Часть 1
5 января 2025 г., 05:43
Какаши попытался двинуться — это всегда давалось тяжело после использования мангеке, — но тело какое-то время отказывало мглистым командам разума, глаза простреливало прорезями, точно маленькие молнии испещряли глазницы, особенно левую, под опущенным веком которой все еще оборонительно вращались томоэ.
Он не позволил себе прохлаждаться. Превозмогая бессилие, рожденное масштабным выбросом чакры, поднялся, открыл оба глаза. Секунду назад пустынная площадка озарилась стирающим объекты окружения белым сиянием, болезненно ярким, но сейчас свидетельствованием недавнего присутствия Мадары являлись лишь округлые рытвины в земле, оставленные разенганом.
— Наруто? — он позвал настороженно. Пустота не откликнулась, лишь зашелестели кроны в вечернем порыве осеннего ветра. — Сакура?
Грудь залило противным жарким волнением. Он ведь не мог снова не справиться? Не мог Мадара ускользнуть с джинчуурики!
Не смея терять время, Какаши поспешил, охнул, придавленный саморазрушительной силой шарингана, но не остановился — стоило посоветоваться с хокаге вместо бессмысленного протирания штанов в поглощающей беспрестанно пучине вины. Зная Наруто… нет, этот несносный мальчишка так просто не дастся, но и враг…
Мадара вызывал волнение. Область его умений выходила за пределы воображения, само присутствие словно холодило воздух или замедляло время — Какаши не слышал ни завывания ветра, ни шороха земли под собственными ногами, лишь учащающееся биение сердца подгоняло шаги, чтобы не замереть перед силой, ему неведомой, опасной, темной, поглощающей волю. Учиха Мадара был легендой, которой следовало оставаться захороненной.
Покачав своим мыслям, Какаши прикрыл глаз, сохраняя остатки чакры, и ускорился, пересекая крыши коноховских построек со скоростью, недостойной шиноби. Что-то было не так, усталый разум что-то упускал из внимания, замедляя все тело, но — что?
Стоп.
Ноги остановились вместе с мыслями, в которых ненадолго воцарилась полная тишина. На возвышенности, он окинул взглядом селение: тесно посаженные постройки тянулись к горизонту, испещрялись узкими устьями заполоненных людьми дорог, вечерний сумрак рассеивали желтоватые огни фонарных столбов.
Он был слишком велик. Город. Пошарпанные кое-где, бетонные здания плотнились к краям деревни, смех незнакомых голосов долетал до обострившегося слуха. Здесь ничто не говорило о недавнем нападении Пейна, после которого селение не успело полностью оправиться, но это определенно была Коноха.
— Развейся! — он сложил ладони в печать, обнажив шаринган, но ничего не изменилось, реальность — или иллюзия — не рассеялась, казалось, стала только четче в отражении красного глаза.
Ватными ногами он ступил на торговую улицу, незнакомые лица бродили от прилавка к прилавку, с беспечным смехом и теплотой в улыбках, один Хатаке, казалось, встрял каменным изваянием, пытаясь осмыслить происходящее, пока тяжелая ладонь не опустилась на плечо. Инстинкты шиноби тут же всполошились, он выхватил кунай, рассекая воздух, но противник увернулся, поднял обе руки в примирительном жесте, на лице застыло недоумение.
Такое же, наверное, отразилось в мимике копирующего ниндзя.
— Асума?
В горле словно застрял колючий ком, имя выдавилось с хрипом, неверяще. Сарутоби мертв, Какаши был на его похоронах, но впереди — рядом с беременной обеспокоенной Куренай — не мог быть кто-либо другой, если только все происходящее не являлось злой шуткой. Иллюзия. Все происходящее наверняка сложно сотканная изощренная иллюзия.
— Все в порядке, Какаши? — Сарутоби осмелился приблизиться к потерянному другу. А Какаши слушал, продолжая размышлять о способах выбраться из гендзюцу. — Выглядишь неважно.
— Все в порядке, — соврал мертвецу Хатаке, отчего-то не смея посмотреть ему в лицо.
— Может, сходишь в госпиталь? — мягко вмешалась Куренай, придерживая низ тяжелого живота. — Рин сетовала, что ты совсем забыл про нее.
— Что ты сказала…? — он поднял взгляд, словно бы ослышался. Это имя… его давно никто не произносил, тем более — с такой беспечностью, почти легкомыслием. Лица друзей становились все более обеспокоенными, Сарутоби и Юхи переглянулись.
