Скорбящая

«В человеческой природе тяга к превосходству над себе подобными образовалась с момента первых родоплеменных общин — иными словами, тогда, когда появилось общество, над которым можно возвыситься. Любознательность же присуща была человеку с самого начала, и, таким образом, вопрос превосходства через знания был лишь вопросом времени.» Сама возможность управления большинства меньшинством на нынешний день совершенно не нова и не вызывает особого удивления. Однако Генриетту Фауст интересовал не столь факт подчинения, сколько то, что порой, вопреки всем первобытным законам, толпы готовы были подчиняться совершенно заурядным и непримечательным людям. «Наиболее распространённой формой утверждения своего превосходства является причастность к тайным обществам либо тайным знаниям. То, что преподносится как недоступное среднестатистическому человеку, быстро становится наиболее желанным, и, как следствие, почитаемым в разных его проявлениях. В ранние периоды истории наиболее явно подобное неравенство выражалось в религиозной сфере — со строгим разделением посвящённых служителей и простых смертных, над которыми первые возвышались.» Однажды девушка с нескрываемым интересом наблюдала за тем, как особо экзальтированный проповедник едва ли не заражал своих слушателей своим пылом. Можно было подумать, что если он, между делом, скажет всем уверовавшим прыгнуть под проходящий мимо поезд, большая часть его слушателей передавит друг друга уже на попытках наиболее удачно лечь поперёк рельс. К счастью, самой Генриетте хватало трезвости ума и приобретённых в университете знаний, чтобы не поддаваться всеобщим эмоциям — хотя даже она чувствовала, что держится за свои убеждения, как утопающий за скользкую доску. «Казалось бы, что со стремительным развитием научного прогресса адепты магического мышления должны были потерять свои позиции. Однако, произошло обратное. Люди, несколько минут назад обсуждающие повсеместную электрификацию, собирались в темных комнатах для спиритических сеансов; а ученые, которые бились над лечением смертельных болезней, замысловатыми ритуалами призывали древних богов познания.» Генриетта ожидала, что рано или поздно ее исследование приведёт ее на родину предков. Германия встретила девушку серой, промозглой погодой и тихими, будто бы ничем вокруг не интересующимся, людьми. Где-то в глубине души она чувствовала некоторое разочарование. Всего полвека назад газетные заголовки говорили про немецкий народ либо со страхом, либо с ненавистью, либо с раболепием. Конечно, Генриетта прекрасно понимала, что массовая пресса и должна преувеличивать ожидания людей, говорить им, что чувствовать — но все равно отчего-то чувствовала себя обманутой. Однако, было и что-то обнадёживающее в этой тишине. Поездка до Вупперталя прошла быстро, без происшествий и без лишних задержек. Оставалось лишь надеяться, что и в самом городе все пойдёт так же беспрепятственно.

