Доверие

— Я буду служить вам до конца своих дней! Мобэй замер и перевёл свой взгляд на жалкого человека. Второй раз он слышал именно эти слова и именно в таком порядке. Те же самые слова, что и... Этого не могло быть. Ярость всклокотала в душе, обжигая внутренности новой волной боли. Это лишь слова, он уже это доказал. Слова ничего не стоят. — Какой мне будет от тебя прок? Какой толк может быть от человека? Пальцы слегка дëрнулись, и воздух вокруг стал ещё чуть холоднее. Но что-то внутри него не позволило так просто нанизать этого человека на ледяной шип, как ягоды на палочку. Неужели эти глупые детские воспоминания ещё не умерли? Неужели он всё ещё способен верить в?.. — Я могу подавать чай, застилать вашу постель, стирать, — маленький человек стушевался и тут же отвёл взгляд, сильнее вцепляясь пальцами в грязные одежды Мобэя. — Став шпионом на пике, я могу передавать вам информацию и поспособствовать вашему становлению во главе царства демонов и людей! Какие амбициозные планы у хрупкого и совершенно бесполезного на вид человека. Стать шпионом владыки двух объединённых царств... Немыслимо. Боль в боку стала ещё более нестерпимой, и мир перед глазами качнулся. Нужно срочно убираться отсюда, здесь небезопасно, но силы уже начали покидать тело, оставляя после себя лишь гулкую пустоту. Несколько ледяных копий проткнули насквозь разбегающихся людей, и это последнее из того, что он успел сделать перед тем, как ноги подкосились, а разум отправился в забытье. — Я буду служить вам до конца своих дней, — улыбка тронула бледные губы юного демона, преклонившего колени перед Мобэем. Его лицо было размытым, нечёткими, будто Мобэй смотрел на него через ледяной кристалл. Эти слова. Слова на его собственном предплечье, выписанные красивым, но чуть небрежным почерком, будто второпях. «Первые слова твоей родственной души, сказанные при вашей встрече» — как-то вскользь объяснила женщина, давшая ему жизнь. Мама... Толпы людей, глумливые выкрики и удары по клетке, где он — совсем ещё ребёнок — был заперт на потеху окружающим после нескольких дней изощрённых пыток. А всё из-за предательства собственной родственной души. Непростительно. Сердце будто покрылось сплошной ледяной коркой, приглушая все чувства и желания, кроме одного. Мести. Никому больше нельзя доверять. Мобэй содрогнулся и открыл глаза, тут же садясь и осматриваясь. Незнакомая комната, жёсткая койка. В душе тут же поднялась растерянность с лёгкой примесью паники. Совершенно беззащитен, немощен, беспомощен перед лицом опасности, ведь те люди могли выследить его, напасть и вновь заточить, как зверя, в клетку! Всё тело ещё отзывалось болью и слабостью, но что-то было не так. Боль терзавшего его плоть цветочного дротика стала гораздо терпимей, будто раны кто-то... Врачевал? Чуть повернув голову, Мобэй заметил человека. Того самого человека, который поклялся служить. Неужели он не сбежал? И эта комната... — Что ты здесь делаешь, человек? Нельзя было поддаваться слабости и терять сознание, ведь те люди всё ещё могли напасть на его след, и клетка... Пальцы сами собой сжались в кулаки, взгляд заледенел, а душа наполнилась жгучей яростью и ненавистью к обидчикам. Человек пугливо притаился под столом и сверкал оттуда полными честного подобострастия глазами. — Вы помните меня? Мы недавно повстречались на тропе, и я... Я хотел бы служить вам до конца своих дней, — человек, запнувшись на полуслове, юркнул глубже под стол, очевидно, испугавшись собственной наглости. Снова эти слова. Рука под наручем чуть зачесалась, будто напоминая о надписи, отпечатавшейся на коже клеймом. Крохотный осколок чего-то тёплого внутри завозился, напоминая о себе, и Мобэй слегка расслабился, не теряя, впрочем, бдительности. — Какие цели ты преследуешь, человек? — Мобэй старался, чтобы его голос звучал как можно твёрже и неблагожелательней. — Да, шпион из меня пока что никудышный, но при благоприятной возможности я могу занять положение повыше, и тогда... Мобэй тихо хмыкнул и поджал губы, удовлетворяясь подобным ответом. Человек не помог ему бескорыстно, он преследовал свои цели, и с этим уже можно было работать. Бескорыстие всегда пахло для него затхлостью и откровенной гнильцой. Не стоило подпускать человека близко к себе. Даже если он действительно готов служить, то пускай докажет это действиями, а не пустыми словами. И человек — Шан Цинхуа — доказывал. День ото дня доказывал свою полезность, передавая сведения о людском царстве. Доказывал, не предавая доверие. Доказывал, находясь рядом. Доказывал, спасая. Падение с высоты хребта