Твоя пряность

— И... мотор! — громкий щелчок знаменует начало сцены. Разум мгновенно пустеет от мыслей, которые заполняли его весь день до этого. Сейчас в нём царит блаженная тишина, пока всё внимание актёра сосредоточено на игре. Медленный, мелодичный голос его партнера по сцене наполняет пространство. Хочется закрыть глаза и насладиться мгновением — что он и позволяет себе, коротко выдыхая. Образ же парня проникает в его разум даже сквозь закрытые веки — преследуя его также, как и его персонажа. Текст песни наполняет его вены, разносится как наркотик в крови, пока он не начинает дышать раздирающим, поглощающим смыслом, что таит в себе их взаимодействие. Он вспоминает показанные им ранее раскадровки, думает о том, что увидят зрители по ту сторону экрана, и чувствует, как тоска наполняет его существо. Наконец он получает свой сигнал. Каблуки его ботинок едва слышно стучат о пол студии, когда он идёт вперед, к микрофону, так невинно стоящему перед ним, словно сцена не будет разбивать сердца миллионов. Руки почти невесомо касаются его, прежде чем крепко сжать. Голос ровен и тверд, когда строчки истекают из него наружу, дополняя его партнера. Думает о своём персонаже, позволяет ему проникнуть под кожу, также глубоко, как его собственная любовь. Голос повышается в нужный момент, и он замечает, как режиссер довольно кивает. В прошлый раз здесь он сорвался, но сейчас всё прошло отлично. Хочется взглянуть на другого парня, но не позволяет себе. Знает, как тот должен выглядеть в этот момент: тусклый, унылый взгляд направленный в пол. Голос другого снова наполняет пространство. Дождь наконец пустили, так что теперь он неприятно бьет их по головам, с большим успехом добавляя эффектности сцене, от которой вот-вот сердце разобьется и у самого актера. Наконец, наступает финальный аккорд. Он поворачивает голову и смотрит на своего партнера, такого лишенного света и искры жизни, что сердце сжимается где-то глубоко в груди. Он хмурится всего на мгновение и отпускает микрофон, наслаждаясь звуком того, как тот с грохотом падает позади. Уверенные шаги несут его вперед. Другой оборачивается на него, глаза его удивленно расширяются, когда холодные руки хватают его лицо. Хочется быть нежным, но сцена не предполагает того, поэтому он грубо притягивает парня к себе и целует, изливая всю тоску, отчаяние и любовь, настолько глубокую, что чувствует даже актер. А потом… руки его сжимают чужую шею так, как он знает (как он убедился, что запомнил наверняка), безопасно. Ни следа не останется на бледной коже после конца съемок. Мгновение, кажущееся вечностью — и искуственная кровь пачкает изящный белый костюм, а сам он искусно дёргается, но хватки не ослабляет. Лишь немногим позже он позволяет себе слабый, последний нежный поцелуй в сухие обкусанные губы. И падает. — Снято! — Господи, Иван, а ты всё лучше и лучше, — смеется его напарник и всё ещё звучит немного потрепано. Рука его холодна, когда Иван хватает её и встает на ноги, вода стекает с него и оставляет неприятное чувство холода на коже. Рядом тут же оказывается съемочная команда, окружая их с двух сторон, пока прошедшая сцена проверяется опытными глазами. — Ты и сам неплох, я почти поверил, что ты не играешь, Тилл! — он довольно отвечает, пока с него стягивают прилипший пиджак. Сверху тут же оказывается теплое одеяло, приятно согревающее тело, что начинает дрожать. — Перерыв 10 минут! Иван, в гримёрку. Он бросает тоскливый взгляд на партнера, так жажда их разговоров после сцен, но постоянно вынужденный избегать их, но Тилл лишь усмехается и машет рукой, прогоняя его. — Злой ты, — дуется Иван и спешит сменить рубашку на чистую. И никогда, кроме сцен с Тиллом, он не переодевался так быстро, спеша обратно, как потерянный щенок к своему хозяину, виляя