— Рин сказала, что ты давно ее не навещал, — повторила Куренай озабоченно, руки потянулись в материнском жесте, казалось, чтобы тронуть лоб под протектором, но она себя остановила. — Ты точно хорошо себя чувствуешь?
— Я… — он запнулся, отвернувшись. От напряжения в глазах пекло, хотелось прикрыть их, а лучше — приложить лед, остудить и заснуть, чтобы проснуться от неведомого сна. — Я позже ее навещу.
Он не собирался этого делать. Ноги увели от друзей в неведомом направлении, а в мыслях все повторялся короткий диалог и имя, прежде срывавшееся с губ лишь в мучительной агонии: Рин, Рин, Рин. Он невзначай посмотрел на предплечье, укрытое формой шиноби — чистое, ни намека на растерзанную плоть, ошметками объявшую конечность.
Он оказался у мемориального камня. Следовало догадаться — в прострации ноги постоянно вели его сюда, в маленький островок обманчивой безмятежности и молчаливой искренности. Здесь он оставался словно бы нагим, без слов — очевидным, без свидетелей — менее одиноким. Взгляд по привычке пробегал по строкам имен в поисках единственного родного, и чувство неправильности продолжало гноиться в нутре, когда мельтешащий взор не выхватил знакомое сочетание символов, выбитое в камне. Сверху донизу — он прошелся по рядам имен несколько раз. Учихи Обито среди них не было.
— Что происходит? — вымолвил потерянно, невольно отпрянул. Следующие слова заставили его встрепенуться:
— Я знал, что найду тебя здесь.
Какаши выхватил кунай, вновь обнажил простреливший резью шаринган, встречая взглядом ответный, равнодушие скрывало что-то другое, что-то жалящее, но необъяснимое.
— Я здесь не для того, чтобы биться с тобой, — не дрогнувшим низким тембром отозвался акацки в маске. У Какаши оставаться столь же хладнокровным не вышло:
— Мадара! Где Наруто? Где Сакура?
Противник хмыкнул, сделал шаг, вольготный, словно бы подавляющий.
— Если хочешь увидеть их снова, тебе лучше вернуть мне шар.
— Какой к черту шар?! — разозлился Хатаке, в теле завибрировала всклокоченная эмоциями чакра, маленькими разрядами заискрилась на кончиках пальцев. Мадара смерил его снисходительным взглядом.
— Я уже сказал, что не имею намерения с тобой сейчас сражаться. Ты ведь не идиот, Хатаке, должен понимать, где оказался.
— В иллюзии, — подтвердил гневно Какаши.
— Именно, а если быть точным — в малом цукуеми, — противник развел руками, совершенно не обращая внимания на боевую готовность оппонента. — Она предназначалась не тебе и, так уж вышло, мы оба здесь застряли. Поэтому спрошу в последний раз, — его голос опасно понизился, мурашки пробежали от загривка вдоль позвоночника. — Где шар?
— Я понятия не имею о чем ты говоришь, — соврал ниндзя. Он не мог не знать — именно на чертовом шаре, от которого исходило свечение и которое, вероятно, стало причиной погружения Какаши в это малое цукиеми, он применил камуи, но что-то пошло не так. Иллюзия все же сработала, и, если дедукция не подводит, только на нем и — интересно — самом Мадаре, а Наруто с Сакурой остались в безопасности, в реальном мире. — А даже если и знал бы — тебе не сообщил.
— Не будь ребенком, — пригвоздил цепким взглядом из прорези враг. — Либо мы оба встрянем здесь навсегда, либо оба выберемся.
Губы растянулись в довольстве, Какаши прикрыл глаз, не тратя попусту чакру.
— Тогда в моих же интересах похоронить тебя здесь вместе с собой.
Мадара, как и в прежних столкновениях, замкнулся точкой в пространстве, Какаши напрягся — тот мог появиться где угодно, но, как бы ни был подготовлен, истощение чакры сказывалось слабостью, и он вовремя не отреагировал, когда звякнувшую цепь перекинули через шею, пригвоздив к твердому торсу. Шипение мурашками скользнуло по ушной раковине:
— Не зазнавайся, Какаши. Либо ты будешь послушным, либо я тебя убью и беспрепятственно закончу поиски, и, будь уверен, — я своего добьюсь.
— Ты никогда не получишь желаемого, — прохрипел шиноби, цепь сдавила горло больнее, перекрывая дыхание. — Он там, где ты никогда его не найдешь. Я отправил его в параллельное измерение.
