Трещины

Под луною черной

заплывает кровью

профиль гор точеный.

Федерико Гарсия Лорка

А скрывать свои чувства – пустое дело, лучше их просто не иметь...

Макс Фрай

Они говорили об этом – на благо Талига, на благо мира… Говорили в тёплой сухой комнате, сидя в креслах у камина, говорили под гитару и вино, теперь ни гитары, ни комнаты, ни уверенности в том, что всё удастся вернуть. Обещание пожертвовать друг другом в случае нужды было нелёгким, но на деле – понятным и простым. Лионель представлял это в виде сухого приказа на бумаге, принятого решения, сказанного или несказанного слова, повёрнутого прочь коня, но никогда не думал, что окажется перед выбором: допустить бедствие или убить Рокэ. Он слишком много времени провёл на севере, когда надо было мчаться на юг. Сначала казалась важной война, затем – то, что заставило их всех сложить оружие. Когда стало ясно, что с ума сходят не отдельные люди, а целые города, когда о скверне заговорили все, кто хоть что-то понимал, – вот это казалось началом конца. Савиньяк не впадал в панику сам и не позволял другим, а настоящий страх подобрался, откуда не ждали, и инеем осел на сердце. Человек, который пытался остановить погибель мира, недвусмысленно приближал её. Если это, конечно, был человек. Вечер, когда Лионель получил то письмо, врезался в память, как рассыпанные грифели, как штора, за которую цеплялась в Олларии мать. Стена дождя на улице, загнанный курьер, мокрые сапоги, тайком дующиеся в карты адъютанты – и футляр, который он так небрежно взял в руки. Он не ожидал вестей от Валме, во всяком случае напрямую. Подавшийся в капитаны виконт знал больше, чем видно отсюда, и не счёл нужным сообщать о гибели Алвы – это Лионель знал от Зои, знал и тоже никому не говорил. Может, они оба надеялись, может, нет, вот о возвращении Марсель решил написать. …должно быть, вы удивлены, а я пребываю в некоторой растерянности и вдобавок не могу решить, как к вам должно обращаться – на всякий случай будете «вы», мне бы не хотелось невольно задеть чьи-нибудь чувства. Должен сообщить, что мы удивлены не меньше, хотя не обошлось без праведного гнева и благоговения, особенно адуанского… Валме исписал листов пять и все ни о чём, то витийствовал, то отвлекался на чепуху. Ничего необычного в этом не было, насколько Лионель помнил виконта прошлого и представлял нынешнего, в схему не укладывалось то, что он всё же отправил этот бессмысленный опус далёкому маршалу и Проэмперадору. Значит, смысл всё-таки был, но какой? Расточая чернила на бессвязную болтовню, Марсель по большому счёту всего лишь сообщал о возвращении Алвы. Кружево деталей и никакого толка. Письмо раздражало. В последнее время кругом слишком много загадок, и каждую надо решать срочно. Лионель пришёл к выводу, что это – единственное, что он больше никому не может доверить, и потратил ещё несколько бесполезных часов на поиски шифра. Ничего. Если бы Марсель жизнерадостно рехнулся, было бы куда как проще, но, похоже, непризнанный гений эпистолярного жанра пребывал в здравом уме, да и вещи он писал вполне обыденные. Второе дно могло как быть, так и казаться, но не дурак же он. Они оба. …в отличие от вашего покорного слуги, имеющего вполне определённые понятия о долге дружбы, зове совести и совершенно свинских исчезновениях в никуда, бакраны были счастливы сразу и безоговорочно. Думаю, я ничуть не поскромничаю, если сравню их радость с реками, что вышли из берегов, с трепещущими горами и с великим ураганом, который смёл целую деревню. Дабы вы не подумали, что я дурачусь: некая окрестная деревушка, запамятовал название, и в самом деле понесла ущерб, так лихо отплясывали наши друзья. Ущерб она понесла… Какой, зараза ты красноречивая? О настоящих ураганах так не пишут. Ли в четвёртый раз отбросил всю шелуху и остался с той же незатейливой фабулой: один человек сообщает второму о возвращении третьего. Это ответ или новый вопрос? Но виконт сам был свидетелем тому, о чём Лионель мог только догадываться, и рассказывать о случившемся не стал. Прежде… Может, красноречивую заразу заела совесть, всякое случается. Впору было махнуть рукой и ограничиться резкой ответной запиской, однако вдогонку пришло второе письмо, тоже из Бакрии и примерно того же содержания. …не терплю утомлять и без того занятых военных, которые могут в любой момент откусить голову (это комплимент, маршал!), однако не могу не поделиться новостями. Сегодняшний разговор с его высокопреосвященством Бонифацием вышел довольно занятным. Мы спорили о заблудших душах, которые ищут путь домой… Раздражения не убавилось, и всё же второе кряду послание не могло ничего не значить. Ли читал внимательно, перечитывал медленно и быстро, примеряя на себя разные роли, знакомые и не очень. Марсель, Рокэ, Матильда или Бонифаций, Баата, он сам… Если этот змеиный сын просто решил подразниться, ему это с рук не сойдёт. Шифром пользуются, когда боятся перехвата. Вычтем переменную, итого: шифром пользуются, когда боятся. Чего? …и без того неспокойные годы. Что ни говори, а чувство юмора у Рокэ осталось таким же оригинальным – во всяком случае, когда он предложил выскрести мир подчистую и заселить его заново существами более древними и совершенными, чем мы, уютная застольная беседа слегка увяла. Что ж, в каждой шутке есть доля правды, да и спасти всех всё равно не получится, и всё же мне пришлось объяснять расстроенной Этери, что это была шутка… …в свободное время – не завидуйте, это грех! – я собираю цветы. Между прочим, это ещё увлекательнее, если подбирать их к глазам близких людей. Увы, в названиях здешних растений я не силён, но их здесь ровно столько, сколько нужно, и именно таких – серых, голубых, синих, чёрных, как у вас. Затесались даже изумительно красивые фиолетовые, отдалённо похожие на розу; мне кажется, они ядовиты, но всё же несколько лепестков я попробовал засушить. …поистине живописно: вы бы видели эти горы на фоне осеннего неба! Красиво и тревожно. Того и гляди, из-под них вылезет какая-нибудь давно забытая тварь в знакомом обличье… Последнее время сказки так любят становиться явью, вы не находите? Вот и всё. Если в первый раз Валме поскупился на намёки, во второй он изъяснялся слишком прямо. Сомневался? Выжидал? Уже неважно. Лионель сложил письмо и подошёл к окну, позволив себе ненадолго отвернуться от света и уставиться в непроглядную ночь. Неизвестность сменилась скорбью, скорбь – памятью о последней попытке что-то изменить: он начинал привыкать к тому, что Рокэ больше нет, и как Проэмперадор, и как человек. Принимать решения, которых больше никто не примет, и постепенно выдвигать вперёд себя, подменяя одно другим. Война войне рознь, но со способностями Селины, умом Райнштайнера, древними сказками и новыми союзами что-то могло выйти. Любопытно, думал ли Марсель: «лучше бы ты не возвращался». Дурная мысль, а худшие впереди. Под восторженной чепухой всё-таки крылся призыв о помощи, но что ты сделаешь отсюда?

