Bloody Jasmine.

***

Юнги вошёл в бордель на рассвете с каменным лицом, целеустремлённым шагом. Он послушал Джина и уехал, чтобы избежать разговора с Чимином и, как он сам себя убеждал, обезопасить его. Знакомый хозяин заведения не сказал ни слова — в этом месте умели ценить молчание высокопоставленных гостей; он лишь коротко кивнул и исчез в полумраке коридора. Через несколько минут к Юнги вывели двух омег в длинных рубашках. Худощавых, с мягкими чертами лица, с вьющимися волосами, собранными назад, и голубыми глазами… глазами, в которых, как надеялся Юнги, он хоть на мгновение узнает Чимина. Юнги бывал здесь часто. В прошлом, он никогда не брезговал шлюхами, считая это честной сделкой, но после возвращения Чимина он избегал этого места, словно оно могло осквернить что-то внутри него. Сейчас, глядя на стоящих перед ним омег, Юнги подсознательно понимал: он и раньше, сам того не осознавая, отдавал предпочтение тем, кто обладал чертами Чимина. Он мог отрицать их истинность сколько угодно, выжигать её из себя яростью, но от правды не убежать. Она стояла перед ним, разлитая в чужих лицах. — Эти самые лучшие и в вашем вкусе, они чисты… — начал было хозяин, пытаясь расхвалить товар. — Эти подойдут, — ледяным тоном перебил его Юнги, даже не удостоив мужчину взглядом. — Как скажешь, господин. Они ваши на несколько дней, — отозвался хозяин, растворяясь в темноте и оставляя Юнги наедине с его вымышленной, уродливой иллюзией. Он уверенно прошагал в знакомую комнату, даже не думая оборачиваться. Омеги последуют за ним — в этом не было сомнений. Комната была простая, утопающая в мягком, обманчивом свете. Плотно задернутые шторы отсекали рассвет, а воздух был пропитан тяжёлым, удушающим запахом благовоний, который должен был скрывать запахи страха и похоти. Омеги разделись молниеносно и беззвучно, их глаза были покорно опущены в пол. Они знали правила: не задавать вопросов, не делать лишних движений, не существовать как личности. Лишь ждать команды. Глядя на их опущенные головы и безупречную синхронность движений, Юнги вдруг поймал себя на мысли, которая никогда не приходила ему в голову раньше. Откуда у хозяина борделя каждый раз новые и послушные омеги? Откуда они берутся — эти идеальные, безмолвные куклы, не задающие вопросов и не существующие как личности? Юнги смотрел на испуганных омег, и внутри него разливался гнев. Он ненавидел себя, несправедливый мир, за эту жалкую пародию. но здесь. Настоящий Чимин был для него непостижимой, хрупкой святыней, к которой он боялся прикоснуться, чтобы не сломать. Хоть долг и обязывал его убить, Юнги никогда бы этого не смог сделать. Но эти… эти были лишь заменой, и он мог отпустить свою натуру и делать сними все, что он хотел, даже самые темные желания. Юнги шагнул вплотную, осматривая их как товар на рынке. Он грубо вцепился пальцами в челюсть того, что стоял ближе, заставив омегу вскрикнуть от неожиданной боли, и резко приподнял его лицо к свету. — Имя? — голос Юнги дрожал, но не от волнения, а от сдерживаемой, первобытной ярости. — Сольми, господин, мне шестнадцать, — прошептал тот, и его глаза мгновенно наполнились парализующим страхом. — Нет, — хрипло вырвалось у Юнги, и он сжал челюсть юноши ещё сильнее, до белых пятен на коже. — Отныне ты — Чимин. Он резко повернулся ко второму, схватил его за волосы, с силой оттягивая голову назад, обнажая беззащитное горло. — И ты — тоже Чимин. Я Юнги, но вы и так это знаете?! — Юнги оскалился, и этот оскал больше походил на смертный приговор. — Я хочу, чтобы вы стонали моё имя. Хочу, чтобы вы просили ещё, даже когда будет больно — а больно будет, я обещаю. И чтобы вы отзывались только на имя Чимин. Скажите это. Скажите, что вы Чимин. — Я… я Чимин, господин, — выдавил первый, и крупные слезы начали застилать ему обзор. — Я Чимин, — эхом отозвался второй, его голос предательски дрогнул и сорвался на шепот. Юнги смотрел на них, и в его глазах не было ни капли сочувствия — только черная, непроглядная бездна одиночества, которую