***

— Так значит, вы, фройлян, к нам с американского континента приехали? Вы по-немецки хорошо говорите. Хозяин гостиницы, где остановилась Генриетта, с нескрываемым интересом рассматривал гостью. Обычно девушка игнорировала ненужные знаки внимания в свою сторону, но в данной ситуации ей, откровенно говоря, не помешало бы обзавестись парочкой знакомых. — Мои дальние родственники отсюда. Да и в нашей семье было принято хранить воспоминания о том, из какого народа и из какой страны мы происходим. — Вот как... впрочем, мне стоило догадаться по фамилии. Так что, приехали смотреть на землю предков? — Что-то вроде того, — улыбнулась Генриетта, — я в основном интересуюсь разными, как принято выражаться, мрачными тайнами. Собираю слухи, истории, сплетни, на которых в итоге и держатся современные городские легенды. — Легенды! — хохотнул в ответ хозяин, — ну в них чего только не наплетут. Вот даже у нас — видите, вдалеке дом стоит? Генриетта выглянула в окно и молча кивнула. — Что только про него не говорили раньше! И что стоит он тут больше ста лет, и что там привидения прошлых хозяев ходят, и что под полом там чертята живут. Но, скажу я вам, это все только россказни, чтобы туристов привлечь. Если хотите, расскажу, что там на самом деле было. — Было бы интересно послушать, — сказала девушка, прикуривая тонкую сигарету. — Так вот, — продолжил хозяин гостиницы, — дом этот ничей не заброшенный замок, да и построен был не так давно. Когда наши города объединили в один, тогдашний бургомистр распорядился построить общую больницу, потому как до этого никаких таких больших заведений у нас не было. Дед у меня работал там и на строительстве, и латать всякое по мелочи его приглашали. Ничего такого там не было поначалу, но через год или два вдруг арестовали главную врачиху. Нам-то конечно никто ничего не сказал, но пересуды всякие ходили — ну, что например она людей похищала и органы у них воровала. Но потом пришла новая власть, и самым говорливым рты позакрывали. Мужчина прокашлялся, и, глотнув уже остывшего кофе, продолжил. — Потом там был то ли детдом, то ли роддом, то ли все сразу. Общая больница переехала в бывший Эльбенфельд, а там, значит, только детишки остались. — Так что же странного тогда нашли в детдоме? — спросила Генриетта, — это же просто место, куда привозят брошенных детей. — Как бы не так, — хмыкнул хозяин, — как говорили, все тамошние дети соответствовали тогдашним идеалам: светловолосые, голубоглазые... а, впрочем, сейчас уже и не надо никому объяснять, что значит арийская внешность. И так все наслышаны. Так вот, говорили, что детей этих научились выводить искусственно. Выращивать, как породистых жеребцов. И поэтому, когда рядом с городом встали войска союзников, детдом подожгли, чтобы не осталось никаких сведений о том, кто там находился. Кто-то говорил, что видел, как детей вывозят ночью в черных машинах, кто-то якобы видел, что их сожгли там же, но кто сейчас разберет? — Так, — перебила его девушка, — наверняка же осматривали место происшествия. — При осмотре пожарища никаких останков не находили, да и в принципе ничего интересного там не нашли. Разве что, говорят, видели там статую скорбящей святой Марии, чудом уцелевшую. Но ее никто не перенес почему-то в церковь, даже не показал, так что я думаю, что брехня все это. Так что сейчас туда гуляет разве что молодежь, которые нервы себе пощекотать хотят. — Ну, остается надеяться, что щекочут они там себе действительно только нервы, — заметила Генриетта со сдержанной улыбкой, — вы весьма интересный рассказчик. Даже странно, что вокруг того места не ходят толпы искателей-любителей, с такой-то недавней историей. — Взгляд на обугленные руины обычно отбивает пыл лезть внутрь, — хохотнул мужчина, — но вы можете попробовать, если хотите. Хотя не знаю, что такого интересного вы увидите в горелых балках. — О, я бы просто сделала парочку фотографий, — ответила Генриетта, — мои студенты просто обожают рассказы о странностях недавнего прошлого. 