***

Воздух хрустел осенней пылью, она оседала на плоских крышах, забивалась в нос. Пыль была везде, кроме рваного провала на главной дороге. Вытянувшаяся полоса чернела на пути вскрытой раной, вспухшей развороченной землёй, от неё тянуло чистым, чуть влажным холодом; нездешний кусок пустоты, будто поверхность мира процарапали длинным ногтем, под которым спала зараза. – Что здесь случилось? – Лионель придержал коня, наклонился к деревенскому мужику, который задумчиво таращился на гостя. – Да вот… – Мужик неопределённо махнул рукой, потом ею же почесал в затылке. – Трещина. – Трясло? – Немного. Ни о каких ураганах, потопах и обвалах речи не шло. Просто трещина. Что-то хотело вырваться из–под земли или полосовало её сверху, но отсутствие видимого сходства с другими бедствиями бесило. Этого ещё не хватало… – Вылезало оттуда что-нибудь? – Не. Отсюда видно, как дети бросают камешки вниз, совсем не боятся упасть. Если прислушаться, как скоро камешек достигнет дна? Похоже, ждать придётся долго. – У меня телега упала, – заявил вдруг мужик. – Вон туда. Ви-ите? Колесо торчит. Колесо и впрямь торчало, но его ли? Неважно, получил пару монет и убрался. Скакуну разлом не понравился, но то был каприз простой и понятный, кто по доброй воле прыгнет в дыру. Савиньяк ещё какое-то время провёл там, не нашёл ничего страшного – как, впрочем, и объяснимого – и двинулся дальше, отбившись от пары назойливых проводников. На подъезде к замку казара Лионелю встретился ворон; вместо того чтобы отскочить с дороги, он злобно каркнул и бросился то ли на всадника, то ли на коня. Приметы приметами, а с оленёнком вышло до жути правдиво… Они отбились – загнанный конь и загнанный всадник, который не хотел стрелять в птицу, в конце концов их оставили в покое, чёрная крылатая тень исчезла в облаках. Встречный патруль, сухая трава, дорога, цветы, знамёна. Рваные, разрозненные куски забега на юг завершились здесь. Талигойского гостя радушно приняли, хотя и не ждали. Если б не дело, Ли оценил бы и местные обычаи, и костюмы, и поболтал бы с казаром сам – дело небесполезное, но внимание сузилось до жизненно необходимых мелочей: запоминать дорогу и имена, вылавливать взглядом малейшие странности и ни в коем случае не думать об отдыхе. – Вы, должно быть, устали с дороги, – низковатый для дамы голос, умело прячущий настороженность и враждебность, принадлежал пресловутой Матильде. О да, он устал, слишком устал, чтобы заявлять об этом. – Что-то стряслось? – Я пришёл проведать друга. Это срочно. Бабка узурпатора вежливо, хоть и не без скепсиса, приподняла бровь. Фраза и впрямь корявая и неуместная, зато ничего не объясняет. Лионель малодушно промолчал, хотя не древние ли учили бояться власти имён? – Где Алва твой шляется, я без понятия. Вечером свидитесь, – фыркнула Матильда, обернувшись и широким жестом подозвав слугу. Подали фрукты, белое вино и наверняка дурной шадди, а у алатки наверняка найдётся тюрегвизе, но напиться – затея слишком соблазнительная. – Вода? Тю… Смею надеяться, вы не больны. Выглядите неважно. – В отличие от вас. Примите мои поздравления, – кто-то отдельно от него говорил эти слова, Ли позволил ему поддерживать светский разговор и наблюдал, стараясь слышать и видеть через туман в голове. Матильда немного раздражена, немного взволнована, немного заинтригована, всё это из-за него, никаких странностей. – Как поживает его высокопреосвященство? – Так же, как выглядит: с размахом, – умная женщина не могла не заподозрить неладное, вот она и заподозрила. – Сударь, если бы вы хотели от меня что-то скрыть, вряд ли стали бы отводить глаза светской трепотнёй. Давайте по делу и без этикета, я в обморок не упаду, не сахарная! – Я знаю. – Матильда ждёт беды извне, не изнутри, но она не знает Росио. Иногда он шутил, что и сам не знает, сейчас как-то не смешно, и всё же Бонифаций мог заметить или предпринять что-то сам. Духовное, как ни крути, лицо. – Вопрос был по делу. Как поживает ваш супруг? – Он здоров, – супруга духовного лица испугалась за мужа, трогательно и славно, всем бы так. – Хотя… Угрюмый какой-то стал, будто ждёт чего. Или боится. Двое против одного. Лионель улыбнулся ей – дежурно, безотчётно, как приходилось улыбаться при дворе. – Благодарю. Сожалею, что не могу уделить вам больше времени… – Я бы предпочла, чтобы вы уделили время мытью и сну, хотя едва ли вы станете меня слушать, – отрезала Матильда, отыскав взглядом готовивших комнату служанок. – И без этих деланых улыбок, раз на то пошло. Так же могла сказать мать. Ли молча поцеловал ей руку. Ополоснуться, стряхнуть дорожную пыль, сменить рубашку, а отдых не просто непозволителен – невозможен, так же невозможен, как отправиться к Рокэ напрямик. В конце концов, он Лионеля не звал… В письмах не было намёка на привет, других Ли не получал. После небольшой передышки сердце билось ровно, да и невнятный узел где-то внутри как будто ослаб. Усталость от долгой