хвостом. А Тилл неизменно смеётся и отталкивает его, холодного и всё ещё слегка мокрого, от себя. И прежде, чем Иван успеет надуться, на нём поплотнее закутывают одеяло, пока он не сможет пошевелить руками. — Грейся, дурак. Съемочная команда бегает вокруг: убирает сцену, готовит новую кровь для финального действия и настраивает свет. Иван не может заставить себя сосредоточить на них внимание больше, чем на пару мгновений. Тилл перед ним — уставившийся в сценарий, хмурый, но такой яркий — завораживает, заставляет дыхание замереть глубоко в груди. Зеленые глаза, так и манящие погрузиться в свой мир, поднимаются на него после задушенного звука, который он не смог сдержать. Иван думает, что ему стоило бы смущаться, но он не может заставить себя, не с тем, как чарующе выглядит Тилл. Не с тем, как волосы его липнут ко лбу от искусственного дождя, а язык всё смачивает губы, покусанные от его ужасной привычки. Иван поднимает глаза, когда осознает, что смотрел на чужие губы непозволительно долго. Тилл усмехается, когда ловит его взгляд. Наверняка он покраснел. — Мы не на сцене, знаешь, — лукаво шепчет Тилл и наклоняется ближе. Иван отдаленной частью своего сознания понимает, что следует за его движением, так что расстояние между ними сокращается всё сильнее. — Репетиция никогда не будет лишней, — заставляет он себя выдохнуть, почти боясь оторвать взгляд. — Умные мысли, — молвят чужие губы и остаются слегка приоткрытыми. — Иван, Тилл, хватит этого кокетства на рабочем месте! Сейчас сокращу вам перерыв и сразу работать пойдете! Иван дуется, пока Тилл смеется, сверкая глазами. — Может, нам и стоит вернуться к работе, а? Хоть одна приятная сцена там точно есть, — улыбается Тилл. — Я не поранил тебе шею? — резко вспоминает Иван и чувствует, как стресс возвращается к нему десятикратно. Тилл лишь отмахивается от него, пожимая плечами. — Идеально, как всегда. А Ивану остается гадать, имеет Тилл ввиду его действия или нечто другое.

***

Несмотря ни на что, отыгрывать своего персонажа не становится легче, чем чаще он это делает. Видеть напротив себя Тилла — уставшего, принимающего свою смерть — потрясает его до глубины души каждый раз. Благо, их съемки обычно не занимают достаточно много времени, чтобы Иван чувствовал себя совсем выжатым. Объятия с партнером в конце дня определенно помогают снять определенный уровень напряжения, а дни, когда они плечом к плечу отправляются в хороший ресторан, расслабляют ещё сильнее. С выхода предыдущих эпизодов их стали узнавать на улице в разы чаще. Предыдущие картины обоих парней пользовались успехом, но никогда настолько сильно, чтобы доставлять дискомфорт. Сейчас планка неуклонно повышается, чем популярнее становятся выходящие эпизоды, но Иван должен признать, что с нетерпением ждет того, что будет после выхода шестого. Сейчас он наслаждается тем, что к нему не подходят люди с покрасневшими от слёз глазами (пока нет), но их слова о трогательности Black Sorrow действительно заставляют его ценить прошедшие съемки. К Тиллу подходят чаще, стоит заметить, но особенно забавно, когда узнают их обоих. Иван наслаждается игрой в то, считает ли подошедший человек их персонажей парой или нет (а если считает, будет ли он упоминать об этом актёрам). На этот раз их путь до ресторана проходит на удивление гладко, почти без остановок на фанатов. Тилл дуется, но Иван знает, что он в равной степени доволен покоем и популярностью. Сегодня их выбор пар на мексиканское заведение, где играет ненавязчивая, но достаточно приятная слуху музыка, так что они оба довольные выбирают место с видом на город, удобно скрытые за высокими спинками мягких кресел. Тилл берёт себе фахитос, да просит сделать его поострее, а Иван ужасается тому, как вкусовые рецепторы другого парня ещё функционируют. Сам