Я тебя никому не отдам...

Я тебя никому не отдам,

Я дышать без тебя перестану,

Даже если однажды устану,

Я тебя никому не отдам.

Я тебя никому не отдам,

Даже если полмира сплотится,

И придется мне всем поплатиться,

Всё равно я тебя не отдам.

Я тебя никому не отдам,

Без тебя я ночами тоскую,

И у всех я тебя отвоюю,

Я тебя никому не отдам.

Я тебя никому не отдам,

Даже если придется проститься,

И беда вдруг в окно постучится,

Всё равно я тебя не отдам...

POV Владимир В любом из нас есть свет и тьма, ангел на правом плече, бес на левом, и каждый нашептывает свою истину, свою правду в бесконечной борьбе друг с другом с самого начала времён. Я ведь действительно хотел поступить красиво и благородно, отдать Анне вольную, написанную отцом при жизни, в благодарность за ее помощь при попытке предводителя уездного дворянства Андрея Платоновича арестовать меня за убийство родного отца. Но «чудесная» картина, которую мне пришлось лицезреть, а именно страстный поцелуй Михаила и Анны на диванчике в гостиной, свела все эти благородные порывы на нет. Ревность, всегда дремлющая в моей душе, мигом проснулась, из тлеющих углей под порывом душевной боли вспыхнуло яркое пламя, моментально разлившееся по моим венам жгучей агонией, выжигающее меня изнутри дотла. В порыве этой черной огненной ревности хотелось разрушать всё вокруг себя до мертвой выжженной земли, до серого пепла, до черной золы, тьма до краев заполнила собой всё мое существо, колыхалась в углах библиотеки и за окном, где холодный хмурый осенний вечер превращался в долгую ночь. Ночная тьма окутала собой поместье, Двугорское, весь мир и мою грешную душу, поглотив свет… Отца больше нет, и теперь усадьба, земли, крепостные и столичный особняк на Фонтанке принадлежат мне одному, разумеется, я понимал, что однажды это произойдет, никто не вечен, но всё случилось слишком неожиданно и страшно, отца убили, неизвестный отравитель подсыпал яд в любимый отцом бренди. Сидя в расстегнутом черном сюртуке за письменным столом в кресле хозяина имения с высокой резной спинкой, я поднес свернутую в трубочку вольную Анны, недавно отданную мне плутом-управляющим, к горящей свече в одиночном бронзовом канделябре, собираясь сжечь ее к чертовой матери. И в ту же самую секунду я услышал из-за спины негромкий голос отца, который не мог перепутать ни с чьим другим: - Ты уверен, что поступаешь правильно?.. – от неожиданности я убрал вольную от огня, а отец продолжил говорить. – Ты освободишь Анну?.. Это была моя последняя воля… - Отец, теперь я – хозяин Анны, а не вы… - ответил я с вольной в руках, не оборачиваясь и всё еще не очень веря в реальность беседы с умершим человеком, хотя в христианстве и считается, что после смерти тела душа еще девять дней остается в доме, где он жил. - Я допустил ошибку, не написав вольную раньше… Володя, почему она до сих пор крепостная?.. – с укором произнес остающийся невидимым мне собеседник. Тогда, бросив сверток вольной на стол, я поднялся с кресла, дабы убедиться в некой реальности происходящего, и увидел отца в сером сюртуке с трубкой в руках, сидящего в одном из двух кресел около журнального столика. - Даже после смерти ты говоришь о ней, защищаешь ее… Разве это не достаточный ответ на твой вопрос?.. – с невольной горечью изрек я, подойдя ко второму креслу и положив ладони на его спинку, при жизни отец просто обожал свою крепостную воспитанницу, но оставался равнодушным ко мне. - Ты злишься на меня, а мстишь ей… Анна ни в чем не виновата перед тобой… Я не делил любви между вами и очень любил вас обоих… Она могла бы стать тебе сестрой… - возразил мне отец, словно прочитав мои собственные мысли. Вот только Анна не может быть мне сестрой уже хотя бы потому, что меня притягивает к ней физически. Не так давно в нашем столичном особняке я едва удержался, чтобы не прикоснуться к ней, не провести ладонью по ее руке от плеча к локтю, не притянуть желанную женщину к себе, дабы ощутить живое тепло ее женственного тела, вдохнуть запах нежной девичьей кожи. Лишь мысль о том, что отцовская воспитанница в отвращении отшатнется от меня, как от чумного, остановила от желаемого… - А ты спросил у меня, нужна мне сестра или нет?.. Ты вообще хоть раз поинтересовался, что я обо всем этом думаю?.. – невольно повысив голос из-за накатившего приливной волной гнева от абсурдности всей этой ситуации, когда крепостную выдают за дворянку, промолвил я и глубоко вдохнул в попытке более-менее успокоиться. - Ты наказываешь себя, а не ее… - резюмировал отец, и я невольно мысленно усмехнулся, вот уж действительно, Анна – моё наказание, ее присутствие в этом доме с самого детства отравляло мою жизнь. - Я не понимаю, о чем вы… – обойдя кресло и