скачки сама по себе была привычной и простой, она казалась хуже вкупе с тревогой и ощущением надвигающейся беды, но в последние месяцы Ли привык и не к такому. Если не загадывать наперёд, всё было нормально. Если не загадывать. Такой роскоши Проэмперадор давно себе не позволял. – Лионель? – Валме встретил его на пороге своих покоев, недоверчиво потряс головой, а потом улыбнулся. Широко так, но всё же по-светски, не по-дружески, да и с чего бы ему? – Немного удивлён, но рад вас видеть. Понимаете, я не получил ответа, да и такая скорость… Королевские курьеры посрамлены! Надеюсь, вас встретили как подобает? Если бы я знал о вашем приезде, обязательно проконтролировал бы процесс. Лионель внимательно осмотрел его, обвёл взглядом кабинет, сел без приглашения в кресло у стола. Пустота внутри была сродни натянутой струне, хотя о струнах лучше не думать – они имеют обыкновение звенеть. – Вам стоит получше отдохнуть с дороги, – Марсель не обратил никакого внимания на его молчание и так же по-светски звякал винными бутылками. Долго он будет придуриваться? – До ужина есть пара часов. Мне бы в жизни не хватило, но… – Говори, в чём дело, – бесстрастно потребовал Савиньяк. – И прямо. На обходные пути силы были, не было терпения. Как-то так мог бы с порога заявить Эмиль, ну и какая разница, он любой ценой чего-нибудь здесь добьётся. Ответов или новых вопросов – как знать… Вот садиться не стоило, это кресло обманчиво жёсткое, а на деле такое удобное. Лионель заставил себя выпрямиться. Зачем-то он сюда примчался, не нашёл пока ни одного ответа, а автор взволновавших его писем стоял напротив. К счастью, Валме не стал юлить, но молчать он тоже выучился – потратил ещё какое-то время на ходьбу по комнате, достойную самого Рудольфа, и дипломатичное шуршание бумажками, поболтал вино в бокале. Стукнуть бы, но за этим придётся встать… В конце концов Марсель замер у края стола и заметил с наигранным смешком: – Как видишь, его здесь нет. – Я хотел бы убедиться, что мы говорим об одном человеке. – Я тоже, – на мгновение в глазах собеседника промелькнула растерянность, но он быстро взял себя в руки. – Честно говоря, сейчас я больше боюсь вас… тебя. Если окажется, что я всё выдумал, придётся отвечать, хотя Бонифаций тоже… – Придётся – ответишь, – чуть не добавил «по законам военного времени». Лионель снова отказался от вина и начал коротко и жёстко: – О том, что Рокэ погиб или совершил нечто подобное, я узнал от нашей общей знакомой капитана Гастаки, о его возвращении мне сообщил ты. Почему? – «Совершил нечто подобное», – с восхищением повторил Марсель. – О да. Более точной формулировки не подобрать… Не ругайся, это правда. Не знаю, какие слова подобрала Зоя, но из них не следовало ничего определённого. Для удобства мы называем это смертью. Определённо стукнуть. Но приходится слушать. Ли заставил себя сосредоточиться, хоть это становилось всё труднее. Не время демонстрировать фамильные рога и копыта, а жаль… Из алого знойного марева выступал рогатый силуэт, он хромал, и рядом никого не было. За окном раздался злобный птичий крик… – Прошу прощения за неуместный вопрос, но когда ты в последний раз спал? – озабоченный голос Валме доносился откуда-то сквозь вату, пургу, закат, ночь… Очнись! Не время. Мир вокруг снова стал чётким. – Мне кажется, наш разговор может подождать. – Да, я вижу, здесь не случилось никакой катастрофы, – сухо отозвался Савиньяк. Обычно спавшая ярость шевельнулась где-то внутри и глухо зарычала. Головой он понимал, что предчувствия по большей части оправдались, но Леворукий бы побрал эту муть в голове! Путает все карты. Есть предчувствие беды, а есть предчувствие дела, неприятного и тяжёлого в своей неотвратимости, как невыполненное обещание. – Не случилось, – эхом повторил Марсель, бездумно крутя в пальцах какой-то лиловый цветочек, Росио делал так же. Чужая привычка больно резанула глаза, жжение прошло быстро, тоска осталась. – Так, парочка милых землетрясений и застольные беседы о вопросах морали… Думаю, и за два часа передышки ничего не произойдёт, ещё не вечер. Вечером Рокэ вернётся, и ты сам с ним поговоришь… Возможно, надерёшь мне уши, но, не скрою, это будет облегчением. Взаимно, капитан Валме, полностью взаимно. – Ты его боишься? – Нет, – Валме мотнул головой и повторил, будто подтверждая сказанное: – Нет, не боюсь. А стоило бы. Тебя проводить? Готов признать, у меня вошло в привычку навязывать свои услуги маршалам, но ты на ногах не держишься. Лионель вежливо отказался и дошёл сам, условно твёрдым шагом, однако Марсель не счёл уместным его оставить. – Лионель! – Да? – Небольшой совет, – тон был по-прежнему легкомысленным, лица Ли не видел – Валме остановился спиной к свету, и наверняка намеренно. – Поговори с ним ближе к ночи… Так будет яснее. Он снял один сапог, о втором забыл, провалившись в зыбкую черноту и потом – в постель. Сон был так крепок, что в нём не хватало воздуха.

