Фонари

Вечерело. Нет! Стремительно темнело, ночь падала резко как занавес. Двор-колодец полнился тишиной, раскрывался прямо в первозданную тьму неба. Ника вскинула голову вверх и едва слышно напела несколько слов, ни одно из которых не звучало знакомо. Она не знала, что это за песня. Память представляла собой кашу из фрагментов, в которых она не могла разобраться. Но всем своим существом Ника чувствовала, как зловеще смотрит с высоты осколок луны. Острия звёзд были нацелены прямо на неё. Захотелось, чтобы немедленно зажглись фонари, приглушив небосклон, но нет, ни одного из них тут просто не было. Захотелось уцепиться взглядом хоть за капельку света, хоть за какой-то осколочек. Среди россыпи созвездий она почему-то нашла глазами Кассиопею. Как будто та могла значить для неё что-то личное. Вот только у Ники не было ничего личного, даже имя ей предложили просто для того, чтобы хоть как-то её окликать. Она будто бы была новорождённой в этой темноте, заполнившей спящий город, поглотившей разбитые окраины, чуть припорошенные снегом. Окраины, где не осталось целых фонарей. Она была с остальными всего несколько мгновений назад, но теперь стояла посреди пустого двора одна. Все здания, окружавшие его, были переполнены чернотой, пусты, полуразрушены. Наверное, это должно было напугать, но вместе с памятью у Ники отключился и страх. Она только чуть нахмурилась, не совсем понимая, когда успела завернуть в арку, зачем встала здесь посреди, отчего запрокинула голову вверх. Кассиопея. Ника что-то прошептала, но внутри услышала не саму себя. Внезапно откликнулся, прорезался, явился из мрака другой голос. Звонкий против её тихого, яркий вместо её шелестящего, звучный и, несомненно, женский. Кто это был? Кто когда-то пел ей песни? Почему именно этот голос вспоминается так чётко, когда всё остальное превратилось в тишину и мрак?.. …Нику нашли в одном из таких дворов спящей вчера под утро. Разбудили и укутали в куртку — хоть стояла зима, она была одета лишь в укороченный топ и потёртые джинсы. Те, кто решил позаботиться о ней, научили, что нужно прятаться, что следует скрываться от света, что день опаснее ночи. Что фонари — не нужны, ведь без них зрение становится острым. Нике дали немного поесть. Чего-то густого, красного, пахнущего сталью. Она черпала ложкой из миски, хотя все остальные просто пили через край. Никто не сделал ей замечания. Обернувшись, Ника взглянула на арку, но там её не ждали. Может, были уверены, что она нагонит, а может, им было всё равно. Руководствуясь эмоциональным порывом, они согрели её, позволили не умереть с голоду, позвали на прогулку — и ушли, оставив снова замерзать, пусть теперь уже в чужой куртке. Должно ли это разочаровывать? Ника не знала. Она тоже не испытывала к тем, кто её разбудил, никакой теплоты. Не ей их осуждать. Снова посмотрела на черноту вверху. Скользнула взглядом по крыше. На миг привиделся тёмный силуэт. Кто-то наблюдал, следил за ней так пристально, так… изучающе. Ника прикусила губу, и стальной привкус показался совсем таким же, как та странная пища. Она не придала значения, решительно направившись к раскрытой пасти подъезда. Тот, кто так наблюдает, может знать её, он — ключ от её памяти, от того, кто она такая. Нужно немедленно добраться до него. Всё равно те, кто потратил на неё так немного времени, ничего больше дать ей не могут. В лестничной клетке гулко перекатывалась песня. Голос исказился эхом, отрикошетил от стен, разбился осколками, но Ника поняла — тот самый, что недавно возник внутри неё. Тот самый. Та самая?.. Пробудилось любопытство, странная тревожная дрожь. Ника пока не могла отгадать, что это были за ощущения, какие чувства, но побежала по ступеням, засыпанным выщербленной бетонной крошкой, помчалась вверх, будто бы с крыши было куда убегать, и у неё не оставалось ни одной лишней секунды, чтобы остановить ту, что могла дать ответы. Скоро, забыв обо всём, Ника мчалась выше и выше, а песня, слов которой она так и не поняла, звучала громче и громче. И наконец, совершенно запыхавшись, Ника остановилась у последней лестницы, ведущей прямо на крышу. Но — в полной темноте. Отчаянно захотелось зажечь свет. Несколько слов вдруг прошептали ей на ухо, ни одного она не поняла. Кто-то схватил, прижал к себе спиной, зажал рот. — Помнишь?.. Как отзыв на пароль, возникло в голове какое-то слово, но как оно произносится, Ника не знала. Замычала только, порываясь попробовать, но ей не позволили, не отпустили. Женщина, что её держала, была такой сильной, гибкой, опасной. Настолько опасной, что в душе Ники ожил наконец страх. Те, кто её нашёл, были похожи, но… много слабее. Ника опять забилась в чужих руках, как бьётся животное, попавшее в силки. Ей показалось — она сейчас погаснет как последний фонарь. — Тише, тише… — пронёсся шёпот, успокаивающий, совсем не угрожающий. — Вслушайся в ветер, слушай ветер. Ника зажмурилась, и всё вокруг мгновенно зазвучало: ухмыльнулась луна, выстрелили звёзды, на