он пытался заполнить этой ложью. Давая им чужое имя, Юнги пытался приручить свое желание. Он создавал послушную, сломленную версию того, кого не смел коснуться в реальности, и эта ложь была единственным способом не сойти с ума от жажды контроля. Этого было достаточно. Звериный рык сорвался с губ Юнги, и гон, который он так долго пытался сдерживать, окончательно прорвал плотину разума. Он не брал — он набрасывался, превращаясь в первобытную стихию, сметающую всё на своем пути. Одного из омег он рывком швырнул на кровать лицом вниз. Тот едва успел вскрикнуть, как Юнги навалился на него всем своим весом, придавливая к матрасу так, что у несчастного перехватило дыхание. Движения альфы были лихорадочными: рука рванула вниз, стягивая брюки, и он освободил свой уже до боли напряженный член. Никаких прелюдий, ни капли нежности или ласки — только сухое, резкое и мучительное проникновение. Омега выгнулся, тело его натянулось как струна, а из горла вырвался приглушенный матрасом крик боли. Юнги было плевать. Он вонзался в него с пугающей яростью, одной рукой намертво прижимая торс юноши к постели, а другой впиваясь в нежное бедро, оставляя на коже наливающиеся синяки. Прильнув лицом к шее омеги, Юнги жадно втягивал воздух, но чуждый, приторный аромат борделя лишь сильнее распалял его бешенство. Он кусал кожу до крови, пытаясь выжечь этот запах, оставить свои метки, превратить чужое тело в податливый холст для своих безумных проекций. — Чимин… — прерывисто шептал он в горячечном бреду. — Ты мой… только мой, никуда ты от меня не денешься. Но даже в этом угаре Юнги чувствовал: кожа под его губами — не та. Вкус — не тот. Голос, срывающийся на всхлипы — фальшивый. Всё вокруг было мертвой, картонной декорацией, но остановиться он уже не мог. Как только судорожный финал первой вспышки прошел, он резко вытащил свой влажный, всё еще пульсирующий член. Без секунды передышки он переключился на второго омегу, который всё это время стоял у стены, дрожа всем телом, как осиновый лист на ветру. Юнги впился в него пальцами, буквально впечатав в холодную штукатурку. Вскрик боли утонул в тяжелом дыхании альфы. Юнги подхватил его под бедро, почти отрывая от пола, игнорируя попытки омеги удержать равновесие. Он вошел в него одним слитным, рвущим толчком, проникая глубоко и беспощадно. Тело парня выгнулось дугой, а крик стал резким, обрывистым, переходящим в хрип. — Стони, сука! — рявкнул Юнги, и его голос, лишенный всякой человечности, разнесся по комнате. Тяжелая ладонь наотмашь хлестнула по обнаженной ягодице, оставляя ярко-алый след. — Громче! — Юнги… А-а-ах! Юнги… — омега захлебывался рыданиями. При каждом мощном, животном толчке его голова с глухим стуком ударялась о стену. Слезы ручьями текли по лицу, смешиваясь со слюной. Страх парализовал его, заставляя выполнять приказ — он пытался стонать, но выходили лишь хриплые, на грани удушья всхлипы. Юнги же входил в него с такой остервенелой силой, что казалось, хрупкий позвоночник юноши вот-вот сломается. Альфа гнался за своим оргазмом как зверь за добычей — неистово, отчаянно. Каждый толчок был требовательнее и жестче предыдущего. Он ослеп и оглох: не слышал стука головы о стену, не видел размазанных слез. В его помутневшем сознании плыл только один образ — недостижимый, желанный и мучительный. — Чимин… Чимин… — это имя пульсировало на его губах в такт яростным движениям бедер. Он повторял его как заклинание, впиваясь зубами в плечи и губы омег, стараясь заглушить их истинные голоса нужным ему звуком. Он брал их снова и снова, меняя позиции с расчетливой жестокостью. Он прижимал их лицами к простыням, заставлял стоять на коленях, сажал на себя так, что они теряли дыхание. Юнги требовал, чтобы они шептали его имя, чтобы отзывались на «Чимина», пока их голоса не превратились в сухой хрип. Он выжимал из них и из себя последние капли жизни, пока окончательное изнеможение не повалило его на залитые потом и грязью простыни в тяжелом, похожем на обморок беспамятстве.