***

Холодная вода в лицо, свежий ветер из окна, немного времени, и мир стал понятней. Короткий сон забрал предчувствия, хотя этому ощущению Ли не верил. Лучше бы всё было в порядке, но тогда он зря сорвался невесть куда, бросив на произвол судьбы всё то, что так старательно строил. Закатные твари, проблем и дел по горло, и вот маршал Савиньяк в одиночку ломится на юг… Чем больше он приходил в себя, тем резче подкрадывалась знакомая тревога. Отдохнув, Лионель мог оценить её со стороны, равнодушно разложить на части, как чужой портрет или собственные планы. Мог, но не в этот раз: предчувствие не было похоже ни на одно из тех, к которым он почти привык. Ни бури, ни обвалы, ни угадывание чужих движений, ни беспокойство за родных – ничто из этого, и в то же время – всё сразу. С неведомой бедой стоило покончить как можно скорее, и если для этого нужно посмотреть в глаза умершему другу, он посмотрит. И поговорит, и выпьет, если это ещё кому-то поможет. Он сам отыскал место, откуда лучше всего видны горы. Казарская беседка с высокой лестницей и ненадёжной решёткой – то что надо. Запах местных цветов, настойчивый и приторно-сладкий, сообщал воздуху привкус смерти, а закат с площадки был нарочито странным, как будто Зло, которое так тщательно отвращали бакраны, решило посмеяться. Пламя над горами отливало то синим, то лиловым… – Ты пришёл. «Так будет яснее…» Началось сразу же, как растаял последний луч. Любопытно, чем он занимался раньше и где прятался. В том, что в беседке никого нет, Ли был уверен, пожалуй, даже слишком, но Рокэ всегда умел подкрадываться незаметно. – Меня позвали, – Лионель не стал оборачиваться сразу. Он видел тень, тень двигалась вместе с зажжённым заранее огнём, четыре факела на четыре угла. – Правильно, – вкрадчивое мурлыканье перешло в смешок, тихий и знакомый. Ли обернулся, держа руку на оружии, и никого не увидел: смех разносился по всей площадке, двоился и троился, а тень сместилась назад. – Для такого годишься только ты. Кому ещё достанет сил? – Много кому, если мы говорим о силе. Больше он не вертелся, ждал – и дождался. Всё подтверждало и сомнения Марселя, и то, что будет очень трудно: внешне Рокэ не изменился вовсе, только глаза отдавали лиловым. Он небрежно опирался на решётку на пороге бездны, поглаживая бронзовый шар на ограждении. Как кошку. Как шпагу. Как обычно. – О силе воли, – неохотно поправил он. – Вы, люди, весьма цените подобные качества. Вызывает некоторые неудобства. Надо полагать, заряженный пистолет означает, что ты собираешься стрелять? А ведь это не розыгрыш. Блёклый шар луны над молчаливыми горами казался умирающим, хотя он едва родился. Смотреть в небо было трусостью, Лионель и не смотрел, подмечал краем глаза – фигуры, пятна, тени. Шар луны, бронзовый шар под ладонью Рокэ, шар судеб. – Где ты был? – Если мне не изменяет память, я умер, – снисходительно ответил он, с лёгким недоумением подняв бровь. – Разве тебе не сообщили? – Осведомлён. Либо ты не умер, либо это не ты. – Ну надо же, как всё просто, – Рокэ поморщился с досадой, щёлкнул пальцами по бронзовому шару. Лионель перевёл взгляд чуть правее, на чёрный профиль гор. Если смотреть непрямо, ничего не меняется. – Я, кажется, тоже задал вопрос. – Мне бы хотелось знать, с кем я говорю, прежде чем отвечать на вопросы, – а свой голос кажется таким ровным, таким спокойным, будто сердце вправду изо льда, хотя Ли прекрасно знал, что из всего увиденного заставило его содрогнуться. Улыбка. Пока они с Валме соревновались в фальшивых улыбках, Рокэ улыбался по-настоящему, поди поверь, что это не он. – Разве ты здесь за этим? Слово надо держать. Имеет ли смысл звать по имени? Вряд ли, в замке полно людей и они-то наверняка пытались. Имя, титул, звание… Бесполезно. Очередной щелчок пальцами вызвал тихий гул и дрожь, она мгновенно поднялась от ступней к коленям, легко взбежала по спине. Тревожно зазвенела решётка. – Мы давали не одно слово, – Лионель внимательно изучил трещину под ногами и не сошёл с неё. – Имеет смысл жертвовать тем, кто стал ненужен или причиняет вред. У меня нет доказательств ни первого, ни второго. А ещё ты мой лучший друг, но это детали. Они знали, что делали, когда добровольно взваливали мир себе на плечи: чем шире смотришь, тем мельче кажутся детали, только есть детали ключевые, несущие. Без которых не имеет смысл мир держать. – Ты видел деревни, – теперь он раздражён. На лицо легли тени, исказив родные черты, всё стало ясно: гнев древний и бессловесный принадлежал кому-то другому, кому-то, кто в самом деле хотел уничтожать, а не менял маски для солдат, королей и кардиналов. – Их уже несколько. Этого недостаточно? – Недостаточно для чего? – уточнил Лионель. Конечно, без ответа. Рокэ отвернулся, заодно показав свой профиль, профиль был таким же, его повторяла тень; он смотрел на горы и смеялся, эхо этого смеха отдавалось в скалах, стекало по камням и впитывалось в землю стылой кровью. – Хорошо, я видел. К чему эти разрушения? Любопытно, раскололись широкие улицы с возможностью манёвра, не пострадали дома и людные площади, замок до сих пор цел. Очень слабо для кровожадной угрозы, для предупреждения – в самый раз. Любая мелочь может предвещать бурю, и всё-таки что-то здесь не то. – То, что всё равно на исходе, проще погасить самому и сразу… То, что умирает, – неопределённый взмах кистью охватил небо, землю, горы, ночь. – То, что уже умерло, – он показал на себя, на секунду задержав руку напротив груди. Жест перешёл в шутливый полупоклон, но Ли слушал и смотрел внимательно, стараясь не упускать ни единого намёка, если они, конечно, были, если ещё не стало поздно. Рокэ выпрямился, и лиловое пламя в глазах перестало казаться ночным мороком – оно пылало непритворно, впору обжечься. – Но ты, конечно, будешь искать зацепки, колебаться и думать, – голос зазвенел ледяной яростью, так холодно может быть в пещере глубоко под землёй, где веками никто не живёт. В пещеру приходят умирать, а ещё оттуда не выходят, обычно не выходят. Холодный, чужой голос, так Росио не говорил. – Думать, когда надо действовать. Тебя позвали и ты пришёл, так делай то, что должен! Это был приказ, поди разбери чей. Лионель против воли отступил на полшага: что-то невидимое толкнуло его в грудь, но он удержался на ногах, не желая касаться бронзовой решётки. Допустим, сила воли… Не отвечать мёртвому, не пускать выходца на порог, не называть имён, не бродить ночами без огня, держаться живой воды. Всё так просто и понятно, когда смерть чиста или хотя бы очевидна. Кто он, а точнее – где он, есть ли ещё на свете? Лионель поискал снова и не нашёл. Эхо вековой усталости в чужом голосе ударило по ушам, по шее скатилась капелька тёплой крови, резкая боль ввинтилась в лоб и выстрелила в затылок. Он смотрел не на чудовище, а в лицо близкого человека, и сейчас это лицо точь-в-точь напоминало один из сотен разговоров у камина. Они были уже не юны, но соображать по-настоящему только начинали, пили вино и делили свою меланхолию на двоих. Так было легче. – Ты обещал. – Вместо ледяного гнева или потустороннего шипения – тихий, утомлённый голос, и так легче не было. Он не ответил, ожидая подтверждений, доказательств. Во врага стреляешь без повода, лошадь, которую надо добить, мучается и хрипит, спятивший от скверны человек исходит оскорблениями и хочет тебя убить. Рокэ молча смотрел на него, затем усмехнулся, и в этой усмешке было больше презрения, чем снисхождения. Площадка под ногами мелко задрожала, трещина разошлась, Ли отвлёкся на то, чтобы посмотреть вниз, а когда отошёл от щели и поднял голову, встретил пустоту. Он остался один.

