишь было забавно: только в такие моменты он чувствовал себя хозяином собственной жизни. Он больше не раб, прислуживающий зажравшимся богачам; не подстилка для их ног; не тот смазливый юнец, которого можно было взять силой и сделать всё то, что до сих пор заставляло его просыпаться по ночам в холодном поту, дрожащими руками прикасаясь к выжженному клейму на шее. Сейчас некогда маленький мальчик по имени Какаваша был одним из десяти каменных сердец, в чьих руках собрана огромная власть не над одной планетой. Он из прошлого и он в настоящем — два разных человека. Но призраки давних времён до сих пор навещали его и смеялись прямо в лицо. Любить он собственную жизнь так и не научился. Именно поэтому так беззаботно ставил её на кон и срывал большой куш. Его ставки всегда заставляли сидящих поодаль игроков раскрывать глаза в шоке, переглядываться и задаваться немым вопросом: «Не подводит ли их слух? Глупец он, потерявший разум в погоне за азартом, или самоуверенный храбрец, за спиной у которого стоит госпожа Удача?» — Оглядывать комнату с до жути милой улыбкой, заранее зная, что выиграть никому из них не суждено, ведал лишь Авантюрин. Любимец Треокой Гаятры забирал их удачу, без каких-либо зазрений совести и присваивал её себе. Вальяжно закидывая ноги на круглый стол, он оглядывал сидящих в начале игры с уже победной улыбкой. Ведь иначе и быть не могло. Но только он получал желаемое, эффект наркотика под названием "лудка" исчезал, оставляя его наедине с собой. Ничто, кроме выигрыша, не могло принести столь ярких и будоражащих нутро эмоций. Внутри себя он чувствовал лишь огромную чёрную дыру, голод которой можно было утолить лишь очередной ставкой. Даже в стенах дома он находил способ воссоздать жалкое подобие игорного дома — онлайн казино, настольные игры. Казалось бы, детские забавы, однако и в них он делал совсем не детские ставки. Все его мысли и разговоры были лишь о деньгах. И сколько бы раз ты не говорила, что это переходит все здоровые границы, Авантюрин раздражённо отмахивался и отвечал: «Я знаю, что делаю». И чем чаще он играл, тем больше терял здравый рассудок. Та радость и лёгкость в ваших отношениях, которая зародилась в самом их начале, засохла так же быстро, как слезы на увядших цветах. Авантюрин перестал видеть смысл во всём, что не приносило ему дохода и азарта, но всё равно держался за тебя, несмотря на ссоры и крики, звучавшие в доме чаще, чем смех. Все твои переживания воспринимал в штыки, отказываясь понимать и смотреть на всю трагичность ситуации с твоей стороны. Единственная игра, в которую он с тобой вступал, — молчанка. Словно маленький ребенок, Какаваша обижался и замыкался в себе, капризничал, ломал вдребезги мебель, выплёскивая эмоции, и молча уходил из дома. Куда именно — ты не знала, но возвращался он лишь глубокой ночью, пьяный и уверенный в том, что ты уже спишь. Прижимался со спины и, крепко обнимая, зарывался лицом в твои волосы, которые вскоре становились влажными от пролитых слёз, до боли поджав губы. По ком или по чём он их лил — знал только он один. Каждый его судорожный всхлип ты отчётливо ощущала всем телом, и от этого сердце болело еще сильнее. Не зная, что на самом деле ты бодрствуешь, Какаваша льнул к тебе, словно маленький ребёнок. Цеплялся за шелковую ночнушку, ища в твоём тепле безмолвное утешение. Для него не имело значение, ответишь ты на его отчаянную попытку получить ласку или нет. Одного лишь твоего присутствия подле было достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности. Чувствовать, что он не один. И как бы сильно зависимость Авантюрина не сказывалась на ваших отношениях, ты никогда бы не смогла найти в себе силы оставить его. Ведь каждый раз, когда он засыпал с мокрыми щеками, ты поворачивалась к нему лицом и, прижав к своей груди, словно мать дитя, смахивала слёзы, целовала макушку, в то время как собственные вот-вот грозились пролиться на пшеничные локоны. А на утро, будто бы ночью ничего не было, жизнь принимала прежний ритм. Первые часы после пробуждения — единственное время, когда груз гнетущих мыслей не успевал упасть на плечи Какаваши; время, когда он мог с искренней улыбкой притянуть тебя к себе, покрывая оголенные плечи нежными поцелуями, которые, казалось, несли в себе невысказанные вслух извинения. Если бы только это время длилось вечно... Возможно, тогда бы не было этой ссоры, в конце которой ты ушла в спальню, хлопая дверью и скатываясь за ней на пол в немом крике, свято божась больше никогда не поднимать эту чертову тему. Возможно, тогда бы Авантюрин последовал твоему примеру: не хлопнул бы дверью ванной комнаты и не закрыл её на замок, чтобы в одиночестве пережить нахлынувшую волной паническую атаку и до крови разодрать клеймо на шее. Возможно, тогда бы, несколькими часами ранее во время "прихода", отравленный кайфом от предстоящего выигрыша он не поставил тебя на кон в качестве ставки. Впервые за долгие годы его сердце болезненно замирало с каждым ходом крупье, когда тот открывал свои карты. И только тогда, когда осознание происходящего ударило по нему током, Авантюрин понял, что зашёл слишком далеко. Маска невозмутимости с присущей ей самоуверенной ухмылкой трескалась так же быстро, как его сердце пропускало удары. Руки до треска сжимали фишки, дышать становилось всё труднее, а дорогой галстук, обвивающий шею, ощущался не иначе, как цепь, которая когда-то душила его, изо дня в день напоминая о его ничтожности. Впервые в жизни баловень фортуны испытал страх, что дарованное богиней благословение развеется, как туман по утру, и оставит его лишь с тем, чем был так сильно одержим, отняв то, чем так сильно дорожил. И, видимо, Гаятра и вправду услышала его молитвы, в очередной раз вложив в него частицу удачи, ведь ты до сих пор с ним. За несколькими стенами, разделявшими вас, но всё равно с ним. Как обычно: лежала на вашей кровати, накрывшись с головой одеялом, и плакала, пока усталость не сомкнула твои веки, погрузив в крепкий сон. И только тогда, когда плач стих, а комнату не наполняло ничего, кроме тихого сопения, Какаваша вошёл в неё. С красными от слез глазами и разодранной шеей он вновь уткнулся в твои волосы носом и тихо всхлипывал. Дрожащим телом прижался к тебе, но прикасаться не смел — наказывал себя. Даже несмотря на низкую в комнате температуру, он запрещал себе укрыться от холода под одним с тобой одеялом, считая, что быть к тебе так близко и обнимать, просто не достоин. Так Авантюрин и провёл ночь: дрожал от холода и со слезами на глазах клялся то ли тебе, то ли самому себе, что это был последний раз. И каждый раз как в первый.