***

Юнги очнулся на холодном полу у кровати. На нем была лишь изорванная рубашка, а в комнате царило мертвенное одиночество. Скомканные простыни, пропитанные потом и застарелым страхом, пахли дешевыми благовониями и безнадегой. Он не помнил, когда омег увели. Все воспоминания превратились в кровавое месиво из тел и чужой боли. Юнги медленно поднялся, шатаясь от пустоты в желудке и резкой тошноты. Он подошел к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой, но она не приносила облегчения. Вглядываясь в свои руки, он замер: костяшки были сбиты, кожа покрыта ссадинами и засохшей кровью. Была ли это его кровь или омег? Были ли это следы его собственных укусов в попытке сдержать крик? Под ногтями, казалось, запеклась сама суть его наследственности. Он всегда презирал Намджуна за его животную жестокость, за то, как тот брал всё, что хотел, не считаясь с чужой болью. Сам Юнги годами строил стены, выжигал в себе любые проявления ярости, но за эти три дня всё рухнуло. — Я — их отражение, — хрипло прошептал Юнги в пустоту. Эта мысль жалила сильнее любого ожога. Из зеркала на него смотрел незнакомец: изможденный зверь с запавшими глазами и распухшими губами. Это был не «господин Мин», а существо, пытавшееся забыться в чужих страданиях и лишь глубже увязшее в собственной грязи. «Истинный сын своего отца», — эта фраза отца всплыла в сознании ядовитой змеей, и Юнги едва не стошнило от отвращения к самому себе. В комнату пробивался лунный свет, и в этом беспощадном свете его пронзила окончательная, трезвая мысль: всё, что он делал эти дни — каждый грубый толчок, каждый укус, каждая унизительная команда — не приближало его к Чимину ни на шаг. Напротив, это была пропасть. И он вырыл её сам, делая её глубже и грязнее с каждым часом своего безумия. Он осознал, что в этой битве за человечность он проиграл. Все его попытки защитить Чимина теперь выглядели как насмешка, ведь самым опасным хищником для омеги был тот, кто сейчас стоял перед зеркалом. Он покинул бордель, не оборачиваясь. Впервые за все дни он по-настоящему почувствовал холод. Но этот холод шел не снаружи — он изливался из той черной пустоты, которую Юнги сам создал внутри себя. Он стал хуже тех, кого презирал. Он сорвался, и этот срыв оставил на его душе рубцы, которые не заживут никогда.

