В тени вековых исполинов: беседа на Кедровом Холме

      В живописной, почти изолированной от внешнего мира чаше долины, которая надежно затерялась между величественными зубчатыми хребтами, чьи труднодоступные вершины круглый год укутаны в пушистые шали из сизых облаков, и бескрайними золотистыми полями, плавно колышущимися под легким, ласковым шепотом теплого ветра, уютно приютился Аэриндель. Этот крошечный городок производил впечатление места, навсегда застывшего вне неумолимого бега времени. Камни его мощеных, извилистых улочек, казалось, бережно хранили в своей памяти шаги многих поколений местных жителей, а сам воздух здесь был удивительным образом пропитан смолистым ароматом диких горных сосен и сладковатым запахом спелой пшеницы, доносившимся с бескрайних равнин. Здесь, на самой окраине этого тихого поселения, в том месте, где последние аккуратные домики постепенно уступали пространство дикому, поросшему фиолетовым вереском холму, долгие годы жил старый Элинас.       В народе его уважительно величали мудрецом. Однако стоит отметить, что это почетное звание закрепилось за ним вовсе не из-за глубокой книжной учености или знания древних фолиантов, а благодаря его тихой, невероятно глубокой проницательности. Элинас обладал редким даром читать в человеческих сердцах так же легко и непринужденно, как другие читают открытые свитки. За долгие годы уединенной жизни он, казалось, досконально постиг таинственный язык ветра, шумящего в густых кронах столетних дубов, и научился понимать, о чем именно шепчут хрустальные ручьи, стремительно сбегающие с крутых горных склонов. Слава о его удивительном умении распутывать сложнейшие узлы человеческих душевных терзаний — будь то вопросы о загадочной природе души, о суетности и одновременно величии земного бытия или о непостижимой тайне, лежащей за гранью нашего видимого мира, — уже очень давно перешагнула естественные границы уютной долины. По заведенному обыкновению, каждый божий день, строго на рассвете и непосредственно перед закатом, Элинас совершал своеобразный ритуал: он неторопливо поднимался на вершину Кедрового Холма. Там, удобно устроившись на огромном, гладком, еще хранившем дневное солнечное тепло валуне, он часами наблюдал за тем, как первые или последние лучи светила бережно касались верхушек исполинских кедров, на глазах превращая изумрудную хвою в сверкающие золотые стрелы. В эти мгновения ветер, этот вечный и неутомимый странник, словно рассказывал ему свои вековые, накопленные за многие эпохи тайны, ласково играя в его серебристой бороде и слегка колыша полы выцветшего от времени плаща.       Однажды, в тот час, когда дневное солнце уже медленно и неуклонно клонилось к западу, окрашивая бескрайний небесный свод в невероятно нежные персиковые и розоватые тона, к подножию этого холма робко подошла молодая девушка по имени Лилиан. Несмотря на свою очевидную юность, она несла на себе бремя такой тяжести, которая стороннему наблюдателю показалась бы совершенно непосильной, неподъемной ношей для столь хрупкого создания. Серая дорожная пыль плотным слоем покрывала ее скромное, простое платье, а в глазах — широких, глубоких и темных, словно таинственные лесные озера в предвечерних сумерках, — плескалась бездонная, затаенная и явно невысказанная печаль. Темные тени, залегшие под ее глазами, красноречиво свидетельствовали о многих бессонных ночах, проведенных в мучительных раздумьях, а болезненная бледность впалых щек говорила о давно потерянном аппетите. Очевидно, что Лилиан проделала этот долгий и трудный путь не просто ради праздного любопытства или в поисках готовых ответов; она отчаянно нуждалась в глотке свежего воздуха, в простом человеческом утешении для своей души, израненной бесчисленными вопросами, на которые она так и не смогла найти ответа самостоятельно.       Преодолев последний участок крутого подъема и поднявшись на вершину холма, девушка в нерешительности остановилась прямо перед сидящим мудрецом. Ее дыхание было сбивчивым и прерывистым от физической усталости и сильного душевного волнения. Почувствовав чужое присутствие, Элинас медленно обернулся. Его взгляд, удивительно ясный, глубокий и спокойный, подобно зеркальной глади горного озера в безветренный день, встретил ее внутреннее смятение. В этом взгляде не было ни тени банального удивления, ни малейшего намека на осуждение — лишь безмолвное, тихое и очень теплое приглашение разделить с ним величественную тишину этого уединенного холма.       — Досточтимый мудрец Элинас, — наконец произнесла Лилиан, и ее голос заметно дрогнул, едва преодолевая подступивший к горлу спазм, — я пришла к вам из очень далеких краев… Моя мятущаяся душа находится в глубочайшем смятении. Скажите мне, что вообще представляет собой наша Жизнь? Зачем человеку даруется этот удивительный дар, если он, в конечном итоге, оказывается столь кратким и мимолетным? Почему мы обречены рождаться, любить, страдать, созидать и строить великие планы… лишь для того, чтобы в один непрекрасный день бесследно раствориться в холодном небытии, подобно мимолетному дыму от угасающего костра? В чем же заключается истинная цель этого бесконечного, порой мучительного круговорота мимолетной радости и глубокой боли?       Выслушав этот страстный монолог, Элинас не стал спешить с ответом. Вместо этого он мягко и гостеприимно указал своей иссохшей рукой на соседний плоский камень, лежавший рядом с его собственным сиденьем.       — Присядь, дитя мое, — его голос прозвучал тихо и вкрадчиво, напоминая шуршание сухих осенних листьев под порывами легкого ветра, — давай вместе разделим с тобой этот угасающий закат. Твоя печаль, без сомнения, представляет собой очень тяжелый груз, но любой, даже самый тяжелый мешок можно на время поставить на землю, просто чтобы перевести дух и немного передохнуть.       Старик отчетливо видел ту нешуточную бурю, которая бушевала в этот момент в ее юной душе, то колоссальное смятение, которое, словно плотный туман, застилало от нее спасительный свет разума. Сердце мудрого старца мгновенно отозвалось на ее безмолвный крик тихим, искренним состраданием.       Он ненадолго замолчал, устремив свой задумчивый взор на огромный алый шар заходящего солнца, который уже почти касался неровной линии далеких горных вершин.       — Видишь ли, Лилиан, — начал он свои неспешные рассуждения, — человеческая жизнь во многом подобна палитре совсем еще юного, неопытного художника, который впервые в жизни держит в руках кисть. В самом начале этого пути перед нами находится лишь абсолютно чистый холст и весьма скромная горстка базовых, основных красок. Каждый наш прожитый день, каждая новая встреча, внезапная радость или пролитая слеза — все это новые, уникальные оттенки, которые постепенно ложатся на полотно нашей судьбы. Так, горечь невосполнимой утраты ложится на холст глубоким, темным индиго; трепетная радость первой любви вспыхивает ослепительной, теплой охрой, а тихое, домашнее счастье ложится мазками нежного аквамарина. Мы вынуждены смешивать эти цвета непосредственно на ходу, зачастую совершенно не ведая и не контролируя, что именно получится в конечном итоге. И именно в этой непредсказуемости, в этой неповторимой, хаотичной смеси красок и рождается уникальное произведение искусства — твоя собственная жизнь. Однако, как и у абсолютно любого художественного холста, у человеческой жизни есть свои четкие, непреодолимые границы. Она конечна. И, как это ни парадоксально, именно эта хрупкость, это подсознательное осознание неизбежного предела делают каждый нанесенный мазок поистине бесценным, а всю получившуюся картину — пронзительно и неповторимо прекрасной.       — Но почему все устроено именно так?! — не выдержав, воскликнула Лилиан, и в ее звонком голосе отчетливо послышалась та самая, копившаяся долгими месяцами душевная боль. — Зачем нужен этот жестокий предел? Для чего существует Смерть? Разве не было бы истинным благом для всех нас жить вечно, не зная преград времени? Видеть бесконечную череду закатов и рассветов, любить дорогих нам людей без этого постоянного, удушающего страха потерять их навсегда? Ведь Вечность — это же самый прекрасный дар, о котором только можно помыслить!       Элинас лишь сокрушенно и понимающе покачал своей седой головой, и в его мудрых глазах на мгновение промелькнула тень той древней, глубокой печали, которая ведома лишь тем, кто прожил очень долгую жизнь.       — Вечность, дитя мое, — тихо ответил он, — на самом деле очень обманчива. Она подобна стоячей, неподвижной воде в давно заброшенном колодце. Не имея движения и обновления, такая вода неизбежно зацветает зеленой тиной, теряет свою первозданную прозрачность, становится тяжелой, мертвой и безвкусной. Поверь мне, если бы наши дни текли бесконечной, абсолютно неизменной рекой, мы бы очень быстро перестали замечать простые чудеса: искорку утренней росы на тонкой паутинке, трепетный полет бабочки над цветком, тепло руки любимого человека. Наше восприятие притупилось бы, мы бы пресытились всем прелестным. Смерть в данном контексте — вовсе не жестокий палач с топором, а, скорее, строгий, но справедливый учитель. Она каждый день тихо шепчет нам на ухо: «Цени это мимолетное мгновение, ведь оно уникально и больше никогда не повторится. Сделай его по-настоящему значимым. Оставь свой добрый след». Именно конечность бытия придает всем нашим действиям вес, нашим чувствам — особую остроту, а самой человеческой жизни — невероятную, ни с чем не сравнимую ценность.       Лилиан внимательно выслушала его и медленно, задумчиво кивнула головой. Разумная логика этих слов постепенно достигала ее сознания, однако израненное сердце, все еще крепко сжатое ледяным обручем страха и непережитого горя, отчаянно сопротивлялось этим доводам. Она поплотнее обняла свои колени руками, устремив грустный взгляд на погружающуюся в сумерки долину.       — Если Смерть действительно является нашим неизбежным и верным спутником от самого рождения… — едва слышно прошептала она, — то как же нам научиться полноценно жить с этим пугающим знанием? Как найти в себе силы не сломаться под колоссальной тяжестью неизбежных потерь? Как продолжать свободно дышать, четко осознавая, что каждое наше радостное «здравствуй» уже несет в себе невидимое семя будущего горького «прощай»? Как выносить это горе, которое порой кажется абсолютно бездонным и всепоглощающим?       Элинас плавно повернулся к ней корпусом. Его задумчивый взгляд упал на далекую линию горизонта, где яркое золото угасающего заката уже постепенно переплавлялось в глубокий пурпур и густую, темную лазурь, а на темнеющем небе одна за другой начинали зажигаться первые крошечные звездочки-светильники.       — Любая утрата близкого человека, Лилиан, — заговорил он тихо, но при этом удивительно отчетливо и веско, — это, вне всякого сомнения, глубочайшая, кровоточащая рана на сердце любого живого существа. Это неизбежная, неотъемлемая часть нашей земной доли. Однако важно понимать одну вещь: именно через эту болезненную рану мы получаем уникальную возможность познать истинную, неземную глубину нашей любви. Мы начинаем осознавать силу той невидимой связи, которая не рвется даже тогда, когда физическое тело покидает этот мир. Каждое наше прощание, каждая пролитая слеза — это суровый, но необходимый урок. Это урок прощения — как самого себя, так и других людей. Это великий урок искренней благодарности за то, что это счастье вообще было в нашей жизни. Это умение ценить присутствие человека здесь и сейчас, пока оно длится. Горе, словно острый резец скульптора по грубому камню, безжалостно высекает нас, убирая все лишнее, наносное и обнажая нашу истинную духовную суть. Но чтобы по-настоящему усвоить этот урок, человеку необходимо не замуровывать свое сердце от боли в холодный панцирь, а, напротив, мужественно открыть его навстречу этой боли, помня о том светлом чувстве, которое предшествовало ей.       В этот момент мысли Лилиан невольно унеслись далеко в прошлое — к скромным, поросшим травой могилам ее любимых родителей, к лучшему другу детства, которого так безжалостно унесла внезапная болотная лихорадка, к доброй бабушке, чьи сухие и ласковые руки всегда так приятно пахли целебными степными травами… Знакомая горькая спазма снова подступила к ее горлу.       — А если эта боль… — ее голос на мгновение сорвался от нахлынувших эмоций, — если она оказывается настолько сильной, что буквально заполняет собой все внутреннее пространство? Если она, словно огромная черная туча, полностью закрывает от меня солнце? Как прикажете жить дальше, когда кажется, что абсолютно каждое совершенное дыхание — это самая настоящая физическая пытка? Когда весь окружающий мир разом теряет свои яркие краски?       Глубокое, искреннее и безмолвное сострадание заполнило взгляд старого Элинаса. Он медленно протянул свою руку в ее сторону, не касаясь девушки физически, а лишь словно предлагая ей опереться на некую невидимую, но прочную духовную опору.       — Никогда не пытайся насильно гнать свою боль прочь, — произнес он мягко, но при этом с удивительной внутренней твердостью. — Разреши ей просто быть внутри тебя. Плачь навзрыд, если чувствуешь в этом потребность. Кричи от бессилия в подушку. Пойми, глубокая скорбь — это абсолютно здоровая, естественная реакция живой, чувствующей души. Это своего рода наша дань глубокого уважения той великой любви, которая была в нашей жизни. Но при этом всегда помни главную истину: истинная любовь никогда не умирает окончательно. Она лишь трансформируется, переходит в иное качество. Теперь она вечно живет в твоих теплых воспоминаниях, в тех мудрых жизненных уроках, которые преподали тебе ушедшие близкие, и, наконец, в твоей собственной способности продолжать любить этот мир дальше. Поверь, лучшая честь для их светлой памяти — это вовсе не вечное ношение траурных одежд и бесконечные слезы, а твое искреннее стремление продолжать жить полноценной, счастливой жизнью. Ты должна нести их свет внутри себя дальше по этой земле. Делать те вещи, которые искренне радовали бы их при жизни, пока они смотрят на тебя теперь с того, иного берега нашего бытия. Живи ради них. Живи ради себя самой. Впусти их любовь в свое сердце не как тяжелый, тянущий на дно якорь, а как мощную, вдохновляющую силу.       Эти мудрые слова старца, словно первый теплый весенний луч, с трудом, но верно пробились сквозь плотную толщу ее многомесячной печали. Лилиан с удивлением почувствовала, как что-то невероятно тяжелое, холодное и каменное в ее груди начало медленно, постепенно таять. Конечно, ее боль никуда не исчезла в одно мгновение, но она внезапно перестала казаться ей всепоглощающей, темной тюрьмой без окон и дверей. Вместе с этой болью, сквозь образовавшиеся в броне трещины, к ней начал пробиваться спасительный свет — свет искренней благодарности за ту любовь, которую ей посчастливилось узнать в жизни. Пришло ясное осознание того, что эта любовь навсегда останется неотъемлемой частью ее собственного существа.       — Но ведь на свете живет так много людей… — задумчиво и тихо проговорила она, устремив свой взор на крошечные огоньки, которые один за другим начинали зажигаться в окнах уютных домиков Аэринделя далеко внизу, — и все они видят в Смерти исключительно пугающую, черную бездну. Только лишь абсолютный и беспощадный конец всего. Их души охватывает первобытный ужас при одной только мысли об этом. Как им можно помочь? Как попытаться донести до них то, что так ясно поняла сейчас я?       Элинас на некоторое время глубоко задумался, поглаживая бороду. Прохладный вечерний ветер слегка трепал его седые пряди волос.       — Естественный страх перед темнотой и неизвестностью — это очень древний, базовый инстинкт любого живого существа, — произнес он после затянувшейся паузы. — И каждый человек, безусловно, имеет полное право испытывать этот страх. У каждого из нас свой собственный, порой очень тернистый путь к свету истинного понимания. Кто-то находит эту тропинку сравнительно быстро, а кто-то вынужден долгие годы блуждать в потемках. Наша с тобой задача заключается вовсе не в том, чтобы насильно, против воли тащить людей к нашей истине. Мы должны просто быть рядом с ними в трудную минуту. Поддерживать их. Протягивать им руку помощи в их собственной темноте. Порой для этого вполне достаточно простого, молчаливого присутствия и искренней готовности выслушать человека без тени осуждения. А иногда — делиться своим личным опытом, своей верой и надеждой, точно так же, как ты сейчас делишься со мной своими сокровенными сомнениями. Искренняя человеческая доброта, безграничное терпение и чуткое внимание — вот те самые универсальные ключи, которые способны отпереть даже самые заржавевшие, тяжелые замки на человеческих сердцах. Помни: яркий свет всего одного горящего сердца способен со временем зажечь сотни других.       Лилиан глубоко, со вздохом облегчения вздохнула. Между тем ветер на вершине холма заметно усилился, принося с далеких гор отчетливый запах близкого дождя. Темные, тяжелые дождевые облака начали стремительно клубиться над дальними горными хребтами, наглядно напоминая о том, какими внезапными и бурными могут быть перемены в нашей жизни. Она ощутила по телу легкую, мимолетную дрожь — но не от наступившей вечерней прохлады, а скорее от внезапного и острого осознания уязвимости всего сущего на этой земле.       — Мы все действительно так невероятно уязвимы перед лицом судьбы, Элинас, — негромко прошептала она, слегка обняв себя за плечи. — Как же принять эту данность? Как смириться с тем очевидным фактом, что мы — всего лишь хрупкие, тонкие тростинки на сильном ветру?       — Истинное принятие — это вовсе не разовый, сиюминутный акт, Лилиан, — ответил мудрец, и в уголках его глаз привычно собрались лучики добрых морщин, которые сложились в подобие теплой, ободряющей улыбки. — Это очень долгая, кропотливая дорога. Это, если хочешь, увлекательное путешествие внутрь самого себя. И самый первый, важнейший шаг на этом пути — это мужественно признать свою собственную уязвимость. Но признать ее нужно не как постыдную слабость, а как фундаментальную, непреложную истину нашего бытия. Как это ни странно, именно осознание нашей хрупкости делает нас по-настоящему сильными. Сильными именно духом. Оно учит нас состраданию — как к самому себе, так и к окружающим нас людям. Когда мы окончательно перестаем слепо цепляться за глупую иллюзию собственной неуязвимости, когда мы смиряемся с тем фактом, что наш жизненный срок строго отмерян, мы обретаем невероятную, ни с чем не сравнимую внутреннюю свободу. Это свободу жить по-настоящему, на полную мощность. Здесь. Сейчас. Глубоко дышать этим чистым воздухом, чувствовать прохладные капли дождя на своем лице, отчетливо слышать ровное биение своего сердца. Ценить каждое мимолетное мгновение, ибо оно действительно единственно в своем роде.       И именно в этот самый миг, под низко нависшими грозовыми тучами, на продуваемом всеми ветрами холме, Лилиан вдруг отчетливо увидела истину. Она поняла, что Жизнь — это вовсе не изнурительная, бесконечная битва за выживание в постоянном, парализующем ожидании неизбежного конца. Это великое, тонкое искусство Бытия. Это искусство искренне любить, даже твердо зная о том, что эта любовь может в итоге причинить тебе сильную боль. Это искусство оставаться открытым миру, несмотря на полное осознание своей уязвимости. Это способность быть искренне благодарным за сам великий дар ощущений — как радостных, так и горьких. Способность глубоко горевать, страстно желать чего-то, духовно соединяться с другими людьми — именно все это и делает саму ткань нашей жизни такой невероятно богатой, драгоценной и многогранной. Удивительное спокойствие, теплое и тихое, словно первое ласковое весеннее солнце, медленно разлилось в ее груди, вытесняя остатки прежней тревоги.       — Мудрец, — ее голос теперь зазвучал с совершенно новой, непривычной для нее твердостью, — а как же быть со страхом? Со страхом перед самой Смертью, перед этой пугающей Неизвестностью? Как окончательно освободиться от его удушающих объятий? Ведь он продолжает подтачивать нас изнутри, даже когда умом мы вроде бы все прекрасно понимаем.       Элинас повернулся к ней всем телом. Его взгляд, глубокий, проницательный и мудрый, казалось, заглядывал в самые потаенные, темные уголки ее девичьей души.       — Страх, дитя мое, — это естественный, коренной житель человеческого сердца. Он испокон веков рождается в колыбели нашего неведения. Мы всегда инстинктивно боимся того, что скрыто от нас непроницаемым мраком, чьих истинных очертаний мы не можем разглядеть. Но знаешь ли ты одну простую вещь? Любой мрак неизбежно отступает перед ярким светом знания. Причем не перед слепой, фанатичной верой, а именно перед искренним, осознанным стремлением понять суть вещей. Исследуй эту жизнь, Лилиан. Внимательно наблюдай за окружающей нас природой — посмотри, как каждую осень умирает пожелтевший лист, чтобы весной дать жизнь новому, зеленому ростку; как в космосе гаснет старая звезда, порождая гигантскую туманность, которая становится колыбелью для новых светил. Изучай накопленную веками мудрость, размышляй, не бойся задавать сложные вопросы. Всегда пытайся разглядеть единый, гармоничный узор в пестром ковре нашего бытия. Чем больше мы искренне стремимся понять великий Круг Жизни и Смерти, тем меньше власти имеет над нами слепой, первобытный ужас перед Неизвестным. Искренняя открытость новому опыту и неутолимая жажда познания — вот те самые золотые ключи, которые отпирают тяжелые двери, ведущие из темницы страха на простор истинной свободы и принятия.       