Темное удовольствие растекалось в нутре, но все же он не мог умереть, даже если вечно будет противостоять Мадаре в иллюзии — не умрет, прежде не уничтожив шаринган — ключ к камуи, пока это означало, что его близким не угрожает опасность.
Однако Мадара наградил его лишь тремя снисходительными смешками:
— О, Какаши… это дзюцу мне не препятствие, не будь столь самоуверен, это жалко, — цепи брякнули, когда противник натянул их туже, вены на висках запульсировали с тактом ускорившегося сердцебиения. — И… ты только что стал совершенно бесполезен.
Он снова стянул цепи, желая расправиться с задыхающимся противником. Какаши нащупал в сумке листы печатей и, не раздумывая долго, налепил одну из них к прикипевшему сзади телу. Раздался оглушительный взрыв — отдачей его отшвырнуло в сырую траву, бедро прострелило — задело. Какаши пальцами пережал кровоточащую рану, оборачиваясь. Мадара стоял, как ни в чем не бывало, даже одежду не задело — все такой же опрятный и расслабленный.
— Как отчаянно, — поглумился мрачный голос.
Прежде, чем он успел произнести что-то еще уничижительным тоном, в него понесся столп огня. Учиха встретил его таким же: две огненные стихии схлестнулись, не уступая друг другу в мощи, пространство завибрировало во всполохах, за катоном не проглядывалась личность защитника. Какаши, не тратя времени, превозмогая боль, поднялся, в руке заискрилась прирученная молния; прихрамывая, он бросился в атаку, целясь прямиком в сердце противника, но — снова — проходя насквозь. Готовый к опостылевшему вражескому фокусу, шиноби не бросился в пламя, вовремя развернулся, прорезая электричеством нематериальную фигуру.
Мадара отскочил, пламя за спиной развеялось. Какаши слышал чужое приближение, но не смел обернуться, не спуская глаз с противника. Тот снова усмехнулся.
— Неудивительно, что и ты здесь.
Шиноби поравнялся, встал по левую руку от Какаши, от него исходило напряжение, чакра искрилась теплом вокруг тела.
— Ты кто такой? — громыхнул незнакомый требовательный голос. Обладатель прошел вперед, скрывая Какаши за своей спиной. Тот осел, хватаясь за не переставшую хлестать кровью ногу, зажмурился и услышал властное, холодное:
— Для некоторых секретов еще не пришло время.
Вместо того, чтобы исчезнуть в пространстве, враг сорвался в быстрый бег, скрывшись в листве высаженного пролеска.
— Не иди за ним…! — сдавленно выдавил Хатаке, когда союзник дернулся вслед. Незачем кому-то еще умирать от рук Мадары, даже если этот кто-то порожден иллюзией.
— Какаши… — человек вернулся, присел рядом, обхватывая теплыми ладонями плечи. — Я отнесу тебя в госпиталь, — виновато закончил он и, не медля, подхватил под коленями, поднимая с земли.
Силясь справиться с изумлением, — никто никогда не смел поднимать его подобным образом, максимум — посадить на спину! — он продрал глаза, заглядывая в лицо наглеца.
И тут же обомлел.
Он узнал бы это лицо из миллионов. Его молодая версия была высечена на сетчатке глаза, въелась в мозг сокровенным воспоминанием. Испещренный шрамами с правой стороны, с повязкой на левом глазу, это точно был…
— Обито…? — он выдавил сипло, неуверенно. Черный глаз встревоженно оглядел его, на дне — несравненная теплота, в сильных руках — непоколебимая забота. Какаши почувствовал, как от потери крови и изощренных событий темнеет в глазах.
Чертов Мадара. Он знал, как давить на самое больное.
— Какаши…! — услышал он эхом прежде, чем окончательно провалился в глухую бездну беспамятства.
Приходил в себя долго. На теле будто все еще ощущалась чужая забота, теплыми отпечатками въелась в кожу под коленями и лопатками. В безмятежном сне мерещились мягкие прикосновения к встопорщенным волосам, пальцы перебирали пряди, чертили гладкий овал скулы, интимно оглаживали сухие губы.
Какаши распахнул глаза, выдергивая сознание из грезы и тут же встречая переполненный волнением черный взгляд.
— Какаши… — выдохнул облегченно Обито. Покалеченное лицо расслабилось, суровые линии сгладились. Большой палец в последний раз мазнул нижнюю губу, и ладонь обхватила щеку нежным объятием.