***

Юнги вернулся в поместье глубокой ночью. Дом встретил его тишиной, казавшейся почти брезгливой. Слуги спали, и он даже был рад, что его никто не заметил. Он поднимался по ступеням, не зажигая свечи. Альфа не пошёл к себе в комнату — ему нужно было удостовериться, что Чимин дома. Дверь в спальню омеги была приоткрыта. Мягкий, золотистый свет ночника тонкой полосой ложился на пол коридора. Юнги замер на секунду, а затем осторожно, почти не дыша, толкнул дверь чуть шире. Чимин спал, свернувшись клубком. Одеяло немного сползло, и одна его рука лежала поверх старой книги. Лицо омеги было расслабленным, беззащитным и удивительно спокойным. Чимин даже во сне едва заметно улыбался, словно видел что-то прекрасное, чего Юнги уже никогда не сможет коснуться. Внутри Юнги всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он медленно двинулся вглубь комнаты. Каждое движение давалось ему с трудом, словно он шёл против сильного течения. Склонившись над кроватью, он бережно, почти невесомо вытянул книгу из-под ладони омеги. Он замер, глядя на обложку. Внутри всё переворачивалось от ядовитой смеси облегчения и ужаса. Юнги сам велел Джину начать этот процесс, сам приказал постепенно возвращать Чимину его самого, надеясь, что так правда о смерти его семьи не убьёт его мгновенно. Но он не ожидал, что «подготовка» пойдёт так быстро. Знаки на переплёте казались клеймом на его собственных руках — руках, которые были по локоть в крови тех, кого Чимин любил. Он хотел, чтобы Чимин вспомнил, но в то же время готов был вырвать себе сердце, лишь бы этот момент никогда не наступил. Преодолевая внутреннее сопротивление, Юнги осторожно отложил книгу на подоконник — подальше от спящего, будто это могло замедлить неизбежное. Он снова обернулся к кровати. Просто стоял, замирая от этой близости, и вглядывался в черты Чимина, будто пытался запомнить их заново, очистить от той грязи, которой пропитался сам за последние дни. Он смотрел, как мягкий свет ложится на изгиб скулы, как едва заметно дрогнули длинные ресницы. «Я не способен любить, я только уничтожу тебя», — эта мысль промелькнула в его голове холодной вспышкой. Всё же наклонился и почти невесомо убрал упавшую прядь с лица омеги. Его пальцы на секунду задержались на тёплой щеке — это касание было единственным честным и чистым моментом за долгое время. Осознав, что позволяет себе слишком многое, Юнги резко отвернулся. Он выключил лампу, погружая комнату в густой полумрак. — Я не могу… — сорвалось с его губ едва слышным, надтреснутым шёпотом. Теперь в спальне не осталось ничего, кроме серой предрассветной мглы и лёгкого, мерного дыхания Чимина — единственного живого и настоящего звука в этом проклятом доме. Юнги развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Оказавшись в своей комнате, он не стал раздеваться или ложиться. Военная выправка, которую он привык носить как броню, сейчас не помогала — силы просто оставили его. Он опустился на пол прямо возле кровати, прислонившись спиной к холодному дереву, и замер. Он смотрел в окно, в пустую серую мглу, пока первые холодные лучи рассвета не начали резать небо, знаменуя начало нового дня, в котором он всё так же будет скрывать свою тьму от единственного человека, которого он сам же и лишил всего. Как только за альфой закрылась дверь, Чимин открыл глаза. Он медленно поднял руку и коснулся волос — там, где всего несколько минут назад пальцы Юнги убирали непослушную прядь. Прикосновение было таким легким, почти невесомым. Почти нежным. Чимин замер, не убирая ладонь, чувствуя на коже призрачное тепло, которого уже не было. Смотрел в окно, в серую предрассветную мглу, и не моргал. А потом по щеке медленно покатилась слеза. Он даже не всхлипнул. Не изменил позы. Просто лежал, прижимая руку к тому месту, к которому прикасался Юнги, и молча плакал в пустоту начинающегося дня.