же он ограничивается классической кесадильей. На десерт они берут чуррос — жареные полоски заварного теста с шоколадным соусом, который и заставил Ивана попробовать их. Тилл отмахивается и вместо этого выбирает им напитки, которые Иван совершенно прослушал, поэтому всё, что ему остается — довериться другому. — Итак, совсем немного, и мы станем знаменитыми! — ухмыляется Тилл, глядя ему в глаза. Иван бы отвернулся, да не может заставить себя отвести взгляда. — Мы уже знаменитые, Тилл, — напоминает он нежно, — должен ли я напомнить, что это не первая твоя работа? — Да, но это первая, которая так выстрелила. И я знаю, что для тебя всё также, — добавляет парень, наклоняясь ближе. Иван начинает полагать, что сесть рядом, а не друг напротив друга, было ошибкой с его стороны. Но он размышляет, что будь у него возможность, он сделал бы так снова. Видеть, как в полутьме ресторана загораются глаза Тилла стоит всего. Не стоит гадать, что влюбленность Ивана глупо похожа на его персонажа — глубокая, отчаянная и тихая. Он не дает другому знаков, кроме их флирта, который с таким же успехом мог бы быть дружеским, не напрягает того и не пытается что-либо предпринять. Иван вполне доволен тем, что может наблюдать со стороны за своим возлюбленным. Видеть, как он смеется, как сверкают его глаза от широкой улыбки, слышать, как восторженно он рассказывает о своем новом увлечении, заставляет его мечтательно вздыхать, как принцессу, заточенную в башне, но это наполнено скорее сладкой, чем горестной тоской. Иметь возможность целовать его, пусть это будет в рамках прощания их персонажей перед гибелью одного — достаточно для него, но даже так, он счастливо продолжал бы жить и без такого интимного взаимодействия. Тилл — яркая звезда в его жизни, и иметь его в качестве друга ценно так, как невозможно описать. — Не могу дождаться, когда мир увидит этот эпизод! — возвращает Ивана в реальность голос его возлюбленного, — ты можешь себе представить, какие эмоции будут у всех? — Мы сможем принимать ванны в их слезах, — улыбается он и наслаждается громким, счастливым смехом другого. — Точно! Они замолкают на мгновение, достаточно, чтобы иметь возможность перевести дух. — Куда ты после этой работы? — спокойно спрашивает Тилл, откидываясь на спинку кресла. А Иван может лишь пожимать плечами. Туда, куда и ты, хотел бы он сказать, но даже для их дружеского, совершенно несерьезного флирта, это кажется слишком эмоциональным. — Полагаю, посмотрю, какие роли будут предлагать, — размышляет вместо этого, — думаю навестить семью на пару дней, не видел их, кажется, пару лет уже. — А я думал, я твоя семья, — ухмыляется Тилл, но Иван видит искру понимания в его глаза, одобряющий кивок, так что и не думает обижаться. — А что, хочешь поехать со мной? — предлагает он кокетливо и наблюдает, как чужие глаза прикрываются на мгновение, огонь тлеет в глубине. Тилл смотрит на него, задумчиво, почти вопрошающе, но ничего не говорит. А Иван и не ждал, поэтому улыбка на его губах не дрогнет. — Что насчет тебя? — спрашивает он, как только официант приносит им на подносе блюда. — Думаю, поищу что-нибудь юмористическое, — задумчиво отвечает Тилл, — эта роль слишком серьезная. Нужно немного расслабиться. Может даже романтику поищу, как думаешь? Тон его звучит странно, почти вызывающе, но Иван лишь нежно качает головой, никогда не желая предполагать того, чего обычно нет. — Думаю, тебе подойдет. Ваша с Мизи односторонняя любовь хороша, но я бы посмотрел тебя в полном вооружении. — Неужели? Тилл вновь наклоняется к нему, почти оказываясь ниже. Голос его падает, да так, что Иван мог бы назвать его соблазняющим, имей он чуть больше уверенности. — Конечно. Ешь, пока не остыло. На мгновение они замолкают, чтобы насладиться едой. Иван старается не смотреть