опустившись в него, выдохнул я с явственно ощутимой горечью на кончике языка, это совсем не та тема, в кою мне хотелось бы углубляться и будоражить откровенно горчащие воспоминания из прошлого. - Володя, пока ты не дашь Анне вольную, ты будешь заложником своей обиды и ненависти… Как только ты освободишь ее, ты освободишься сам… - заключил отец, снял крышку с хрустального графина с его любимым бренди и налил крепкий алкоголь насыщенного бордово-коричневого оттенка в низкий пузатый граненый бокал и поднес его ко рту. Внезапно в моей голове мелькнула мысль, что бренди отравлен, и прежде чем отец отпил его, быстрым движением я попытался вырвать бокал из его рук, однако мои пальцы прошли по воздуху. Видение исчезло, как и не было, я остался в библиотеке один… Как просто сказать, «Как только ты освободишь ее, ты освободишься сам»… И что же вы предлагаете, отец, освободить Анну, тем самым подарив ее Мише?.. Ну, уж нет, это выше моих сил… В следующее мгновение раздался негромкий вежливый стук в дверь, и, не дождавшись позволения войти, вы разбаловали свою воспитанницу, отец, Анна в черном траурном платье с собранными в низкий пучок светлыми волосами вошла в кабинет, аккуратно прикрыла за собой дверь и осталась стоять около нее. – Владимир Иванович, вы звали меня?.. – с настороженностью в голубых глазах цвета летнего неба вежливо заговорила девушка, принеся с собой изысканный тонкий аромат дорогих французских духов. Я же поднялся с кресла около журнального столика, подошел к письменному столу и опустился в свое кресло с высокой резной спинкой, зачем-то взяв со столешницы сверток вольной для Анны с сургучной печатью. - Проходите, Анна… - прохладно и вполне нейтрально ответил я, а мой взгляд против воли скользнул по ангельскому лицу белокурой красавицы с легкими игривыми волнистыми прядками, выбившимися из строгой прически, и ниже по ее изящной шее. Тонкая золотая цепочка с миниатюрным крестиком поблескивала на ключицах девушки в мягком свете горящих свечей, а я невольно остановил свой взор на глубоком декольте ее платья. Наряд, называемый траурным, во всей красе демонстрировал соблазнительную ложбинку между полными упругими грудями молодой женщины, только вот вся эта красота предназначалась отнюдь не мне, а Мишелю. От этой мысли на душе становилось еще гаже, а черная ревность разгоралась лишь сильнее, душа меня своими обжигающими пальцами, лишая возможности свободно дышать. - Я знаю, зачем вы позвали меня… Полина всё рассказала мне… - подойдя к моему столу, высказала свое предположение крепостная, наверняка, с куда большей радостью оставшаяся бы в милой компании романтика Репнина. - Я не сомневался… - кратко отозвался я, закинув ногу на ногу и спиной удобно опершись о высокую спинку кресла. - Вы что действительно хотите наказать меня за то, что я не успела поговорить о ней с господином Оболенским?.. - с неподдельной вопросительной интонацией промолвила отцовская воспитанница, а я мысленно усмехнулся, «Если считаешь меня настолько ужасным, тогда зачем сегодня помогла мне избежать ареста?.. Ради памяти об отце?..». - Конечно, нет… - крутя в руках вольную, откликнулся я, невольно ухмыльнувшись уголком губ. Какие еще будут предположения?.. - Тогда, возможно, вы хотите объявить, что меня снова подозревают в смерти Ивана Ивановича?.. – неуверенно озвучила следующее предположение Анна, и снова неверное. Ибо я никогда не подозревал девушку в отравлении отца, ее благодетеля, такие мысли высказывал Карл Модестович, но я никогда не относился к этим домыслам Шуллера серьезно. - Я уже говорил вам, вас ни в чем не подозревают… - внешне спокойно ответил я, когда внутри меня всё пылало от болезненной обжигающей мучительной ревности. Эти алые пухлые девичьи губы, такие мягкие и нежные на вид, не должны были целовать Михаила или кого-то еще… - Тогда в чем дело?.. Вы же были почти добры ко мне… - растерянно промолвила крепостная, ранее высказав все свои предположения, оказавшиеся ложными. - Я был благодарен вам… Вы сумели помешать господину Забалуеву, когда он обвинил меня в убийстве собственного отца… - объяснил я свою «почти доброту», в порыве этой благодарности я даже хотел отдать тебе вольную, даровать свободу, но теперь этого не случится. - Тогда зачем вы меня позвали?.. – совсем растерявшись, выдохнула изящная миниатюрная сладкоголосая блондинка, ловко заманившая в свои сети до того не слишком влюбчивого Мишеля. - Почему каждый раз, когда я хочу вас видеть, вы ожидаете от меня чего-то дурного?.. – вопросом на вопрос ответил я. «Действительно почему, Аня?.. Разве я когда-нибудь причинял тебе вред или делал больно?.. Да, я и пальцем тебя никогда не трогал…». - Я бываю права… - с грустью произнесла