***

Юнги уже сидел за столом, когда Чимин вошел в столовую. В отсутствие хозяина дом казался вымершим, и звук шагов Чимина по паркету звучал слишком гулко. Свет утра падал на Юнги, безжалостно подчеркивая его изможденность: острые скулы, запавшие глаза и мертвенную бледность кожи. Он выглядел так, будто вернулся не из поездки, а с затяжной войны, которую проиграл самому себе. Чимин сел напротив ни проронив ни слова. Тишина давила на уши. Юнги не поднимал головы, его пальцы неподвижно лежали на скатерти, и Чимин видел темные ссадины на его костяшках. — Ты вернулся, — негромко произнес Чимин. Его голос эхом отразился от высокого потолка. Юнги вздрогнул, словно его ударили. Он медленно поднял взгляд — тяжелый, мутный, лишенный всякого тепла. — Как видишь. — Ты был у меня ночью? — Чимин не хотел играть в загадки. — Я заснул с книгой. Утром она лежала на подоконнике. Лампа была выключена. Юнги на мгновение плотно сжал челюсти, так что на лице проступили желваки. Он смотрел на Чимина, и в его глазах боролись два чувства: невыносимое желание коснуться снова и ледяная решимость оттолкнуть. — Тебе привиделось, — отрезал Юнги, и на мгновение его взгляд дрогнул. — Я вернулся утром, только, чтобы переодеться. Он видел, как Чимин цепляется за правду, как он пытается найти опору, и Юнги бил наотмашь своим холодом только потому, что не был готов. Военная выправка была его единственным спасением: если он сейчас даст слабину, если позволит Чимину задать еще хоть один вопрос, он рухнет перед ним на коленя и признается во всем прямо здесь, среди остывающего завтрака. Он должен был подготовить Чимина, но вместо этого снова запер его в клетке из лжи, выигрывая для себя еще немного времени, чтобы не стать палачом в глазах истинного прямо сейчас. — Хорошо, — Чимин подался вперед, вглядываясь в его лицо. — От тебя пахнет… не тобой. И дело не в дороге. Ты был в борделе? Ночью, Чимин этого не понял, но сейчас сидя напротив, почувствовал это сразу: от Юнги тянуло чем-то сладким, дешевым и приторными — ароматоми, которые не могли принадлежать ни одному омеге из этого дому. Этот аромат смешивался с его собственным запахом, создавая нечто отталкивающее, грязное. Юнги вдруг резко, с грохотом поставил чашку на блюдце. — Тебя это не касается! — в его голосе прорезалась ярость, за которой он так неумело пытался спрятать свою разбитость. — Занимайся своими делами. Читай свои книги, гуляй в саду. Живи своей жизнью. Чимин не шелохнулся. Он смотрел на Юнги, и в его голове всплывали слова Джина о монстрах и истинности. — Почему ты боишься? — тихо спросил омега. — Мы здесь одни. Почему ты продолжаешь отталкивать меня, когда я просто хочу понять… — Ты не знаешь, чего ты хочешь! — перебил его Юнги, и его голос сорвался на хрип. — Ты хочешь тепла, которого во мне нет. Ты хочешь правды, которая тебя убьет. Ешь, Чимин. Это всё, что я могу тебе предложить сегодня. Просто завтрак. Он снова опустил взгляд, давая понять, что разговор окончен. Но Чимин не собирался отступать. Он вспомнил тяжесть старой книги и знаки, которые отозвались в его сердце. — Эта книга, которую мне оставил Джин… — Чимин внимательно следил за реакцией Юнги. — Она написана странно. Я не должен знать этот язык, но я его понимаю. Будто эти слова всегда были во мне. Ты знаешь, чья это книга? Юнги замер. Его пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели. Альфа медленно поднял голову. В его взгляде больше не было усталости — только холодная, режущая сталь. Он смотрел на Чимина так, словно тот совершил непоправимую ошибку, просто произнеся вслух название языка. — Джин плохо справляется со своими обязанностями, — голос Юнги стал пугающе ровным, лишенным всяких эмоций. — Если он решил, что может забивать твою голову всяким хламом, значит, ему пора возвращаться домой. О книге он не сказал ни слова, будто ее вообще не существовало, но по тому, как дернулась жилка на его