***

– Куда он уходит днём? – Не знаю, – Марсель снова протянул бокал, на этот раз Ли выпил. Залпом. Было за полдень, он снова спал мёртвым сном и всё равно проснулся разбитым. Вчерашний спуск с лестницы был долгим и тяжёлым, голова кружилась и не держали ноги, и всё же как-то он дотащил себя до спальни. – Я один раз увязался следом, нарвался на выволочку. При свете дня всё выглядит не так, поэтому никто и не забеспокоился, а что до ночных визитов к дамам… Этери слегка обижена этим небрежением, она не знает, что ей повезло. – Что Бонифаций? – Подозревает, но молча, мы не говорили об этом. То ли занялся пострадавшими, их немного, то ли ищет что-нибудь… благочестивое. Для сбившихся с пути. С Бонифацием ясно одно: он не струсил, а решил действовать на свой манер, жаль, что разминулись. Или не жаль, если верить собственной интуиции. Лионель взял второй бокал, полный, и поставил на край стола. – Много пострадало деревень? – Не больше шести. Это происходит, когда он злится, – Валме докладывал, не как писал, лаконично и по делу, вот тебе и кружевной дипломат. – И всегда земная твердь. Небольшой населённый пункт, лёгкая встряска, отсюда не почувствуешь. Со стороны не понять, в чём причина и где связь, и никаких тебе предзнаменований свыше. Жертв мало… пока. Больше говорить не о чем, по крайней мере с ним: Валме сделал всё, что мог, и не сделал того, в чём сомневался. Счастливчик. – Могу ли я поинтересоваться, что вы намерены предпринять? – То, что должно. На второй день они заговорили на «вы», эта мелочь ничего не меняла, однако настраивала на деловой тон. Сначала доклад, потом допрос, теперь это. – Кому должно? – уточнил Валме и сам себе ответил: – Разумеется, Талигу. – Я хочу услышать ответ на вопрос, который вам не понравится, – Лионель говорил коротко и очень холодно, отрезая все ненужные эмоции. Лучше делать это сразу и наверняка, чем оттягивать и без того истончившееся время ложной надеждой. «Погасить самому и сразу…» Хотелось то ли ругаться, то ли выть. Когда гниёт рука, её отсекают, но никто не станет отсекать голову, неужели это единственный выход? – Не могу быть уверен, о чём именно идёт речь, но я бы подождал… – Если бы я не явился, что бы сделали вы? – Подождал ещё, – пожал плечами Валме. – Я, знаете ли, привык ждать: неприятное занятие, но весьма поучительное. Заставляет думать, так что-то и придумать можно… А ещё оно затягивает, я хочу сказать, что разучился видеть конец… Но мы долго можем тонуть в этих речах, господин маршал. Боюсь, я не только не помогу вам, но и не стану препятствовать ему. – Вот как, – а что тут скажешь… Сильное заявление и безапелляционное. Мой друг вернулся с того света, обратившись невесть кем, я встречу его и налью вина, ведь главное, что он снова здесь. Почти трогательно, жаль, что не все могут позволить себе такую дружбу, жаль – и больно, как ещё никогда не бывало. – А если это соучастие в преступлении? – Значит, это соучастие в преступлении, – виконт беспомощно развёл руками, мол, прости, ничего не поделать, и вообще мне не впервой. Если он просто не хочет убивать – такое не осудишь, но ведь его и не просят, просят не его. – Не принимайте близко к сердцу, но мне казалось, что Валмонам не присуща сумасбродная верность без капли выгоды и здравого смысла. – Мы рискуем зарыться в материи, которых совсем не понимаем, – укорил его Валме. – Моя пожалуй что и сумасбродная верность принадлежит человеку, в чьём отсутствии я не могу быть уверен до конца. А вы? На этот вопрос Лионель отвечать не хотел, но мало ли, кто из них чего хочет. Пришлось опять рубить с плеча, уповая на твёрдость голоса: – Я не берусь утверждать, присутствует он где-то или отсутствует. Если тот, с кем мы имеем дело сейчас, предпримет решительные действия, устранять придётся его. Так и становится ясно, что цена сомнений у каждого своя: иногда она высока, иногда стоит всего, но сомнения никогда не проходят даром. «Придётся устранять», как будто он сам не просит об этом. Если бы Рокэ мог подать другой знак оттуда, где бы он ни был… – Давайте без этого, я вам не поверю, – с некоторым раздражением собеседник дёрнул плечом. Раньше он был понятнее, раньше понятнее было всё, или так казалось. – Как должна звучать эта фраза: «когда тот, с кем мы имеем дело, предпримет решительные действия, будет поздно кого-то устранять». Не так ли вы – и все мы – привыкли поступать? Есть угроза, значит, будет и опасность. – Странно слышать это от вас после всего сказанного. – Это то, что я ожидал услышать от вас, – Марсель тоже заметил, как всё перевернулось, и изволил улыбнуться. Досада с горечью схлестнулись снова: вряд ли он замечал, что копирует привычки и мимику человека, с которым провёл много времени. – Что ж, возможно, мы в тупике… Лионель, я вам не помощник. Даже если я отдаю себя закатной твари, я пока не могу… Вера, надежда или безумие – что-то да подойдёт, мне всё равно. Но я понимаю, что Рокэ, кем бы он ни стал, опасен, и я по меньшей мере не назову вас предателем. – Благодарю. Они говорили так, словно всё уже решено, а ведь в его словах была та самая ужасающая истина. Окажись это кто другой, Ли давно бы спустил курок, последние годы убедили его – откладывать роковые выстрелы нельзя, никогда и ни с кем. Но сейчас… Можно отбросить то, что жаждущая крови тварь вселилась в дорогого ему человека, можно заставить глупую голову поверить, что перед глазами лишь телесная оболочка, – кто сказал, что это навсегда? Рокэ возвращался и не из таких закатов, вполне может статься, что им лучше ждать и не мешать. Увести людей из деревень, как-то обезопасить семью казара, Разрубленный змей, да на это просто нет времени, денег и людей. Гарантии, что в Сагранне всё и кончится, тоже нет. Что бы ни сдерживало гнев чудовища, это ненадолго. Что бы сделал Рокэ на его месте? Проклятый парадокс. Лионель не сомневался, что Алвой владели бы те же сомнения, потому что никто не может знать наверняка… – А вообще, – неожиданно подал голос Валме, – почему вы так уверены, что мы с ним справимся? Сколько там человек по легенде нужно на одну закатную тварь, это если мы не ошибаемся? Иногда и мне кажется, что проще позволить последнему императору угробить свою империю, и дело с концом. Потому что это то, чего он хочет, и хочет он этого от Лионеля Савиньяка. А вдруг ловушка? Неплохо бы оставить записку на случай неудачи. «Если вы это читаете – одной пули не хватило». – Ваше чувство юмора тоже изменилось, – отозвался Лионель, ухватившись за часть того, что он сказал. Не совсем выходец, не совсем оборотень, они ошибаются в определении твари, а спросить не у кого. Называть то, с чем намереваешься вскоре покончить, и не хочется даже: проще поверить, что оно, непоименованное, больше не придёт. – Не знаю, шучу ли я, – после паузы сказал Валме, вежливо попрощался и пошёл к двери. На пороге Лионель окликнул его. – А как же цветочницы? Пауза затянулась, и Ли обернулся через плечо, но лица разглядеть не успел. – Без цветов не будет и цветочниц… Позвольте откланяться. Вечером ко двору явился смешанный отряд разведчиков. Покрытые пылью и собственным ужасом, варастийцы рассказывали об очередной трещине, разверзшейся прямо у них под ногами, такой длины ещё не бывало, не бывало такой глубины. Люди не пострадали, в провал упало несколько повозок и одна лошадь, беднягу ни вытащить, ни добить, и с невидимого дна доносилось эхо душераздирающего ржания. Она до сих пор там… Лионель слушал, благо разговор вёлся при нём, принимавший доклад от имени регента Марсель многозначительно посмотрел на него и принялся плести утешительную чепуху о каких-то высших силах. Выходило вполне себе на местный лад. Бонифация всё ещё не было, как не было Матильды: она приглядывала за Этери, вот и не сказала ничего о дорогах, равнодушно отметил Лионель. Он думал об империях и императорах, о древних тварях и древней же крови. Валме мог сказать это для красного словца, мог намеренно или случайно выдать главное. Тогда Алву тем более нельзя убивать, но ведь он уже умер, а кто вернулся? Досадная помеха, очередной привет с того света, тёмный гость, паразит, выбравший самое неподходящее тело… Или самое подходящее, или единственно возможное. Создатель, храни Талиг от его короля! А если не он, то ты.