на Тилла не потому, что это будет слишком возбуждать его, как пишут их фанаты в особенно поразительных работах, а потому что он не уверен, сможет ли он спокойно наблюдать за пытками неживых продуктов в прямом эфире, да ещё и такой острой, что он почти физически ощущает жар от специй. Его же кесадилья достаточно пряная, чтобы заставлять его пару раз неуверенно выдыхать, но не желая вырвать себе слизистую в попытке глотнуть холодного ветерка. У Тилла таких проблем явно нет, если судить по довольным звукам, которые тот издает при соприкосновении мяса с его языком. Иван делает глоток того, что заказал им Тилл и с приятным удивлением узнает чичу, вкус которой разливается на языке, приятно успокаивая пряность кесадильи. Рядом его напарник недовольно ворчит, что они не чокнулись, но Иван лишь небрежно отмахивается от него, возвращая его внимание к еде. Пару глотков спустя он довольно выдыхает и опускается на сиденье. — Тебе нравится пара твоего персонажа с Мизи? — спрашивает он задумчиво у Тилла, который замирает, чтобы поглядеть на него вопросительно, — просто никак не могу избавиться от мысли, что это достаточно грустные персонажи. Причем все из них, не находишь? Мизи с Суа, и те, что были влюблены, не продлились долго, потому что… — Ага, — прерывает его Тилл, понимающе кивнув, — но если ты спросишь меня, то ответ нет, с Мизи совсем не то. Начиная с того, что я просто по сути возношу её в абсолют как богиню, хотя таковой она не является, заканчивая тем, что это не взаимно. А это грустно. К тому же… Он замолкает на какое-то мгновение, чтобы сделать глоток собственной чичи, и гордо кивает. — К тому же, — подбадривает Иван, когда другой замолкает подозрительно надолго. — К тому же, в современное время слишком мало показанных на экране отношений девушек. Меня вполне устраивает Мизи и Суа. Даже если они трагичные. — Как и наши, не так ли? — улыбается Иван и лишь позже осознает, как двусмысленно это звучало. В конце концов, с его точки зрения, это всё ещё трагично. Тилл смотрит на него задумчиво и как-то осторожно, но медленно кивает. — Действительно. Заканчивают они обед, который является скорее ужином, который представляет из себя два укуса Тилла в тишине, оставляя чичу. Иван задумчиво смотрит на неё, но не может заставить себя сделать ещё глоток. У Тилла таких проблем явно нет, но он воздерживается в его присутствии, за что Иван, несомненно, благодарен. Они расплачиваются за ужин, деля счет пополам, и оставляют щедрые чаевые официантке, которая кивает им на прощание. К этому времени на улице уже стемнело и стало заметно прохладнее, так что Иван вынужден даже поежиться от бросающегося в лицо ветра. Тиллу рядом с ним не лучше, но свежий воздух прогоняет едва заметное опьянение, которое начало появляться от напитка. Два парня идут плечом к плечу вдоль магазинов и ресторанов, от которых на улицу исходит приятное свечение, и тишина между ними комфортная, несмотря на тяжелый разговор ранее. Постепенно они вновь начинают общаться, но теперь это наполнено не работой и их персонажами, а ими самими, и ощущается это как что-то теплое, как что-то родное. — Мама всегда замечала, как я увлекаюсь пением, поэтому был вопрос времени, когда она сделала бы что-то с этим. Так что я оказался в музыкальной школе. Ненавидел это. — Неужели? — смеется Иван и вполне может представить, как маленький Тилл упрямо скрещивает руки на груди перед учительницей, отказываясь выполнять её указания. — Ага. Ненавидел правила и думал, что знаю лучше всех. Спасибо учительнице, что она была святой женщиной с соответствующим терпением и смогла что-то сделать из меня. — Такая женщина нужна и сейчас для работы с тобой, — широко улыбается Иван и уворачивается от чужого кулака, даже если глаза его обладателя сияют весельем. — Неужели? И