***

Вопреки ожиданиям, вблизи бывшее здание детской клиники оказалось очень даже хорошо сохранившимся. Обуглены были оконные рамы, полностью отсутствовали стекла — но сам остов дома казался неповрежденным, да и входная дверь, на удивление, была цела. Какое-то чувство, не совсем поддающееся описанию, овладело Генриеттой. Безусловно, любопытство подталкивало ее потянуть за ручку двери, а инстинкт самосохранения, наоборот, предостерегал ее от этого, рисуя картины шаткого пола и глубокой ямы, в которую она угодит, едва переступив порог. Но почему-то все это окружение, все ощущение этого окружения казалось Генриетте подозрительно знакомым. Как будто давным-давно она была здесь. Или, как будто, ей когда-то это место снилось. — Что вы здесь делаете, госпожа? Тихий, шелестящий голос прозвучал совсем не по ту сторону двери, однако Генриетта все равно испуганно отдернула руку от дверной ручки и резко, как заводная кукла, развернулась на месте. — Прошу прощения! Я... — девушка бегло оглядела появившуюся словно из ниоткуда темную фигуру. Из-под бесформенного темного платья у нее показывались только кончики пальцев в темно-серых перчатках, плечи и голова были покрыты выцветшим фиолетовым шарфом, из-под которого виднелись седые локоны. Лицо ее было испещрено тонкой сеткой морщин, и все же, несмотря на очевидно преклонный возраст, женщина держалась прямо. — Вы пришли посмотреть на таинственный дом на холме, о котором судачат в городе? — женщина улыбнулась тонкими, почти серыми губами. — Д-да... что-то вроде того, — выдохнула Генриетта, — я собираю разные истории подобного типа для своего исследования. О людях, которые возвышают себя над другими посредством недоступного большинству знания. — Исследования? — в тусклых глазах женщины, казалось, яркой искрой промелькнул интерес, — давно не было здесь людей науки. Ежели это так, то я с удовольствием покажу вам и это место, и его историю, госпожа... — Генриетта Фауст, доктор психологии. А вы..? Женщина, услышав, как Генриетта представилась, странным образом дернулась. Как марионетка, у которой резко натянули все нити. — Я? — она медленно повторила вопрос, не отрывая взгляда от лица девушки, — вы меня можете звать Долорес.