***

– Что надумали? – насмешливый голос застал его на пороге гостевой спальни, и свет погас. Рука по привычке потянулась к пистолету, но не обнаружила рукояти. – Что-то же вы должны были надумать после стольких напряжённых бесед. – Это не так-то просто, – глаза ещё не привыкли к темноте, и Лионель ориентировался на голос, холодный воздух и лиловатый блеск. Солнце село недавно, он собирался ждать снаружи, но кошмар явился, едва из комнаты уполз последний луч. Значит, всё решится здесь… – Чего проще? От тебя всего-то и требуется, что спустить курок, – задумчиво произнёс тот, кого Лионель не видел. Тьма сгустилась явно и ощутимо, она исходила от незваного гостя, растекалась от сердца, будто обволакивала его и всё, что было рядом. – И сентиментальности от тебя я не ждал. Стоило намекать Марселю на письма, итог один… – Так ты этого хочешь? – Проще, но не намного. На одну сотую, и то для спящей совести. – Не хочу, а кто ж хочет? Надо, – в полутьме сверкнула улыбка, шальная и до боли человеческая. – Учти, я не могу ждать вечно. – Если я откажусь, ты не убьёшь меня, – сказал Лионель. За поясом висел кинжал, но Рокэ назвал пистолет. Пусть это будет последним желанием. – Оставишь в живых, чтобы я видел последствия, и продолжишь взламывать землю. Что дальше? Мы провалимся туда? – Вы можете проваливаться, куда хотите, – совет идти куда подальше, почти смешно. Таким же тоном, ленивым и самую малость наигранным, Рокэ дразнил придворных, как же давно это было. – Это неважно. Придут другие… Когда кому-то удаётся вырваться наружу, он даёт дорогу тем, кому не так повезло. Но учти, они не будут столь разборчивы… и сдержанны. – Я понял. Тогда, если тебя не затруднит, верни мне пистолет. Ответом был смех, на сей раз абсолютно незнакомый. Звук перемещался по комнате, как летучая мышь. – Держи, только не тяни. Неужели так сложно сделать хотя бы один выстрел на благо мира? Пока хватает одного. Подсказка или угроза? А есть ли разница, когда он чётко услышал ответ? Если понадобится, один из нас пожертвует другим, если потребуется поджечь фитиль, если тебя привяжут к пушке… Пришло время поджигать, стрелять и перешагивать, и всё было совсем не так, как они ожидали. – Речь шла о жертве, а не об убийстве. – Разница в отношении. Твоё казалось очевидным. Оно и есть. Лионель уже знал, что выстрелит, не знал только, что с ним будет потом. Так ли это важно? Рука была твёрдой, голова – ясной, но он чувствовал озноб и дурноту, а темноте перед глазами давно стоило рассеяться. Это не мешало, оно просто было, как и многое другое, и скоро исчезнет… как многое другое, слишком многое. – Ты бы меня убил? – спросил Лионель тоном бесстрастным, бесстрашным и почти безнадёжным. – А кого ты спрашиваешь? Теперь он был совсем близко, и вместо живого тепла и хотя бы намёка на знакомый запах Ли чувствовал лишь холод, пещерный холод, холод древних подземелий, нашедший способ вырваться наружу и уничтожить земную твердь, под которой был заперт столько лет. Они не люди, но мечтают быть людьми. Они хотят света, и они всё ещё хотят жить; их много, они разные, они могут быть кем угодно. Голос оставался прежним, как насмешка над прошлым. Море высохло, небо потемнело – глаза цвета злых тревожных сумерек не моргали. Просто поверь, что это не он. – Того, кто ответит. «Пока хватает одного», всё правильно, ему дают последний шанс. И неважно, кто именно – ответа так и нет, как нет нападения, молчание – знак согласия, да будет так. Ещё одна догадка вспыхнула одновременно с выстрелом, вспыхнула и погасла. Никогда прежде пистолет не казался ему таким тяжёлым, отдача – болезненной, выстрел – громким, а цель – неподвижной. Вот силуэт напротив упал… Когда рассветёт, видимость станет слишком хорошей, чтобы жить с этим дальше. Лионель остался в комнате, сел до поры до времени в кресло, отвернувшись к окну. Он никогда не отрекался от того, что сделал, но так хотелось дать себе ещё немного времени… Больше некому осуждать, время вышло – и остановилось на пороге пустоты. Лионель смотрел в окно и ждал утра, стараясь не представлять кровь за своей спиной, которая впитывалась в ковёр тёмным провалом трещины, трещина – предвестница разлома, но что сломалось, то не починить. Какая-то часть разума упорно следила за каждым звуком, чтобы не допустить нападения сзади, но это было так же бессмысленно, как искать тень мертвеца. Дело сделано, и оценить его правомерность никак нельзя. Может, он предотвратил катастрофу, а может, не дал другу столь ценное время. Кто просил устами Рокэ, он не знал и узнать больше не мог, тратить остатки сил на гадание нет смысла. Теперь всё правильно, так, как он привык: один Савиньяк за всех, кто не вернулся, только о гибели регента можно объявить во всеуслышание, ведь у них есть тело. Ли позволил себе расслабиться в кресле и ненадолго закрыть глаза. Это было плохой затеей, раз он взял на себя роль нового незаменимого, но что-то подсказывало, что беды уже не будет. Если никому ничего не говорить, то всё не так уж скверно: правду будет знать один Марсель, который пообещал не вредить, придётся посмотреть в глаза матери и солгать, бакраны преданны, Бонифаций и Матильда могут лишь гадать, и пусть гадают… Осталось лишь обставить всё наиболее достоверно – и ни в коем случае ничего не чувствовать. Слабый лунный свет лизнул веки холодом, заставил открыть глаза; Лионель увидел кровь на собственном рукаве и тихо выругался. Чересчур. Это чересчур…