это я слышу от самого лучшего своего партнера? — ухмыляется Тилл. — Давай, пытайся задобрить меня, я вижу этот прием издалека! — Черт, ты раскусил меня, — смеется он. Как только они успокаиваются и подходят ближе друг к другу, Тилл всё же бьет ему подзатыльник, а Ивану остается ворчать. Постепенно улица, наполненная магазинами и ресторанами, перетекает в набережную, где становится лишь холоднее, но вид настолько прекрасен, настолько завораживает, что ни один из парней не жалуется и продолжает идти вперёд. Свет фонарей падает на водную гладь и удивительным образом сверкает на ней, создавая причудливые узоры. Тилл с Иваном останавливаются у забора, чтобы полюбоваться открывающимся видом. Мурашки бегут по телу от холода, но всё это не имеет значения, когда кажется, что сами они являются лишь маленькой точкой в целой вселенной. — Знаешь, — тихо, почти секретно, начинает Тилл. Иван поворачивается к нему, хотя другой продолжает упорно смотреть на воду, словно нервничает перед тем, что собирается сказать. Однако Иван не может обратить на это внимание, не с тем, как чарующе выглядит Тилл в свете едва видного солнца, пока лишь бледный фонарь освещает его лицо, делает его почти неземным в желании коснуться чего-то божественного. Он заставляет себя сосредоточиться. — Я матери все уши растрепал о том, какой у меня хороший напарник по съемкам, так что… Если бы ты хотел, она не против… Да что не против-то, она жаждет увидеться с тобой. И если это то, о чем переживал Тилл, то совершенно зря, потому что Иван чувствует, как восторг загорается в каждой клеточке его тела. Он касается чужого плеча и уверенно сжимает его, побуждая посмотреть на себя. Тилл поднимает голову, но смотрит скорее на щеку Ивана — он не против, потому что это значит, что его улыбку видно. — Конечно, я не против, Тилл, — тихо, драгоценно отвечает он, — я и сам буду в восторге от встречи с ней. Мгновение между ними царит тишина, которую никто не хочет нарушать. Щеки Тилла краснеют по необъяснимой (очень объяснимой, но он не хочет надеяться) причине, а глаза наконец встречаются с собственными Ивана. — Знаешь… И снова замолкает, а предвкушение так и горит в Иване. Он не может остановить улыбку, которая становится лишь больше. А Тилл краснеет всё сильнее, глядя на него завороженно, словно не может отвести глаза, как бы не хотел. — Да? — Иван отвечает, едва ли больше, чем вздох. — Если бы ты не был против… Я бы очень, очень хотел тебя поцеловать сейчас. Сказать, что Иван словно вознёсся прямо сейчас — значит не сказать ничего. Будь его воля — он бы станцевал прямо сейчас, закричал бы на весь мир о своем неописуемом счастье, но ограничивается лишь тем, что наклоняется ближе и только губы его формируют «да», как чужие тут же накрывают их. Поцелуй холодный, окруженный кусающимся ветром, но идеальным его делает то, что это Тилл, который обратил внимание на Ивана, несмотря на то, что тот вполне был доволен хранить эти чувства в тайне. Получить ответ сейчас кажется подарком, о котором он не смел мечтать даже в самых тайных фантазиях. И несмотря на холод вокруг, его сердце бьётся с такой силой, что зима могла бы никогда не прийти — так ему тепло. Слово «восторг» не способно описать глубину его эмоций в полной мере, не с тем, как он почти дрожит от счастья теперь, когда его руки могут коснуться чужих плеч в собственническом положении, спуститься вниз и обхватить талию, притягивая Тилла к себе и наслаждаться его вздохами. — Даже лучше, чем я представлял, — выдыхает Тилл, как только сумел отстраниться. Глаза его сияют любовью, которая наверняка соответствует Ивану. Тилл смотрит на него и не может удержаться от клюющих, быстрых поцелуев, которые оставляют их обоих смеяться. И может быть, их история не такая уж трагичная, в конце концов.