виске, Чимин понял: Юнги знает, и о книге и о всем остальном. Альфа отодвинул тарелку, к которой так и не прикоснулся, и подался вперед, сокращая расстояние между ними. — Послушай меня внимательно, Чимин. Ты должен знать свое место и молчать. Это единственное правило, которое сохранит тебе жизнь и подобие покоя в этом доме. — Он на мгновение замолчал, его взгляд впился в глаза омеги, заставляя того вжаться в спинку стула. В столовой стало так тихо, что было слышно, как бьется муха о стекло. — Всегда думай перед тем, как что-то говорить. И, что еще важнее, думай, кому ты это говоришь. Стены здесь имеют уши, а у тех, кто за ними стоит, нет и доли того терпения, что осталось у меня. Не ищи смыслы там, где их нет. И не трогай то, что тебя не касается. Больше я повторять не буду. Юнги встал. Его фигура на фоне окна казалась черным изломанным силуэтом. Развернулся и вышел из столовой, оставив Чимина сидеть перед остывающим завтраком с колотящимся сердцем. Страх никуда не ушел, но теперь к нему примешивалась странная уверенность: если Юнги так яростно приказывает молчать, значит, тайна в книге действительно стоит того, чтобы за неё бороться. Чимин остался один в столовой, и угроза Юнги в адрес Джина прозвучала очень серьезно. Омега знал, с Юнги не стоит спорить. Он дождался, пока тяжелые шаги Юнги затихнут в глубине коридора, и только тогда позволил первой слезе скатиться по щеке. Слова альфы обернулись вокруг шеи невидимой удавкой. Ему было больно от того, как легко Юнги вычеркнул их ночную близость, заменив её ледяным приказом «знать свое место». Он поднялся из-за стола, почти не чувствуя ног, и бросился прочь из столовой. Ему нужно было найти того единственного человека, который не смотрел на него как на товар или угрозу. Чимин нашел Джина в малой гостиной. Тот стоял у окна, проверяя порядок, но, услышав всхлип, мгновенно обернулся. — Чимин? Что случилось? Чимин не ответил. Он просто уткнулся лицом в плечо старшего омеги, содрогаясь от рыданий, которые больше не мог сдерживать. Джин тут же обнял его, прижимая к себе, и начал успокаивающе гладить по волосам. — Он… он вернулся, — захлебываясь слезами, прошептал Чимин. — Он сказал, что я должен молчать. Сказал, что ты плохо справляешься… Джин, он злится из-за книги! Он напугал меня. От него пахнет другими, Джин… он был с кем-то другим, а мне говорит, что я схожу с ума! Джин замер. Он понял всё без лишних слов: и про сорванный гон Юнги, и про ту ярость, которой альфа теперь прикрывает свой стыд и вину. — Тише, маленький, тише, — мягко проговорил Джин, хотя в его голосе послышалась затаенная тревога. — Я же говорил тебе, что это сложно. Юнги сейчас не в себе. — Он отстранил Чимина, заглядывая ему в заплаканные глаза, и вытер слезы краем своего платка. — Если он сказал, что я плохо справляюсь, значит, он может просто отправить меня обратно, — Джин опустил взгляд, и на мгновение на его лице отразилась тень усталости. — Я здесь только по распоряжению Намджуна. Если Юнги решит, что я дурно на тебя влияю, он отошлет меня в наш дом, и я буду рад вернутся, я скучаю за детьми. — Но он не может… Ты там не счастлив! — Чимин шмыгнул носом, испуганно цепляясь за рукав Джина. — Я всегда несчастлив, рядом с Намджуном, — вздохнул Джин. — Но, Чимин Юнги сейчас никого не будет слушать, — Джин приподнял лицо Чимина и смотрел ему в глаза. — Послушай меня, Чимин. Ты должен быть осторожнее. Не зли его. Если он требует молчания — молчи. Не провоцируй его, Юнги — не тот человек, которому можно перечить. Чимин прижался лбом к груди Джина, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости. — Я просто хотел, чтобы он был честным, — едва слышно прошептал омега. — Я же люблю его… — Честность — это роскошь, которую мы здесь не можем себе позволить, — грустно ответил Джин, игнорируя последние слова Чимина. — Иди к себе, умойся. Постарайся не попадаться ему на глаза, пока он не остынет.