***

Солнце неспешно поднималось из-за гор, а он так и не сдвинулся с места. Ноги, руки, плечи казались каменными, голова же – до омерзения пустой и ясной. Негромкий прерывистый вздох казался облегчением, пока Лионель не понял, что его издал не он. Шорох, стук, движение… Шаги. Медленные, но чёткие. Разряженный пистолет на столике рядом, а за спиной – существо, которое не могло ни выжить, ни умереть. Меньше всего Лионель хотел бы сам погибнуть от его руки, больше всего – замереть и ничего не делать. Ничего! Не из боязни навредить, не из страха за свою жизнь, чисто из охотничьего интереса… и немного – из бессилия, продолжать эту гонку он пока не готов. – На редкость упрямое существо, – пробормотали у него за спиной. – Я же ясно дал ему понять, что это добром не кончится… Это мог сказать любой из них: выживший человек или паразит, окончательно захвативший тело. Лионель молчал, осторожно распределяя силы между тем, чтобы дышать ровно, и тем, чтобы не ослаблять внимания. Сзади выругались по-кэналлийски. – В чём дело? – спокойно спросил Ли. Притворяться, что его тут нет, никакого смысла, убегать – тем более, одной пули не хватило, чудовище обмануло наивного человека. Если он не сможет повторить то, что сделал ночью, Марсель кому-нибудь расскажет. Если выживет. – Ковёр испортили. Жаль… Этот был красивый, хотя в целом здешнее убранство на любителя. Шаги приблизились, но не вплотную. Смотри и не отводи глаз. Лионель поднял голову – оказалось, он долго поддерживал её рукой, до боли в согнутом локте. Зрение убеждало, что рядом стоял Рокэ, остальные чувства попросту заглохли. Стоял и смотрел в окно, где розовело и наливалось солнцем небо, и вроде бы не собирался никого убивать. Ли охватил его очень быстрым взглядом, обнаружив и тень, и кровь, и дыру в рубашке на груди. Как показал прошлый день, эти мелочи мало что значили. – Признаться, я был лучшего мнения о нечисти, – устало сказал Рокэ, и Лионелю показалось, будто на него вылили ушат ледяной воды и вдобавок спустили сель. – Вступая в игру, нужно помнить, что играют как минимум двое. Так что ты решил? – Что ты хочешь уничтожить вас обоих, – свой голос не был чужим, напротив, слишком привычным для происходящего. Как будто и не произошло ничего. На самом деле последняя мысль была совсем абсурдной: прострелить эту проклятую осязаемую тьму, не задев человека, как сбить пламя с одежды или отрезать гниющую руку. Сердце не одежда и не рука. – Прихватить с собой врага, умирая или думая, что умираешь, вполне в твоём духе. Я неправ? – Это крайность, на которую был готов только я. Твари не приходило в голову, что я велю в себя стрелять, не говоря уж о том, кто это сделает, – объяснил Рокэ и посмотрел на него. Он говорил что-то ещё, двигались губы, Ли почти не слышал – глаза, глаза были прежними, если хоть чему-то ещё можно доверять. Надо слушать, а не тонуть в тумане, слова уплывали куда-то далеко, туда, где не было фитилей и пушек. – …и прости. Если сможешь. – За что? – Не могу сказать наверняка, но у тебя такой вид, что извинение лишним не будет. Ты знаешь, что, если бы был другой выход, я бы этого не допустил. – Знаю. Я тоже... Так ты боролся с ней? – Вроде того, – деланая усмешка показалась родней ночной улыбки. – Больше всего бесило, что я не мог говорить от своего имени. – Зато действовать мог, – заметил Лионель. Трещины-предупреждения, маленькие трещины, не убивавшие, пока хватало сил; письма, разговоры, пистолет. Росио стоял у окна, опустив голову и придирчиво рассматривая дыру в рубашке: свет падал на пятно крови, угольно-чёрной и неестественно густой. – Тебе будет интересно услышать, что Валме намеревался ждать тебя в каком угодно виде. – Кто-то должен ждать, а кто-то – стрелять наповал. И из того, и из другого выйдет толк. Стоило что-то сказать или сделать, обнять его, в конце концов. Лионель поднялся, но ненадолго – ноги подкосились, и он рухнул обратно в кресло, словно в колодец провалился. Это не было сном, как не было обмороком или явью: всё сущее провалилось вместе с ним. Он очнулся довольно скоро – солнце висело почти в той же точке. Всё повторялось, или это был сон, или кто-то перетащил вымотанного маршала в постель и снял ботинки; ему смутно помнилась чья-то брань, весьма несдержанная и адуанская по стилю. Чёрная кровь на рукаве недвусмысленно намекала, что ночной кошмар был реальностью, но всё же под головой снова была подушка. И пистолет. – О, проснулся! – С добрым утром. Голоса заставили осмотреться повнимательнее. Лионель был не один: двое слуг выносили из помещения свёрнутый ковёр, ещё один бегал – уже убегал – с тазом воды, Алва и Валме – за столом. Рокэ успел переодеться, на целой рубашке не было крови, и вообще завтракали они с таким видом, будто ничего не случилось. Пасторальная картина: маршал и его офицер для особых поручений, сыр, масло, хлебушек и никаких чудовищ. Лионель сел, спустив босые ноги на пол, на всякий случай медленно, но голова не подвела. Он внимательно посмотрел на лучшего друга, в которого ночью разрядил пистолет. С добрым утром, ну да. – И всё-таки это было весьма неубедительно, – Марсель, пусть и невыспавшийся, щебетал не хуже морискиллы и ещё меньше, чем Росио, напоминал недавнего собеседника Ли. – Многое не сходится, не находишь? Я понимаю, мы много о них не знаем, то есть не знаем наверняка… – Ты сегодня удручающе косноязычен, – заметил Рокэ, обращаясь то ли к подоконнику, то ли к стоящему на нём кувшину. Марсель был возмущён до глубины души. – Да, я косноязычен и повторяюсь, но такой ли это грех, чтобы перебивать на полуслове? В отличие от некоторых, я хотя бы не умер и не притащил за собой какую-то неведомую дрянь… – А вот это хорошо подмечено. – Что именно? – Неведомая дрянь. – Ты и есть. – Ты, надеюсь, помнишь, с кем связался, так что я-то дрянь вполне себе ведомая, – осадил его Рокэ, и Лионелю почудилось, что они снова в Олларии болтают перед очередной войной. – Зато я кое-чего не помню… – Опять? Как мило. Так, значит, тварь не закатная? – смекнул Валме, умилительно забывшись и перестав валять дурака. – Я говорил об этом полчаса назад. Симптомы, прямо скажем, не совпадают. – Полчаса назад ты выражался иначе, – припомнил Лионель и не без труда пересел к столу. Тело всё ещё страдало, видимо, оттого, что ночью он убил что-то посильнее человека, зато голову заполнила задорная унарская радость – робко, осторожно, очень уж хрупкая вещь эта радость. – Я услышал кое-что и решил не просыпаться. – И правильно решил, – грозно сказал офицер для особых поручений при особе регента. – Не для твоих ушей было сие. Ветчину будешь? – Будет. Для потомственного дворянина ты непростительно скоро одичал, – отчитал регент офицера и передвинул блюдце поближе к Ли. Марсель возвёл глаза к потолку, но промолчал, решив не повторяться хотя бы с этим, и в молчании его явственно слышались отголоски проспанной Лионелем тирады. – С другой стороны, наивно полагать, что по ту сторону водится лишь то, о чём мы знаем. Мы едва поскребли по поверхности старых сказок, к тому же не все из них сохранились. И не все из них в полной мере