Хатаке не мог выдавить из себя ни слова. Глупо открывал и закрывал рот, не моргая вглядывался в склонившееся близко-близко лицо. Сердце замирало от противоречивых эмоций. Иллюзия, он — иллюзия, Хатаке осознавал, понимал, но… почему тогда так больно?
— Как ты нашел меня? — глухо выдавил Какаши, не способный осилить тяжесть нежного взгляда. Отвернулся к распахнутому окну с колышущейся занавеской, осознавая, что все же загремел в госпиталь. Ногу уже практически не тянуло болью.
— Я всегда найду тебя, — мягко ответил Обито, поворачивая лицо обратно к себе. Приблизился быстро, что Какаши успел лишь распахнуть глаза нерешительно, теплые губы прижались к обветренным, не скрытым маской, в животе от целомудренного поцелуя перекрутилось, основание позвонка защекотало от незатейливой ласки. Когда Обито отстранился, Какаши так и не сомкнул рот, ошарашенно оглядывая фальшивку. — Все в порядке? — брови знакомо подскочили к протектору, окрашивая мимику взрослого лица детской непосредственной наивностью. — Я сделал что-то не так?
— Нет, — из горла вылез какой-то писк. Бледные щеки окрасились яростным румянцем.
— Тогда почему ты выглядишь так же, как в наш первый поцелуй? — Учиха широко улыбнулся, а Какаши показалось, что краснеть сильнее у него уже физически не получится.
Не дожидаясь ответа, Обито вновь склонился, вновь приник к губам — Какаши невольно зажмурился перед неизбежным, — напористей, раздвинул без сопротивления, прикусывая, согревая горячим дыханием. Руки сжали широкие плечи, чтобы оттолкнуть, но лишь прижали крепче, огладили перекатывающиеся мышцы, пока пальцы не вплелись в короткий ежик волос, словно пытаясь впечатать в себя давно потерянного человека. Плевать на дыхание, на внешний мир — сейчас существовал только живой Обито, Обито, целующий его так чувственно и нежно.
Какаши не сдержал тихого протестующего стона, когда губы потеряли чужое тепло. Обито, опершись на локоть у светлой головы, улыбался широко — так, как Хатаке запомнил.
— Как отчаянно… — игриво произнес Учиха.
А Какаши не мог перестать смотреть — все изучал знакомое, но совершенно новое лицо, приласкал кончиками пальцев, словно боялся навредить, вязь шрамов, кольцующих единственный глаз, прошелся по вороту джоунинской формы, огладил мышцы крепкой груди — ту сторону, которая в реальности не могла уцелеть под страшным обвалом.
Что с Обито случилось в этом фальшивом мире? Он не смог бы спросить вслух.
— Соскучился? — игриво заговорил Обито, притерся носом за ухом. От незатейливой щекотки вновь промаршировали мурашки, сердце заныло, неспособное оттолкнуть самого родного человека из существующих, но вместе с тем и принять иллюзию вместо реальности.
Она покажется такой пустой, если он вернется.
— Не представляешь насколько, — смиренно ответил Какаши, не прекращая гладить где придется. Обито чуть отстранился, чтобы сверкнуть озорством живого глаза.
— Извини, пришлось выгуливать молодняк.
Он снова чмокнул несколько раз — нос, щеки, губы, когда дверь в палату отворилась. Потревоженный от столь интимного занятия, Какаши крупно вздрогнул, но Обито не отстранился.
— Снова вы слиплись. Сколько раз говорила — не здесь!
Не ушло много времени, чтобы признать в вошедшей целительнице Рин. После всего случившегося встреча не выбила из колеи — он уже знал, что в этом мире она тоже жива, — но взгляд невольно скосился в неприметный угол, лишь бы не в лицо той, что погибла от его руки.
— Какаши, — приветливо окликнула Нохара. Захотелось трусливо спрятаться под одеялом или вжаться в ключицы Обито. — Повезло, тебя несерьезно задело, хотя придется подождать, пока мышцы полностью срастутся. Что произошло?
— Верно, — тут же подхватил Обито. — Что за человек в маске? Его одежда выглядела знакомо…
— Человек в маске? — заинтересовалась Рин, присела на пустующий рядом стул — Обито не мелочился, все еще обнимая его на кровати.
Какаши почувствовал, как два испытующих взгляда сомкнулись на его замершей фигуре. Это то, о чем он мечтал все эти испещренные темнотой, кажущиеся бесконечной бездной, годы. И ему нечего сказать этим двоим — просто потому что они оба ненастоящие.
Ему было необходимо найти чертов шар.