***

Вернувшись в свою комнату, Чимин еще долго не мог унять дрожь. Слова Джина о том, что Юнги может просто отослать его обратно к Намджуну, подействовали отрезвляюще. Остаться в этом огромном холодном доме без единственного союзника было равносильно смерти. Чимин подошел к подоконнику, где лежала книга. Теперь она казалась ему не просто интересной книгой, а опасным оружием, способным разрушить ту хрупкую стабильность, что еще оставалась. Он провел пальцами по потертой коже переплета, вспоминая странное тепло, которое ощутил ночью. Эти знаки … они манили его, обещали ответы, но цена этих ответов оказалась слишком высокой. — Прости, — шепнул он, обращаясь то ли к книге, то ли к самому себе. Он оглядел комнату, ища надежное место. Шкаф с одеждой? Слишком очевидно. Под матрас? Слуги перестилают постель каждый день. В углу спальни стоял тяжелый резной комод с декоративной панелью у самого пола. Чимин опустился на колени, пачкая домашние брюки, и осторожно потянул за край деревянной планки. Та поддалась с тихим скрипом, открывая узкое пыльное пространство. Чимин завернул книгу в чистый шелковый платок, чтобы защитить ее от грязи, и глубоко засунул сверток внутрь, задвинув панель на место. Он поднялся и отряхнулся. В комнате стало пусто, словно он только что спрятал часть своей души. Чимин подошел к зеркалу и долго всматривался в свое отражение, вытирая последние дорожки слез. «Знать свое место и молчать», — повторил Чимин про себя слова Юнги. Теперь он будет молчать. Будет покорным, тихим омегой, которого все хотят видеть. Но внутри, за плотно запертыми дверями его памяти, знаки страшного языка продолжали дрожать и складываться в слова, которые он обязательно прочтет. Но не сегодня.

***

Весь день Чимин провел, словно тень, стараясь слиться с обстановкой поместья. Он слышал, как внизу, в библиотеке, Юнги изливал свою ярость на слуг: грохот отодвигаемых кресел, резкие окрики и тяжелый, давящий голос альфы разносились по коридорам. Казалось, Юнги запер себя в коконе из бумаг и злости, не желая видеть никого, и Чимина это одновременно пугало и дарило горькое облегчение. Когда пришла ночь, Чимин долго лежал в темноте, прислушиваясь к звукам дома. Сон пришел внезапно, тяжелый и душный. Снова та самая гарь. Едкий дым забивал легкие, перед глазами все плыло в багровых тонах. Чимин чувствовал, как грубые руки подхватывают его, куда-то тащат сквозь крики и треск пламени. Он пытался сопротивляться, но тело было ватным, а крик застревал в горле. Страх достиг своего пика, когда внезапно всё переменилось. Холод и дым исчезли. На смену им пришла странная, почти забытая тишина. Чимину почудилось, что его больше не тащат — его несут. Осторожно, бережно, словно самую большую драгоценность. Запах гари сменился ароматом согретого солнцем песка и чего-то родного. Во сне он ощутил, как чьи-то ладони коснулись его лица. Это не была грубость Юнги или холодность других — это было абсолютное, безусловное умиротворение. Кто-то шептал слова на том самом языке из книги, и теперь они не пугали. Они баюкали его. Чимин выдохнул во сне, его плечи расслабились. Впервые за долгое время кошмар не закончился криком. Он закончился ощущением, что где-то там, за пеленой страха, его всё ещё ждут и любят. Он перевернулся на бок, подтянув колени к груди. Но в этот момент в реальности дверь в его комнату бесшумно отворилась. На пороге стоял Юнги. Он не зажигал свет. В руках он держал бутылку виски, а от его фигуры веяло таким отчаянием, что даже воздух в комнате стал тяжелее. Юнги стоял в дверном проеме, едва дыша. Тьма комнаты скрывала его лицо, но не могла спрятать ту бурю, что бушевала внутри. Он пришел сюда, как делал это каждую ночь, движимый какой-то болезненной, почти мазохистской потребностью убедиться, что Чимин здесь. Что он дышит. Что он в безопасности от всех, кроме самого Юнги. Он смотрел на спящего омегу, и гнев, который он весь день выплескивал на слуг, медленно превращался в холодный, липкий пепел. Юнги злился. Злился на Джина за ту проклятую книгу, злился на Чимина за его любопытство, но больше всего — на самого себя. За то, что не смог удержаться. За то, что его «защита» превратилась в тюрьму. Он знал: каждое слово в книге, которое Чимин вспомнит, — это еще один шаг к обрыву. Юнги годами выстраивал эту ложь, слой за слоем, чтобы скрыть правду, от которой кровь стынет в жилах. Чимин узнает, чья это была книга на самом деле… он вспомнит тот день, когда запах гари стал реальностью, а не сном… «Ты возненавидишь меня», — подумал Юнги, и от этой мысли в груди стало тесно. — «Ты посмотришь на меня теми же глазами, какими смотришь на кошмары в своих снах». Он сделал шаг ближе к кровати, бесшумно, как хищник или охранник. Остановился в метре. Чимин во сне улыбался — та самая редкая, спокойная улыбка, которую Юнги не видел наяву уже вечность. Это умиротворение на лице омеги было для Юнги самой страшной пыткой. Он понимал, что это спокойствие держится только на неведении. Юнги хотел протянуть руку, снова коснуться этой щеки, но вовремя остановил себя. Его пальцы всё еще пахли тем дешевым спиртом и пороком, которыми он пытался заглушить голос совести в борделе. Он не имел права осквернять этот сон. — Спи, — одними губами произнес он. — Пока ты спишь, ты всё еще мой. Пока ты ничего не помнишь, я всё еще могу быть твоим спасителем, а не палачом. Он постоял так еще несколько минут, охраняя покой человека, чью жизнь он сам же и сломал. А затем так же тихо вышел, прикрыв дверь, оставив Чимина в его теплом сне, а себя — в холодном коридоре правды, которая рано или поздно вырвется наружу.

