Богохуйство.

      Вечер пятницы обратился в богохульное извращение, кое Руслан многократно отрицал, кидая злые взгляды на друзей. Они лишь ещё больше раззадоренно подталкивали его ко входу в местную церквушку, передавая банку светлого жигулёвского из рук в руки и посмеиваясь с абсурда ситуации. Идея послать заядлого атеиста в церковь на исповедь казалась им весёлой, каждая морда была рассечена кривой лыбой, и всей кучкой они давили на Тушенцова.       Верующим и совестливым Руслан не был, но покуситься на религию ему казалось сущим преступлением. И если бы ему уже не вскружил голову алкоголь, он бы удрал поскорее от белоснежных оштукатуренных стен, от алого озорного блеска куполов в зареве уходящего солнца, от придурков-друзей, пользующихся его пьяной уязвимостью. Голова становилась всё тяжелее, а думы всё смазаннее и непонятнее, будто в его голове образовался водоворот.       Тяжёлые двери отворяются, он тихо входит внутрь, вслушиваясь в звуки из наоса, в котором проходила вечерняя служба. В притворе он рассмотрел пустующую церковную лавку, изобилующую всякого рода православными крестами, начиная с деревянных и заканчивая золотыми с искусной резьбой. Сквозь муть в глазах он видит страдальческое лицо, снизу различает череп и кости — останки Адама, чей первородный грех искупил Иисус. Тут же продаются святая вода, непёстрые платки для женщин, церковные свечи. Длинный угловой деревянный стеллаж забит иконами, каждая из которых мелькала в слабом свете умиротворёнными физиономиями. Руслан хоть и в детстве часто ходил в церковь из-за фанатичной матери, но проникнуться религией так и не смог, потому каждый лик был ему чужд и неизвестен, да и запоминать их вычурные имена не хотелось вовсе. Вообще, по правилам церковным, дальше притвора(или пронаоса) он заходить не имеет права.       В наосе — центральной части, куда сбегаются крещёные на богослужения — всё затихло, затем народ побрёл к выходу, перекрещиваясь на ходу. Руслан прижался спиной к стене и затаил дыхание: от него явно несло спиртным, потому что проходящая совсем рядом бабка кинула на него такой презрительный и осудительный взгляд, что даже в животе совесть защекотала. Хотя, возможно, у него вздутие от ненавистного ему хмеля.       Прячет забитые кисти в карманы толстовки, проходя внутрь. Смесь запахов ладана и топлённого воска ударила ему в голову, чуть отрезвляя, но, тем не менее, он встал в самом конце очереди на процедуру таинства исповеди.       Всё убранство церковное пестрило росписями, позолоченные высокие иконы пылали, отражая танцующие огоньки свечей, женщины шептались, поправляя головные платочки, мужчины молчаливо внимали своим мыслям. Руслан, разглядывая незнакомые лица пришедших на исповедь, задумался, насколько позволял туманный разум, о грехах, в которых они хотели сознаться. Свой-то он уже прописал в голове — или он ему прописал по голове, потому что там зажглась лампочка, мигая отвратительно-жёлтым светом. От духоты и густого запах ему стало дурно, так что он осел на кресло, тяжело вдыхая кисельный воздух. Никто не обратил на него внимания.       Очередь, однако, сдвигалась. Он устало взглянул на затихших женщин, готовых вот-вот направиться в уголок к иконостасу, где их ожидал один из представителей причта.       В этой духоте его разморило ещё больше, так что к батюшке он направлялся уже на шатких ногах. Округлые своды плясали в глазах, смешиваясь с фигурами изображённых на стенах святых.       Он встал прямо напротив аналоя, крытого тканью небесно-голубого цвета и расшитого золотыми нитями. На нём располагалась старинная книга в деревянном переплёте с пожелтевшими от времени листами, рядом лежал большой серебряный крест с выпуклой фигурой распятого Иисуса, склонившего голову. Здесь стоял насыщенный аромат фимиама, справа на латунном церковном подсвечнике догорали тонкие свечи, освещая натурально жалким бледно-жёлтым светом.       И в этом свете, на фоне копии иконы «Вознесение Господне», молодой парень в церковном одеянии кажется инородным телом. Руслан залипает на его лицо без единого волоска, хотя был уверен, что его поджидает какой-нибудь дядя с бородой до пола, обязательно плотненький и кругленький, с пробившейся на висках серебристой сединой, но никак не этот высокий парень, глядящий на него сверху вниз глазами-льдинами, которые не могут растопить ни мелькающие отражения огня, ни всеобъятный душевный трепет перед Всевышним. Ему вряд ли более тридцати, лицо ещё сохраняло юношескую округлость. Ноги набиваются ватой, тело от напряжения покрывается испариной, и он вздыхает, будто собирается с силами. Обстановка плавила его даже меньше, чем чужой, на удивление вожделенный взгляд.       — Сын божий, разве ты можешь быть честен с Господом и с самим собой, пока тело твоё отравлено ядом? — голос его басовый, певучий. Руслан нервозно облизывает губы.       — Могу, я сознаю свой грех так же остро, как и сожалею о содеянном и раскаиваюсь, батюшка Данила, — молвит тихо парень, священнослужитель кивает.       — В чём же твой грех?       Руслан еле-еле касается кончиками пальцев переплёта Евангелия. Какой-то из механизмов в его дурной голове дал сбой. Обстановка казалась ему порочно-томной, огоньки призывали к согрешениям. Даже лица изображённых на иконах святых перестали выглядеть враждебно, а лишь с тихим упоением угасли в накаляющемся безумии.       — Я спал с мужчинами, батюшка Данила, — то, как надломились золотистые брови, стянуло тугой узел в его животе. — Я каюсь перед Господом Богом за свой грех.       В следующие пару секунд батюшка возложил на его голову епитрахиль. Руслан ощутил, как зазвенели в голове колокола, призывающие его сорваться. Алкоголь взбудоражил и накалил нейроны, а недостаток кислорода уменьшил его мозговую деятельность.       Он рывком прижал Данилу к стене, чем неимоверно его напугал, и тот сдавленно вскрикнул. Приложившись затылком прямо об икону, он начал болезненно шипеть и пытаться оттолкнуть от себя напирающего парня, однако от накрывшего всё тело испуга мог лишь уткнуться ладонями в крепкую Русланову грудь. С его головы слетела камилавка, рыжие завитки засветились как огненный кустик, прикрыв его лоб и чуть-чуть глаза, блеснувшие, по мнению Руслана, сомнением.       Сжимая в руке нагрудной крест Данилы, Тушенцов впился в его губы жадным, требовательным поцелуем, прижимая всем телом к стене так, чтобы он не мог двинуться. Его облачение не давало ощупать тело, что начало вдруг содрогаться от неизвестного доныне порочного ощущения, хотя батюшка по-прежнему слабо пытался его оттолкнуть, но это было больше похоже на попытку сохранить дистанцию, чтобы он просто-напросто не почувствовал чужое возбуждение.       Руслан приподнял подол длинного хлопкового подризника и мягко сжал чужой член, переходя на медленный темп губами, но всё ещё играл языком в его рту, словно пытаясь вылизать. Данила гнусаво простонал в его губы, сжимая пальцами Руслановы предплечья, пытался уйти от ласк, которые пугали неизвестностью. И тем более пошатывали принципы, которые он строил с самого детства, преданно следуя за Богом. Баланс между преследующей его похотью и собственными религиозными установками пошатнулся, но перевес был отнюдь не того, что он ожидал. Руки его пали вдоль туловища — Руслан принял это за согласие.       С тихим стуком опустился перед Данилой на колени, пьяно-весёлыми и озорливо-возбуждёнными глазами глядя на томное лицо батюшки. Поднимает слои одежды, и ему вдруг открываются стройные ноги. Руслан, прижимаясь в бархатистой, мягкой коже бедёр губами, чувствовал пробивающую тело священнослужителя дрожь и утешающе сжал запястье его левой руки, держащей подол подризника, чтобы ткань не мешала дарить необыкновенно жгучие касания.       Руслан размашисто лизнул пятнышко на ткани и с улыбкой отметил, как дёрнулся возбуждённый член. Ему нравилось ощущать себя желанным, видеть, как собственные действия заставляют партнёров трястись сначала от нетерпения и предвкушения, а потом уже в оргазме. Данилу же трясло от ужаса, но Тушенцов, чей воспалённый алкоголем мозг перестал должным образом функционировать, этого не понимал.       Ловкими пальцами приспустил ненужное бельё, открывая немалых размеров половой орган, истекающий природной смазкой. Слизал терпкую каплю предэякулята, обхватывая член у основания и ведя пару раз кулаком вверх-вниз. Головка, гладкая и влажная, на пару секунд оказалась в жарком рту — Данила втянул живот и будто упёрся пятками в пол сильнее, не смея прикоснуться ни к себе, ни к Руслану. По правде, он хотел, чтобы всё это быстрее закончилось, ибо кишащее внутри чувство предательства начало давить вдвойне.       Обхватив губами головку, Руслан обвёл её языком по кругу и пихнул орган за щёку, когда в его волосы вцепилась рука.       — Не надо, пожалуйста, — плаксиво прошептал батюшка, ладонью упираясь в его лоб.       — Тебе же хорошо, батюшка Данила. Тебе нравится, — горячий воздух, вытекающий из Русланова рта, обдал чувствительную головку жаром, и член дёрнулся.       — Ты грешник окаянный, как же твоё раскаяние? Ты поди и не крещёный вовсе, — пробасил он.       — Я сосал самому Дьяволу, — хрипит Тушенцов, уловив звук задушенного выдоха.       Данила напряжённо затих, но когда член его погрузился глубоко в горячий рот Руслана, он весь вспыхнул и громко охнул. Создав вакуум, парень плотно обхватил орган влажными стенками ротовой полости. Чтобы как-то утешить загнанного в угол священнослужителя, он легко огладил его коленку и мазнул припухшими губами по открытому участку кожи живота. Руслану казалось, что он всё же переступил черту, но отступить он уже не был готов.       Вбирая член так, что головка уткнулась в заднюю стенку горла, он еле подавил в себе рвотный рефлекс, хотя, будучи пьяным, ему это редко когда удавалось. Сжимая рукой мясистое бедро, он всей длиной мягкого расслабленного языка обвёл выступающую венку, затем задвигал головой вверх-вниз, пытаясь взять столько, сколько возможно, и максимально расслабил горло.       Отбиваясь от стен церкви, прерывистые стенания становились куда громче и выше, но всё равно дарили чувство удовлетворения, что начало накрывать Руслана с головой.       Мир сузился до жара, окутавшего его член, и тихих вскриков, мерно вытекающих через полусжатые губы священника. Данила, в порыве смутного удовольствия, с силой сжал его волосы в кулаке, всем весом напирая на стену, готовый вот-вот свалиться на пол из-за обессилевших ног. Застлавшая глаза мутная плёнка слез превратила всё убранство церкви в пляс огоньков почти полностью растаявших свечей в подсвечнике.       Даниле казалось, что эта нега никогда не выйдет из его головы, и он весь покрылся испариной от ужаса, когда из его рта вылетело гортанное «Боже». Доселе неизвестные ощущения оставляли такое чувство, будто он прыгнул в прорубь с холодной водой, но его почему-то ошпарило. Жмурясь, он ощутил, как всю нижнюю часть тела начало печь, а из члена полилась тёплая густоватая жидкость.       Опуская ошарашенный и мутный взор на парня, он содрогнулся: Руслан, вытянув розовый язык, показывал его же семя, собравшееся лужицей на шершавой поверхности и чуть-чуть на нижней губе. В тёмных Руслановых глазах он разглядел Дьявольский блеск, полный нахальства и похоти.       Затёкшие ноги дрожали, но Руслан встал и впился в губы Данилы, пропихивая в его рот семя. Батюшка поморщился и попытался отпихнуть негодяя, но силы полностью его покинули, так что он лишь жалобно промычал.       Зашуршала ткань одежды: чужие руки убрали его член обратно в бельё, и он выпустил из рук скомканный подризник, что как бы всей длиной спрятал только что сотворённый грех. Даниле чудилось, что он чувствовал сейчас так много и одновременно абсолютно ничего. Когда от его губ отстали, он скатился спиной по стене и осел, хватая густой воздух настрадавшимися губами. Свечи догорели, погрузив всё пространство во тьму.       — Тебе понравилось, и не надо сейчас это отрицать, — Данила в истерике замотал головой, чтобы скрыть тёмный образ Дьявола, которым казался ему Руслан. — И Бог ничего тебе за это не сделает, Дань, он ничтожество, пылинка.       — Он тебя накажет! Накажет! — кричит рыжий, начиная рыдать.       — Не накажет, а ты просто слеп. Позволь себе то, чего не позволял раньше, и ты поймёшь, сколького тебя лишила глупая вера ни во что, — в утешительном жесте он сжал его плечи.       — Нет, уйди! Уйди! Пожалуйста.       Слёзы стали для Руслана отрезвляющей пощёчиной, и он, бросив тихое «прости», пошёл к выходу. Лик Иисуса тогда выглядел ещё более мрачным и искажённым в измученной гримасе.       Тем не менее, когда он пришёл исповедоваться — читать как «просить прощения» — в следующую пятницу после вечерней службы, Данила взглянул на него чуть встревоженно, но выгонять не стал. После минуты в тишине, он вздохнул, стягивая с головы камилавку, и сам его поцеловал, осторожно укладывая руки на шею. Руслан тогда только мог представлять, сколько мук испытал Данила, чтобы решиться на подобное, и обнял его за талию, притянув к себе и позволив самому перейти ту границу, от которой он всю жизнь шарахался.       Данила в тот вечер отдался ему полностью, но по-прежнему называл Руслана Дьяволом, мутными ледянистыми глазами пылая страстью в полусумраке церквушки.