осколки разбились сновидения, тягучим желанием внутри отозвались чужие прикосновения и поцелуи, пусть сейчас просто возникшие из тёмных глубин памяти. Рука, зажимавшая рот, скользнула ниже, и Ника обрела возможность сказать: — Ты… ты... — но опять не сумела вспомнить, как произнести то самое слово. Точно не знала языка, на котором оно обретало силу. — Почти, — рассмеялась женщина. Ника сумела развернуться и взглянуть ей в лицо. Выбеленное лунным светом, оно оказалось потрясающе красивым. Только глаза были черны той чернотой, которая вызывала страх, заставляя трепетать сердце. — Хотела сказать, что я зверь — так он здесь, — она опустила ладонь себе на грудь. — Внутри меня, часть меня. Но я — больше, чем он. — Ты... — Я. — Они там, на крыше, — во дворе внизу вдруг стало шумно и суетливо. Те, кто приютил Нику, сейчас метались там, с высоты кажущиеся совсем незначительными, бессмысленными — вроде хомячков. Они даже кинулись к подъезду, но в этот момент женщина-зверь щёлкнула пальцами и… Ника смотрела вниз в неожиданно пробудившемся ужасе. Все те, кто был к ней добр, пусть она и отмечала странности, замерли как замороженные не могли больше двинуться. И она даже не могла узнать, не мертвы ли они, не превратились ли на самом деле в лёд или камень. Кассиопея — не имя, кличка. Ника вспомнила так ярко. Она спросила тогда: «Кассиопея? Как созвездие?» — Зачем ты убежала? Испугалась?.. — Кассиопея встала позади неё, равнодушно посмотрела на застывшие фигуры. — Нам было хорошо вместе. «Испугалась?» Ника качнула головой, и её внезапно вырвало. Чем-то тёмным, самой тьмой. Но не потому, что организм отказывался принимать эту пищу. От отвращения, что кто-то мог посчитать, будто она — испугана. Нет. Она сбежала не потому, что испугалась. Она сбежала, потому что влюбилась. Не в образ, не в человека. Не в ту женщину, что пела ей, выстукивая ритм пальцами. Не в ту, что целовала жадно и оставляла царапины на спине. Она влюбилась в зверя внутри неё — и впустила его в себя. Отобрала, потому что этому зверю требовалась не Кассиопея. Она сбежала, потому что не хотела, чтобы Кассиопея поняла, чего лишается. А в ней, в Кассиопее, этот зверь вообще остался? — Зачем? — спросила она. И это больше не было песней. — Зачем?! — о чём она спрашивала? Зачем Кассиопея выбрала её? Зачем оставила подле себя? Зачем нашла снова, после бегства? Ника немного запуталась, но вместе с тем в ней, кажется, пробуждалось нечто новое. Кассиопея рядом тоже это ощутила. — Ты уже попробовала, да? — раздался смех в ответ. — Ты попробовала, я знаю. Чую. Ника рывком поднялась на ноги. Да, она уже попробовала. И теперь не было смысла отрицать — её напоили кровью. Её уберегли от охотников. Её отпустили, как отпускают птенца. Прямо в ночь. И как стая глупых птиц всё ещё пытается оберегать слётка, так и они помчались за ней следом, чтобы застыть там, внизу, беспомощными и жалкими. Ей так не хватает фонарей! Она жаждет фонарей, а не бояться света. Ника рванулась к лестнице и одним слитным движением забросила себя на крышу, добежала до искорёженных перил, схватилась за них и взглянула вниз. Застывшие фигуры и не думали двигаться. Головокружительно захотелось кинуться через перила прямо на камни двора. Кассиопея встала рядом, появилась бесшумно и без видимых усилий, словно соткалась из тьмы. Она не волновалась, не боялась за Нику. Не стала удерживать её, хватать за руку или отговаривать. Она просто смотрела, словно спрашивая: «И ты действительно здесь для этого?» Чёрный зверь полностью ожил внутри. Глаза Ники заволокло темнотой, а потом и луна, и звёзды, и город внизу, и Кассиопея рядом изменились. Внутри неё чёрный зверь наконец переродился полностью, они слились — совсем не так, как он был слит с Кассиопеей прежде. — Мне нужна новая песня, — прошептала Ника, а может, зверь внутри или они оба. — Новая? — усмехнулась Кассиопея, прикасаясь к её щеке почти ласково. — Почему?.. Но Ника не ответила, вместо того преображая саму себя. Собственное тело, слишком маленькое, чтобы вместить то, чем она теперь являлась. Зверь внутри неё хотел окунуться в море фонарного света, а Кассиопея рядом виделась настоящим препятствием к этому. Разве чтобы стать сильнее, не нужно освободиться от всяких родственных уз? Разве чтобы стать самостоятельным, творению не нужно убить собственного творца? В следующий миг острые клыки вспороли сонную артерию. Чёрный зверь выбрал Нику, стал её частью, отказавшись от Кассиопеи, и теперь настал черёд выбирать новую музыку. Нике всегда нравились мелодии повеселее и сияние, много-много пронизывающих ночь огней. Тем же, кто боится света и поклоняется черноте, было с ней не по пути, и она готова была охотиться на них без устали. Когда она метнулась вниз, презрев законы физики, захлёбываясь восторгом и ледяным ветром, застывшие фигуры ожили — но только на мгновение. Скоро они замерли уже навсегда. Преображённая, Ника щёлкнула пальцами, и повсюду действительно загорелся свет.