отсюда… – Позволю себе заметить, – преувеличенно вежливо заметил Марсель, разливая по бокалам вино, – откуда бы ты это ни притащил, оно держалось крепко. Когда ты провалился, оно обрадовалось и… – И? – переспросил Рокэ, приподнимая бровь. Круг людей, которые после подобного тона не заткнулись бы навеки, был неширок, но наследник Валмона в особом приглашении не нуждался. – И тебе лучше знать, меня там не было. К сожалению, – язвительно договорил он, однако продолжать в том же духе не стал. – Прошу прощения, я злопамятен, а показываться мне рано утром по уши в крови – дурной тон. – Так ты сам пришёл, – рассеянно заметил Рокэ, и Лионель не выдержал. – Смотри-ка, смеётся. – Ну наконец-то! У меня почти иссяк запас претензий. – Не прибедняйся, ты и не начинал. Ли, что снилось? – Ничего, – так они его развлекали, очаровательно. Лионель не сомневался, что, выйди он за дверь, комедия продолжилась бы и без свидетелей. – Если тварь была не закатной, то кем она была? – Полночной, – тут же сочинил Марсель. – Подземной. – Неважно, как её называть. Главное, чего она хотела, – Ли коротко пересказал всё, что понял – или думал, что понял – про тех, кто хотел выбраться из-под земли. Твари посчастливилось встретить человека, который шёл обратно, но везение оказалось сомнительным: не на того напала. Не на тех. Убийца не мог быть врагом, только пришедшим в ловушку другом, а из такой позиции мало кто станет стрелять. Что ж, талигойские чудовища бывают самого разного толка… – Трещины нужно закрыть, – распорядился регент Талига. – Оно может полезть наружу. Не уверен, какие ему нужны условия, чтобы вселяться в людей, но лишний риск ни к чему. – Будет сделано. Надо успеть до заморозков, особа попалась хладнокровная, разведётся ещё… А где ты днями пропадал, если не секрет? – полюбопытствовал Валме. – Пытался решить проблему сам, – в этом кругу будничный тон не обманул никого. – Как видите, безуспешно. – Гм. Тварь сопротивлялась и не хотела убиваться? – Марсель смотрел куда-то в одну точку на столе, Ли искоса наблюдал за его лицом и думал, что они представляют одно и то же: яд, кинжал, камень на шею, шаг с края. – Это было не так страшно, как вы вообразили. Осечка, осечка, осечка… – Рокэ трижды прищёлкнул пальцами в такт словам, ничего не исчезло, кроме его собственной невесёлой улыбки. – Другие способы не годились? – Не годились. А разбить голову и в тот раз не вышло. – Я тебе разобью, – мрачно пообещал Марсель. – Прошу прощения за придирки, а выстрел в сердце не считается лишним риском? – Если там было сердце, – несквозная дыра, чужая кровь и тьма, которую можно потрогать руками. Как медальон, который волею судеб оказывается на пути между пулей и плотью. – Чем бы это ни было, оно выживало за твой счёт и защищало тоже, – …и не предполагало, что у меня поднимется рука, но такое вслух не скажешь. – О, ты заметил… Ещё бы ему не защищать, такая оказия случается раз в вечность. – В самом выстреле есть смысл, – признал Марсель, в порыве чувств забыв о ветчине. – И некая эстетика, не побоюсь этого слова. Холодную тварь не убить холодным оружием, против неё нужен огонь! Умный ход и вполне классический. – Я бы сравнил это с прижиганием раны, – заметил Ли. – Или с удалением гноя. – И тебе приятного аппетита. Сравнивать можно с чем угодно, но откуда Рокэ знал, что это сработает… И ради Леворукого, не говори, что не знал! – Ради Леворукого не стану, – пообещал Рокэ, которого этот диалог почему-то развеселил. – Вы будете смеяться, но я настаивал на прямом выстреле, просто чтобы не мучиться в случае провала. Нет, про огонь и холод звучит красиво, но это не то, что я имел в виду… – Разрубленный Змей! А смеяться обязательно или ты как-нибудь без нас справишься? Новый виток застольной драмы прервало появление Бонифация. Святой отец занял весь дверной проём, хмуро посмотрел на них, благословил по очереди, начав с ветчины, и отчитался: – Страждущие утешены, кроме того несчастного гнедого, за которого нам остаётся просить Создателя. Мягкой ему травы в Рассветных садах. Вижу, демон изгнан, ежели мне не показалось… – Не показалось. Так вы страждущих утешали или искали чего полезное? – Марсель ловко подвинул клирику бутылку, несомненно угодный церкви жест. – Чего искал, того уже не нужно, – уклончиво ответил Бонифаций, буравя взглядом Рокэ. Тот невозмутимо молчал, позволив всем делать собственные выводы. – Заблудшие души вернулись на праведный путь, а тьма обволакивающая низвергнута, и там ей самое место. Так как, говорите, бесовщина ушла? – Он отбросил пафос и живо заинтересовался практикой. Надо потом уточнить у его высокопреосвященства, как это он углядел обволакивающую тьму и не была ли это церковная метафора. – Молился ли ты на ночь, блудный маршал? – Молился, отче, – заверил его Рокэ. – Ночи напролёт. Вот мои свидетели… Никому не хотелось посвящать Бонифация в драматичные детали, грустный кардинал – горе пастве. К счастью, их скоро отвлекла Матильда: с её слов, что-то стряслось одновременно с картиной и ройей Этери. Женщины в один голос уверяли, что из стены вышел человек, и на место происшествия немедленно отправили Валме с собакой. Так зарубцевались раны надтреснутого мира, но мало кто это заметил. Рокэ провожал его до тракта. О ночи не вспоминали, Ли коротко пересказывал основное: гайифская граница, скверна, Райнштайнер и Ариго, Арно и Валентин, проигрыш фок Варзов, перемирие с Бруно, смерть Вейзеля. Всё это казалось одновременно важным и далёким, пора возвращаться в настоящее, хотя забыть ничего не выйдет. – Ты ещё слушаешь? – Они остановились, пропуская телегу, самую обычную телегу по самой обычной дороге. Угрюмого возничего не смущали два хорошо одетых всадника, ну и Создатель ему судья. – Слушаю. Приятно знать, что без меня ничего не развалилось, – Рокэ то ли шутил, то ли нет, Лионель зачем-то присмотрелся. При свете дня стало заметней, что его немного состарило путешествие на тот свет и обратно. – Не думай об этом слишком много. – Хороший совет, а как легко последовать… Так другого выхода всё-таки не было? – Был один с двумя развилками. Мне бы ты в любом случае помог, жить с этой дрянью внутри, всё помнить и ничего не мочь – развлечение так себе. – Ты её чувствовал? Росио ответил не сразу, но в лице не изменился, а голос его был ровным: – Каждую секунду. С каждым ударом сердца. Видишь? Одна польза от твоего выстрела. – Служу Талигу, – отозвался Лионель. Нет ничего хуже шуток с двойным дном: сначала смешно, а потом плакать хочется. – Думаю, Валме сказал это сто раз, но я бы от себя лично попросил больше так не делать. – Ты ещё от Эмиля попроси… – Если б я просил от Эмиля, земля под нами треснула бы от праведного гнева, – дорога впереди расходилась надвое, а несказанные слова оседали в груди свинцом. Как же их оказалось много. – Рад, что ты вернулся. Я уже успел привыкнуть, что теперь всё по-другому. – Отвыкай, – посоветовал Рокэ и остановился на перепутье. За его спиной по горизонту протянулись горы, как шов между небом и землёй. Здесь и сейчас они были живы, и осень перестала казаться смертью. – Ты больше не один.