— Вы что-нибудь знаете об акацки? — в итоге спросил он вместо ответа. Лицо Обито приняло задумчивое выражение, нижняя губа выпятилась так знакомо, брови сошлись к переносице и он все повторял в раздумье «акацки… акацки…»
— А! — воскликнул Учиха. — Акацки! Это же та группа из дождя! Ну которая та, которая наемники, которые защищают дождь, да? — путанные объяснения заставили Какаши улыбнуться. Он сейчас очень напоминал Наруто. Хотя… именно Наруто напоминал Обито.
— Точно, я тоже вспомнила, — согласилась Рин и обернулась к пациенту. — А они как-то связаны? Вроде за ними не числилось темных дел.
— Может и нет, — в этом мире. Не стоило пускать тень на организацию, если Мадара к ней непричастен.
— И все же? — настоял Обито.
Бессмысленно было объяснять. Это как сказать, что вся их жизнь, вся реальность — прихоть злодея. Да и кто поверит?
— Вы что-нибудь знаете об Учихе Мадаре? — попытался иначе Хатаке и поразился — лицо Обито, прежде открытое эмоциям, замкнулось, губы сжались в тонкую полоску, а взгляд обрел что-то темное, сквозящее угрозой, опасностью.
— Почему ты спрашиваешь? — голос резко понизился, даже показался смутно знакомым, волосы на затылке от пробежавшего холодка встопорщились.
— Он себя так называет, — послушно последовал тихий ответ. Какаши все пытался считать эмоции — здешнему Обито явно было что-то известно. Он прикусил губу, отвел взгляд и выглядел донельзя напряженным.
— Поговорим потом, — тем же низким тембром отрезал Учиха и, не сказав больше ни слова, вышел.
— Что с ним? — обеспокоенно спросила Рин.
Как будто Какаши знал.
***
Он провел в госпитале еще неделю. Не удивился, когда его навестили Минато с Кушиной — из окна поглядывало всего четыре лика со скалы хокаге; Наруто, Сакура и даже Саске тоже были здесь, но, как оказалось, командой семь руководил Обито, периодически пропадая с «молодняком» на миссиях. Мир мечты, его окружили все, кто имел значение, все, кого он был готов одарить любовью, это был мир иллюзий, обещанный Мадарой, во всей красе. Он вил стебли, заземлял в себе, заставлял все чаще вступать в противоречие сердце и разум. Жестокий интриган. Они были в незнакомой квартире, и все в уютном убранстве говорило о том, что это их общее жилище, настоящий дом, какого у Какаши давно не было — примерно с тех лет, когда Сакумо ушел из жизни. Обито не говорил больше о Мадаре. «Потом» — как отрезал. Какаши согласился, испытывая муки совести — ведь эта покорность, наслаждение неспешной чередой событий позволяли побыть здесь дольше, упиваться краденными поцелуями, каждый последующий — все более требовательный, смелый. Жадные руки, дорвавшиеся до восстановившегося тела, нещадно оглаживали бока, напряженные ягодицы, порхающим движением подушечки пальцев прочерчивали путь обнаженного позвонка, заставляя спину выгибаться, в паху позабыто теплело, возбуждение стягивало с тяжестью, а воздуха как никогда не хватало. Он распластался в мягких подушках под мутным пригвоздившим взглядом. Ему хотелось подчиняться, его хотелось любить, принадлежать. Он наслаждался этим эгоистично и самозабвенно — до следующего приступа самоистязания. Но прямо сейчас Обито, яро и стремительно избавивший обоих от одежды, нависал, гипнотизировал жгучим пристальным вниманием. Руки, способные переломить шею одним движением, продолжали исследование, точно знали врученное тело лучше обладателя — надавливали там, где расходилось удовольствие. Обито целовал теперь совсем не целомудренно — исступлено, страстно, оставляя под губами горящие катоном метки, которые хотелось впечатать навсегда, чтобы и в пустынной реальности не исчезли. Обито не дал мыслям вернуться в удручающее русло. Смазанные пальцы скользнули меж ягодиц, притерлись там, где и сам Какаши себя не трогал. Может быть — вероятнее всего — в мире иллюзий они часто занимались подобным, но для Какаши все это было впервые, и он не сдержал тихого стона, когда палец впервые вторгся в нутро, огладил, растягивая, поцелуями отвлекая, признаться, без надобности — он не придал бы значения боли, поглощенный удовольствием, ведь с ним был Обито. — Такой чувствительный, — с довольством выдохнул любовник, прижался губами ко взмокшему виску, протискивая