***

Юнги стоял у окна в холле, натягивая перчатки. Он не спал всю ночь, и серая предутренняя мгла делала его лицо похожим на посмертную маску. Джин вошел тихо, остановился в паре метров, наблюдая за его резкими, дергаными движениями. — Снова уезжаешь? — буднично спросил Джин. В его голосе не было сочувствия, только сухая констатация. — Нужно закончить дела. — Юнги даже не обернулся. — Ты бежишь, Юнги. Каждый раз, когда он начинает на тебя смотреть не как на мебель, ты срываешься с места. Думаешь, если тебя не будет рядом, он перестанет задавать вопросы? Юнги наконец повернулся. Глаза его опасно сузились, а голос стал тихим и тяжелым. — Ты забыл своё место, Джин. То, что ты здесь, не дает тебе права лезть в мои методы. — Твои методы — это ложь и бордели, — Джин едва заметно повел плечом. — Это не сработает. Он не идиот. Просто поговори с ним, расскажи всю правду. Чимин не глупый, он все поймет и простит. Он любит тебя… Юнги резко обернулся к Джину, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. Он подошел вплотную, так, чтобы его слова предназначались только старшему омеге. — Ты заигрываешься, — прошипел он. — Я просил подготовить его, а не бросать в пламя без предупреждения. Еще один такой «подарок», который он не сможет переварить, и ты поедешь домой. Юнги смотрел на Джина, и в этом взгляде был не гнев тирана, а мольба загнанного в угол зверя. Джин молча принял этот вызов. Он понимал: Юнги злится не на него, а на собственную трусость. План, который они начали, трещал по швам, потому что истинность не знала приказов и не умела ждать. Джин промолчал, лишь плотнее сжал губы. Он знал, что сейчас спорить бесполезно — Юнги был на взводе, на грани очередного срыва. — Следи, чтобы он не выходил из комнаты, пока я не уеду, — бросил Юнги, подхватывая сумку. — И больше не смей упоминать то, о чем тебя не просили. Юнги вышел, не дожидаясь ответа. Джин слушал, как хлопает входная дверь и как стихает шум мотора на подъездной дорожке. В доме снова воцарилась тишина — та самая, от которой Чимин скоро начнет сходить с ума. Оказавшись за порогом, Юнги жадно глотнул холодный утренний воздух, но тяжесть в груди не исчезла. Он понимал, что каждое его требование молчать, каждый приказ «знать свое место» лишь глубже вбивает клинья между ними. Он хотел быть для Чимина всем миром, но в итоге стал лишь тюремщиком. Он бежал прочь от этого дома не потому, что у него были дела, а потому, что не мог больше выносить любовь в глазах омеги. Юнги знал: его любовь была токсичной, она душила и калечила, но остановиться он уже не мог. Он будет охранять эту клетку до последнего вздоха, даже если ценой станет ненависть того, ради кого эта клетка была построена.