девушка, и одному Господу Богу было известно, о чем она сейчас думала. - Вы мне не доверяете?.. – вновь спросил я, пытаясь понять ее мотивы, ибо дар, читать мысли других людей, был мне неподвластен. - И что вы хотите услышать?.. Разве у меня есть причины доверять вам?.. – задумавшись на пару кратких мгновений, крепостная красавица посмотрела в пол, а после подняла свои лучистые лазоревые глаза на меня и безрадостно ответила. - Я когда-нибудь бывал с вами жесток, Анна?.. – снова задал вопрос я в попытке добиться от отцовской воспитанницы хоть какого-то вразумительного ответа, не особо понимая, зачем мне самому это нужно. - Вы всю жизнь ненавидели меня… Я не знаю, что от вас ожидать, и что вы чувствуете… - и я, наконец, получил этот самый ответ, вот только он мне совсем не понравился. - Замолчи… - раздраженно прервал я блондинку, вынуждая умолкнуть. - Почему мне все талдычат о ненависти?.. Кто ты, чтобы рассуждать о моих чувствах… - в раздражении продолжил говорить я. «Ни у кого нет права судить о моих чувствах, а тем более у тебя, Аня… Одним своим присутствием ты годами отравляешь мою жизнь, заставляя испытывать те чувства, которые я не хотел бы испытывать, точнее не желал бы их питать к тебе. Это сексуальное влечение, страсть, ревность, что угодно, но только не любовь, это не может быть любовью, не должно быть любовью, ибо полнейшая глупость – влюбляться в женщин другого положения, а любить крепостных могут лишь безумцы…» - Вы правы, я вам никто… Мы выросли вместе, но я до сих пор не знаю вас… Все хотели видеть в нас брата и сестру, но я давно поняла, что вы не сможете отнестись ко мне, как брат… - сначала отец, а теперь еще одна желает видеть во мне своего брата. Никакой я тебе не брат, Аня, не бывать этому никогда… - Тебя мне навязали отец и мать, люби ее, как любим ее мы… Но я другой, они не хотели этого понять… Я никогда не был… Я никогда не буду твоим братом… Я – твой хозяин, а ты крепостная в этом доме… И, думаю, всем пора понять, что это так… - с твердостью только что принятого решения изрек я, и девушка тут же почувствовала это изменение в моем тоне, переплетя тонкие пальцы холеных рук, не знающих никакой физической работы, и будто бы внутренне подобравшись. - Что вы задумали?.. - встревожено спросила Анна, почему-то напомнив мне в эту минуту насторожившуюся кошку, не ласковую и мурлычущую, а готовую в любой момент пустить в ход свои острые коготки. - Завтра за ужином ты станцуешь для гостей танец Семи Вуалей… Будешь прислуживать и танцевать, как крепостная для господ… Для меня, для Сергея Степановича и, конечно, для князя Репнина… - прохладным ровным тоном с проскальзывающими жесткими нотками непререкаемо промолвил я, и теперь мы увидим, насколько сильно будет желание Миши после вечернего представления принимать самое деятельное участие в жизни Ани. Мишель – дворянин и прекрасно знает себе цену, так пусть он узнает, что принял за драгоценный бриллиант обычную стекляшку, крепостную актёрку… - Что ж, поздравляю вас, Владимир Иванович… Вам удалось добиться, чтобы я возненавидела вас также сильно, как вы меня… - со вспыхнувшими яростным огнем синими очами внешне спокойно и даже вежливо произнесла крепостная красавица. После, не спросив позволения уйти, отец, похоже, вы перестарались, она плавно развернулась и покинула библиотеку, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. И вновь я остался в кабинете один, утопая в собственной тьме, которую не в силах были разогнать золотистые огоньки горящих свечей в бронзовых канделябрах, и мертвой тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием поленьев в разожженном крепостной прислугой камине. В ушах звучали зловещие шепотки моих собственных демонов, обитающих в самых темных и потаенных уголках моей грешной души, черная ревность душила меня, сегодня бес одержал победу и может торжествовать. Я поднес свиток вольной к огню свечи в одиночном подсвечнике на столе, и алое пламя стало радостно пожирать бумагу, вскоре превратив ее в серый пепел. Тьма по периметру библиотеки вновь всколыхнулась и будто бы лениво потянулась ко мне своими черными призрачными руками, неумолимо приближаясь и забирая в свой плен. Ты можешь ненавидеть меня, Аня, но я не отдам тебя ни своему лучшему другу, ни кому другому, просто не смогу этого сделать, это выше моих сил. Ты – моя, ты принадлежишь лишь мне одному, такова истина… Я тебя никому не отдам, Я дышать без тебя перестану, Даже если однажды устану, Я тебя никому, никогда, ни за что не отдам. Я тебя никому не отдам, Не отдам!* *** И в то же мгновение тихо иронично усмехнулась всевидящая Судьба, крепко связав две нити в одну, объединив две жизни в одну, гордого барина и его красавицы-крепостной…