Майгу, вероятно, не убило бы Мобэя, и всё же... Хрупкий человек на мече протягивал ему свою руку. Хлипкую ручонку, которая даже хоть сколько-то ощутимый удар не смогла бы нанести. И Мобэй ухватился за неё, доверяясь. Зря. Человек захотел уйти. В момент, когда Мобэй был бы уязвим больше всего, Цинхуа решил уйти. Предал, не раздумывая, упоминая об уходе вскользь, как о чём-то совершенно незначительном, не стоящем даже внимания. Но почему? После стольких лет, после стольких знаков расположения, после того, как тëплое нечто в душе начало поднимать голову и заставило испытывать что-то кроме бесконечной ненависти к людям... — Уходи. Сейчас же, — всё, что осталось внутри — лишь глухое раздражение и злость. Злость на себя, злость на собственные чувства, на то, что доверился настолько, чтобы привести его сюда. В надежде на что? Что жалкий человек сможет его защитить? Что сможет составить компанию на эти безумные семь дней? И человек ушёл, его шаги ещё долго отдавались эхом в душе Мобэя, заставляя выходить из себя снова и снова. Он знал, что день очередного предательства настанет, так почему эта мысль отдавалась болью внутри? Сбоку вновь раздались шаги, и Мобэй непроизвольно посмел надеяться, что человек вернулся к нему, одумался, решил не оставлять, но тут же забросил эту надежду. Шаги человека всегда были тихими, торопливыми. Эти же — размеренными и гулкими, даже в простом звуке сквозила ленивая грация и предвкушение. Линьгуан-цзюнь. Кто бы мог сомневаться, что в момент наибольшей уязвимости появится именно эта крыса. Мобэй вздохнул просебя и постарался сосредоточиться на поглощении силы, но маленький человек не шёл из головы. Куда он мог направиться? Только на свой пик Аньдин, и когда Мобэй закончит принимать наследие, он обязательно наведается туда и... Что? Убьëт? Что это было за неприятное чувство в груди при такой мысли? Ведь Шан Цинхуа — очередной предатель, разве не дóлжно ему принять свою смерть от рук Мобэя? И всё равно это неприятное чувство никуда не исчезало. Неправильность такого отношения к человеку коробила, заставляла стискивать зубы в бессильной попытке игнорировать ноющую боль. Человек вдруг появился из ниоткуда. Резко возник и разбросал вокруг зёрна «чёрного солнца», защищая, укрывая и позволяя не опасаться, что дядя может прервать ритуал. Человек — Шан Цинхуа — вернулся. Он что-то кричал, нелепо размахивая руками, его глаза сверкали злобой и решительностью, и Мобэй не мог отвести от него взгляд. Никогда этот маленький человек не вëл себя так. Всегда кроткий и пресмыкающийся, послушный и тихий. Каким же он был на самом деле? Человек сражался за Мобэя, ради Мобэя, не щадил себя, хотя и был заведомо слабее. В душе всё перемешалось. Боль, страх, непонимание, радость, принятие. И как только полный боли крик прорезал тишину цитадели, Мобэй уже знал, что делать. Всего один удар, и ублюдочный дядюшка отступил, поджимая хвост и причитая. Мобэй склонился над человеком и перевернул его на спину, осматривая повреждения. Ничего серьёзного, если не считать явно сломанных рëбер и подранной одежды. Взгляд зацепился за что-то, и Мобэй повернул голову. Сквозь разорванный рукав на предплечье человека виднелась короткая надпись, выполненная грубыми линиями. «Какой мне будет от тебя прок?» Мир замер. Даже мелкие льдинки в воздухе перестали мерцать, а ветер — задувать в открытые двери. Эти слова Мобэй впервые сказал человеку. Неужели это всё могло быть правдой? Неужели этот человек — Шан Цинхуа — являлся его родственной душой? Почему он ничего не сказал? — Почему ты ничего не рассказал? — спросил Мобэй, указывая на надпись и чувствуя растущее напряжение внутри себя. Неужели человек не хотел подобной связи? Неужели человеку настолько претят демоны? Человек, кряхтя и морщась, приподнялся и с недоумением посмотрел туда, куда указывал Мобэй. — О чём вы говорите, мой Король? — всё вставало на свои места. Только у демонов были родственные души, и выходило, что только демоны могли видеть эти надписи на коже. Мобэй застыл, поражённый обрушившимся, наконец, осознанием. Здесь, прямо перед ним, потирая ушибленные места, сидел его человек. Предназначенный ему одному, его родственная душа. Он вернулся, несмотря на свои собственные слова, не бросил, постарался защитить и дрался не на жизнь, а на смерть. Не предал. И Мобэй решил довериться. Только от одной этой мысли хотелось обнять Шан Цинхуа, прижать к себе и не выпускать из своих рук. Его человек злился и ругался, пытался вырваться из цепких пальцев, но Мобэй твёрдо решил, что больше он своего Шан Цинхуа не отпустит. Никогда.