второй палец. Какаши не стал сдерживать томного вздоха, от которого смуглая часть кожи — настоящей — каждый раз покрывалась мурашками. Обито всегда стремился к поощрению, и Какаши намеревался дать его сполна. Когда к пульсирующим, растянутым мышцам прижали горячую головку члена, он затаил дыхание. Обито все медлил, будто впервые, притирался, надавливал — слегка — лишь растягивая слабым натиском охотно поддающиеся, расслабленные мышцы, а Какаши оставалось дышать глубже, обнимать крепче, ногтями скользя по взмокшей коже, подаваться навстречу нетерпеливо. Последовала усмешка, слегка плотоядная, будто бы даже знакомая, — поганец издевался! — Не дразни меня, — предупреждающе рыкнул Какаши. — Как нетерпеливо… — сыто облизнулся Учиха, язык прошелся по маленькой вмятине шрама, захотелось самому прочертить следы увечья собственным. — Мы разве куда-то спешим? Какаши заставил себя выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Он знал как подстрекнуть Обито: — А ты так боишься кончить от одного проникновения? — и вызывающе улыбнулся. Подействовало. Глаз сверкнул раззадоренным огоньком, Обито оскалился, схватил крепко талию — из груди вышибло воздух коротким звучным вздохом. — Мы еще посмотрим кто кончит от одного проникновения. Не оставляя времени на колкий ответ, Обито вошел одним слитным движением: в глазах на секунду померкло, рот открылся в беззвучном стоне, торс выгнулся в позвоночнике, поддерживаемый у тазобедренных косточек сильными шершавыми руками. В животе словно разлили кипяток, Какаши не испытывал подобного прежде и не был готов, кожа все волнилась мурашками, пальцы на руках и ногах поджались. — Два, — Обито вышел и вошел полностью обратно, глаза Какаши закатились под натискам удовольствия, он дернул головой — волосы неряшливо разметались. Прежде забыв о дыхании, теперь он хватал воздух короткими порциями, грудь со встопорщенными сосками задвигалась в частом дыхании. — Черт, как красиво, — Обито выдохнул заворожено. Какаши сжался на члене, чуть качнулся глубже в отчаянной попытке заставить его снова двигаться, тело прошибала крупная дрожь, словно замедленная судорога. — Как порочно. Ты такой красивый, Какаши, — молитвенно изрек Обито, шершавыми ладонями обжигая торс от ключиц до линии роста паховых волос, и Хатаке задрожал чаще. Член медленно скользнул из него под аккомпанемент протестующего стона, и резким, словно боевым движением вонзился обратно. Какаши выгнуло, он стиснул зубы, шипя, как в попытке сдержать боль от полученного ранения, в глазах рябило, а в ушах звенел белый шум. — Три… — слуха коснулась томная брань. — Блять, Какаши, ты что, кончил? Он лениво продрал слипшиеся тяжелыми веками глаза, сфокусировался на напряженном лице любовника. В теле разливалась нега, оно словно стало тяжелее, но мягче, в мышцах спокойным потоком струилось расслабление. — Я не должен был? — получилось лишь слабо выдохнуть после осознания, что он действительно кончил. — Блять, ты совершенно точно должен был, — Обито навис над ним, его член ощутимо дернулся в объятии теплых стенок, пересохшие губы заелозили по лицу, пока не добрались до чужих, Какаши внял голодному поцелую, уже привычным жестом вплел пальцы в короткие волосы, наслаждаясь тем, как тяжело вздымалась грудь любовника поверх него, как он возобновил толчки, пустив по сверхчувствительному телу маленькие разряды молний. Какаши больше не закрывал глаз, следил за сморщенным в удовольствии лицом, за потом, чертящим влажные дорожки на тренированном теле. Обито был красив, столь красив, что Хатаке мог бы смотреть только на него — всю жизнь — и пресытиться красками мира. Кончая, Обито выдохнул прямо в губы: — Я люблю тебя. Сердце сковало, оно словно загноилось в груди. Эти слова он никогда не услышит в реальности, никогда даже не получит надежды услышать. Эти слова Обито не осмеливался произносить даже в его снах — Какаши просто не решился бы замечтаться. Но замечтался. Замечтался, придавленный обмякшим тяжелым телом, и слушал заветные слова, никогда не должные адресоваться ему. — Ты в порядке? — приподнявшись, Обито обеспокоенно рассмотрел страдальческий излом светлых бровей. — Да, — поспешил заверить