Лилиан глубоко, полной грудью вдохнула влажный воздух. Воздух Кедрового Холма, густо напоенный ароматами сосновой хвои и приближающейся грозы, мгновенно заполнил ее легкие. Знание о том, что страх и неуверенность — это не злейшие враги, а лишь естественные спутники на этом длинном пути, больше не обесценивало ее жизнь. Напротив, оно делало ее восприятие более полным, объемным и глубоким, словно добавляя необходимых темных теней на живописную картину, чтобы яркий свет на ней заиграл еще выразительнее. Былая тяжесть почти полностью покинула ее тело, уступив место странной, легкой печали и безграничной… благодарности.       — Элинас, — произнесла она, и в ее глазах теперь стояли не слезы бессильного отчаяния, а чистая, хрустальная влага глубокого внутреннего прозрения, — я благодарю вас от всего своего сердца. Теперь я наконец-то вижу общую картину. Смерть… это ведь действительно никакая не финальная, жирная точка. Это… своеобразные врата. Переход в иное состояние. И именно в осознании этого неизбежного перехода, в нашем умении полноценно и счастливо жить перед ним, и кроется, наверное, самая великая и важная мудрость человечества.       На лицо старого мудреца легла теплая, умиротворенная улыбка. Он молча кивнул ей, и в этом простом жесте читалось огромное облегчение — но не за самого себя, а за эту юную душу, обретшую покой.       — Да, моя дорогая Лилиан. Мы все, по сути, являемся лишь учениками на этой длинной и трудной тропе. И в каждом из нас причудливым образом смешаны свет и тьма, знание и неведение, мужество и страх. Важно лишь одно — чтобы наше сердце всегда оставалось открытым. Открытым для искренней любви, для неизбежной боли, для новых знаний и учений. И когда наши жизненные пути на мгновение сходятся, как это произошло сегодня, и мы бескорыстно делимся друг с другом искрами своего понимания — это и есть то самое настоящее чудо, которое придает всему нашему существованию еще более глубокий смысл. Мы просто освещаем путь друг другу в темноте.       Лилиан неторопливо поднялась со своего камня. Первые крупные, тяжелые капли летнего дождя упали на ее теплую щеку, мгновенно смешавшись с покатившейся слезой. Она низко, с глубочайшим уважением поклонилась старому мудрецу.       — Я ухожу, Элинас. Но я уношу с собой этот свет в своем сердце.       — Иди с миром, дитя мое. И никогда не забывай наш холм.       Лилиан начала свой неспешный спуск с Кедрового Холма, уверенно ступая по извилистой тропе, которая уже заметно серела в наступающих дождевых сумерках. Однако теперь она шла совершенно иначе, чем прежде. Ее плечи расправились, спина выпрямилась, а походка обрела былую легкость. Да, она прекрасно знала, что впереди ее неизбежно ждут новые жизненные бури, тяжелые потери и горькие прощания. Но теперь она также твердо знала и то, что абсолютно каждый миг ее бытия — от самого первого утреннего луча солнца до последнего вздоха — бесконечно ценен уже просто тем, что он существует. Тем, что он может быть прожит и прочувствован лично ею. Любовь, боль, радость, печаль — отныне все это были лишь прекрасные краски на ее собственной художественной палитре. И ее картина жизни еще очень далека от своего завершения.       Солнце окончательно скрылось за зубчатыми горами, утянув за собой последние блеклые отсветы уходящего дня. Над Аэринделем постепенно воцарилась ночь — густая, бархатистая и прохладная. Но эта ночь не была абсолютно черной и пугающей. Вскоре мириады далеких звезд дружно зажгли свои крошечные огоньки на бескрайнем небесном своде — холодные, чистые и вечные. А легкий, уже несущий в себе влагу ветер продолжал ласково шептать в кронах могучих кедров свои древние, мудрые истины. Он словно напоминал всему миру о том, что Жизнь — это удивительное, полное открытий странствие по неизведанным землям. А Смерть… Смерть — это вовсе не поражение и не конец. Это лишь тихое возвращение Домой, естественная часть великого, непостижимого и прекрасного Пути. И в этом знании заключалась поистине тихая, глубокая и невыразимая никакими человеческими словами умиротворенность.