Какаши. — Я голоден. Обито ярко улыбнулся, отстраняясь, и лгун с облегчением выдохнул. Член выскользнул из него болезненно, оставив после себя ощущение чуждой пустоты, захотелось вернуть его обратно — плевать на еду, но вместо этого Какаши позволил себя поднять, так же постыдно, как и в первый раз, позволил себе насладиться купанием, позволил рукам намыливать чужое тело, но не позволил спросить об истории возникновения явно искусственной, белой половины. Обито, кокетливый, в одном только фартуке, готовящий ему, выглядел как ускользающая мечта. Чем дольше он нежился в этих отношениях, тем сильнее хотел остаться и вместе с тем разбить лживую реальность, чтобы потом ее осколками кромсать душу. — Блять! — из мыслей вывел нецензурный вопль. Последующее Какаши наблюдал словно в замедленной съемке: горячая сковорода, вылетев из неосторожной руки, подпрыгнула к потолку и точно свалилась бы раскаленным дном на голову Обито, но — прошла насквозь, звонко врезавшись в треснувший кафель и распластав содержимое. Его это не волновало. Он с возрастающим ужасом глядел на суетливо бранящегося Обито, в глазнице которого все еще был активен мангеке, мышцы напряглись, пальцы задрожали, все нутро стянуло предзнаменованием худшего. Заметив его состояние, он поспешил затараторить: — Ты не волнуйся, я сейчас все быстро уберу и приготовлю заново — моргнуть не успе… — Как ты это сделал? — перебил глухо Какаши, вцепившись побелевшими пальцами в столешницу, как в бортик корабля, что неумолимо двигался ко дну. — Ты о чем? — Учиха прекратил суету, застыл потерянно. — Ты прошел насквозь? — хрипло выдавил Хатаке, всем сердцем желая услышать «нет, тебе показалось». Вместо этого Обито ответил: — Ну… да? Это же моя способность… Вот и все. Картина того, что он считал правдой, сейчас рассыпалась мелкими осколками; то, во что он верил долгие годы, обремененные попытками сжиться с жестокостью реальности, рушилось с подтверждениями тревожной догадки. Обито смотрел с беспокойством, отраженным в активном мангеке, словно и не замечал его вовсе. «это дзюцу мне не препятствие, не будь столь самоуверен», — говорил Мадара. «Это же моя способность…» — ответил Обито. — Что с тобой происходит? — Учиха переплел свои руки с чужими, присев напротив. Его голос был встревоженным, но он умел звучать иначе, грузно, низко, «потом» — сказал он тогда. Теперь Какаши понимал почему тембр щекотнул беспокойным подозрением. — Расскажи мне о Мадаре, — Какаши поднял серьезный взгляд и добавил весомо: — сейчас же.***
Какаши несся в темноте, не различая дороги — плевать, ноги знали путь к мемориальному камню наизусть, он бы нашел туда дорогу и незрячим. Свежими воспоминаниями вспыхивал рассказ. «Я пробыл там около года. Когда ты сказал о Мадаре, я вернулся в то место, но… он точно мертв, ничего, кроме статуи, не осталось», «я действительно благодарен ему — без него у меня не было бы шанса полюбить тебя, но я не принял бы той чуши, что он нес про этот его мир победителей…» Глаза защипало непрошенными слезами, Какаши только смахнул их остервенелым движением. Обито сказал, что не принял бы, но настоящий принял, принял и чужую личину вместе с навязанным планом. «Если бы, вернувшись в то время, ты узнал, что Рин погибла? Ты бы принял этот план?» — хрипло спросил Какаши, зная ответ. «Нет», — и не стоило обвинять иллюзию, сотканную для него, для Какаши, во лжи. «Я нашел это в камуи», — Какаши сжимал подрагивающей ладонью чертов стеклянный шар, полнящийся красной дымкой, грозясь раскрошить иллюзию — но не сейчас, не время, не когда он так близок к Обито. — Выходи сейчас же! — он остановил бег только оказавшись у приевшегося мемориала, у которого так долго оплакивал живого человека. — Я знаю, что ты здесь! Обито не заставил себя ждать. Материализовался прямо на плитке, скрестил руки, откинувшись на камень на замену исчезнувшему имени, сверкнул во тьме шаринганом. Из груди от встречи словно вышибло воздух. — Занятное зрелище, — низко промурлыкал он. — И в шутку не представлял, что у тебя такие пристрастия. Ты смотрелся на его члене получше портовой шлюхи. И как тебе, понравилось? — он оторвался от камня, подошел близко, чтобы полушепотом продолжить: — Не отвечай. Очевидно, ты забыл собственное имя от удовольствия. — А ты хочешь повторить? — совладав с дыханием, Какаши уверенно ступил ближе. — Обито. Нукенин даже не шелохнулся, но молчал недолго. — Ах, теперь ты знаешь даже это, кажется, я ушел слишком рано… вкладываешь мне в руки такую весомую причину убить тебя? Я ведь и правда собирался лишь вернуться в реальность. — Сними маску, — проигнорировал угрозу Хатаке. Маска — последняя преграда в принятии правды, и он должен был сорвать ее. В воцарившемся молчании шелест листьев на ветру звучал особенно громко, раскалял напряжение до предела. Не разделяя его состояния или умело притворяясь, Обито с еле заметным ехидством отозвался: — Если это твое предсмертное желание… — и стянул дощатую маску. Лицо было таким же — с перекошенными шрамами, рассеченной бровью, упрямым изломом губ, вкус чьих поцелуев Какаши познал лишь недавно, и только взгляд — другой, погребенный тьмой, острый, утративший нежность, и самую капельку — нерешительный? Какаши сделал еще один шаг, почти вплотную, теперь неприкрытое лицо очевидно мимикрировало настороженностью в наблюдении за его действиями. — Ну, что думаешь? — Обито продолжил, спрятавшись за тем же легкомысленным тоном. — Уродство, да? Впрочем, я никогда не был таким красавцем, как ты. — Если ты следил за мной, то знаешь, что я нахожу тебя красивым, — осмелился произнести вслух Хатаке. На удивление, Обито отвел взгляд. — Не скажу, что понимаю природу твоих чувств… пожалуй, это и неважно, — он развел руками, вновь установив контакт шаринганов. — Необязательно умирать, ты можешь остаться в таком мире навсегда, Какаши, я создам его для тебя. Я буду любить тебя, как ты того желаешь, мы будем заниматься сексом, ты… — Я не сказал ему этого, — перебил, поддавшись вспыхнувшей злости. — Потому что понимал, что он — не ты. Но теперь скажу вслух, раз у меня есть такая возможность: я люблю тебя. Расслабленная улыбка сползла, опустив кончики губ, Обито, предвестник четвертой мировой войны шиноби, выглядел нерешительно. — Ты знаешь, что не получишь желаемого в реальности. — Знаю, — скоро ответил Какаши. — И все же не променяю ее на иллюзию. Было видно, что отступник хотел возразить, добавить что-то, вероятно, опровергнуть, но вместо всего этого сказал только: — Тогда самое время вернуться в эту реальность, — он протянул ладонь, зазывая поблескивающий под лунным бликом стеклянный шар. — У меня есть множество гораздо менее гуманных способов получить его, Какаши, — напомнил на бездействие. Какаши кивнул. — Знаю, — повторил, сокращая оставшуюся дистанцию последним шагом. Противник не шелохнулся, с прежним интересом наблюдал, выжидал хищно. — Тебе придется оставаться материальным, чтобы получить его, — напомнил таинственно, черная бровь взметнулась в немом вопросе. Не оставляя времени сомнениям, Какаши вложил шар в чужую ладонь, не упуская от него хватки, второй свободной зарылся в знакомый ежик жестких волос. Перекошенное шрамами лицо застыло в напряжении, но Обито не дернулся, не извернулся, не предпринял ничего, прекрасно осознавая, к чему все ведет. Только сглотнул с оттяжкой, когда лицо приблизилось, горячим дыханием обдало пересушенные губы, когда чужие, предварительно сдобренные слюной, мягкие, податливые, послушные, уволокли в первый за долгие годы поцелуй. Он ощущался иначе: без нежности, какой одаривала безвозмездно фальшивка, но и не целомудренно. Оседал на языке горечью, трепыханием в груди. В нем не было страсти, но в лишенных сомнения движениях все еще оставалась чувственность. Это был поцелуй, обремененный общими, не замещенными иллюзиями воспоминаниями, неясными ожиданиями и почти незаметной надеждой. Какаши отстранился первым — глаз Обито все еще был прикрыт, и он раскрылся, дымчатый смертельным красным, медленно, если бы мог, запечатлел бы это воспоминание на пленку камеры. — Я буду ждать тебя на той стороне, — прошептал в губы копирующий ниндзя. — Потому что тебе есть что объяснить. И он взмахом руки выбил из руки Обито стекляшку, рассыпавшуюся у монумента осколками. От былой иллюзии осталось только белоснежное полотно сияния, пока и оно не растворилось в отражении реальности.