***

— Так вы здесь работали, Долорес? В этой клинике? Долорес шаркающей походкой подошла к креслу, стоявшему в углу комнаты, и с видимым усилием опустилась на него. После их изначальной встречи женщина увела Генриетту в небольшую сторожку, находящуюся рядом с основным зданием. Само помещение было небольшим, но для одного человека — более чем просторным. Напрашивался очевидный вывод, что здесь жила сама Долорес. — Я присматриваю за ней со дня основания. Сейчас, конечно, здесь ничего нет. Но, даже так, я сейчас с трудом представляю себя на другом месте. — Со дня основания? — подозрительно переспросила Генриетта, — но, если верить сохранившимся документам, клинику основали примерно семьдесят пять лет назад. Я извиняюсь за бестактность, но... сколько же тогда вам лет? — Не знаю, — беззаботно ответила Долорес. Совершенно не по-старчески хохотнув от вытянувшегося в изумлении лица Генриетты, она продолжила, — в то время не было никакого учета, поэтому я действительно не знаю ни день, ни год своего рождения. Знаю только, что это было весной. Мне говорили, что за окном была весна. — Вот как. Так кто же вас сюда пригласил работать? — Первый директор больницы, разумеется. Госпожа Диана Вагнер, — женщина вздохнула с видимым сожалением, — выдающаяся женщина. — Насколько я понимаю, вокруг ее деятельности ходили разные абсурдные слухи. К этому были какие-либо предпосылки? Долорес снисходительно посмотрела на собеседницу, будто бы та задала какой-то очевидный вопрос. — Невежественное большинство всегда неравнодушно относится к посвященному меньшинству — кто-то с восхищением, но остальные, в основном, с завистью либо страхом. Вы же сами так говорили, и, скорее всего, верите в собственный вывод. Конечно, в те года идеи госпожи Вагнер сильно опережали свое время — хотя, в общем-то, ничего такого необычного она и не хотела. Человечество грезит о вечном здоровье уже очень давно. — Но вы же не станете отрицать, — осторожно спросила Генриетта, — что иногда для благородных целей используются весьма низменные средства? — О, это мнение я абсолютно разделяю. От низменных средств человека обычно удерживает только страх наказания. Просто некоторые переступают этот страх ради столь же низменных целей, а некоторые, коих и правда меньшинство — действительно стремятся к чистому, не обремененную прикладным применением, Знанию. — Поиск знаний без должной этики признан преступлением против человечности. Долорес понимающе кивнула. — Для большинства, да. Но истинно желающие всегда найдут способ достичь своего. И, иногда, пойдут даже на самые абсурдные меры. Вы ведь об этом хотели узнать? Об истории, в которой амбициозная ученая вдруг ударилась в абсолютно ненаучный оккультизм и стала приспешницей темных сил? Генриетта, не ожидая такого резкого перехода разговора, лишь молча смотрела на свою собеседницу широко раскрытыми от удивления глазами. — Но истории, как и заведено, сильно приукрашивают, — продолжила Долорес поникшим голосом, — религией Дианы всегда была наука человеческого тела. Она не продавала душу за то, чтобы ей на блюдечке принесли секрет вечной здоровой жизни. Все, что ей нужно было — это уверенность в собственной неприкосновенности. Что ей не придется прятаться по подвалам от преследователей, и что ее работу не смогут прервать. Как не благоволить таким самостоятельным людям. — Так вы... не отрицаете странности всей этой истории? — настороженно спросила ее Генриетта, — то есть, нечто потустороннее, покровительствующее Диане Вагнер, по вашему мнению, действительно существовало? — Я задам вам, госпожа, встречный вопрос. Если бы у вас была возможность, допустим, найти способ склонять десятки, сотни человеческих разумов в удобную сторону; если бы у вас появилась возможность изучить саму душу человека, разобрать ее на куски и собрать обратно, и если бы все иные проблемы за вас решало пресловутое потустороннее вмешательство — вы отказались бы от такой возможности? Генриетта задумалась на несколько мгновений. — Этот вопрос, надо сказать, слишком сложный, чтобы дать на него однозначный ответ. Непонятна природа этого вмешательства, непонятна истинность результата — насколько так называемые знания души будут являться фактическим объективным знанием, а не желанным самовнушением. Откровенно говоря, будь у меня возможность, я бы скорее понаблюдала со стороны: и за вмешательством, и за тем, кто его примет. — Мне следовало бы догадаться. Голос Долорес резко изменился. Звонкий, чуть надрывный, он совсем не был похож на голос преклонной женщины. — Тебе, Фауст, всегда было интереснее наблюдать со стороны. Генриетта оторвалась от своих записей, чтобы спросить, о чем говорит Долорес, но одного взгляда на женщину хватило, чтобы все слова вылетели из головы разом. В углу комнаты возвышалась темная, тонкая фигура. Лицо ее было белое и гладкое, как фарфор, с яркими пурпурными глазами и губами. Одежды, до этого напоминавшие старую рясу, сейчас больше походили на клубы черного дыма, а вокруг серебристых длинных кудрей мерцал тусклый ореол света. — Предложить меня другому человеку было действительно хитро с вашей стороны! Вам ведь изначально самим хотелось позвать меня. Но перед этим вы пожелали посмотреть, что будет с Дианой, как на ней скажется моя близость! Никто только не мог подумать, что я действительно ей заинтересуюсь. И что, выбрав ее, действительно доведу до конца заключенный с ней уговор. Слова, будто бы многократно отражавшиеся от стен, били Генриетте по ушам. Ей хотелось убежать, спрятаться — но, в то же время, неожиданная фамильярность и еще более неожиданные обвинения разжигали в ней интерес. — Я... действительно не понимаю. Я в этом месте впервые! И... и Диану Вагнер, если речь идет о ней, я не могла никак знать! — Ты — не могла. Женщина склонилась над Генриеттой и с печальным видом рассматривала ее. — Но тот, чей дух и имя перешли тебе — знал. Ты повторяешь его судьбу... повторяла, до этого момента. Он, в отличие от тебя, так и не посмотрел мне в глаза. Даже после того, как путь Дианы завершился... никто из них не пришел. Они оставили меня здесь, скорбеть по былому торжеству человеческого разума. — Скорбеть? Генриетта вдруг вспомнила слова хозяина гостиницы об осмотре пожарища клиники. Она вдруг осознала вещь, которой при других обстоятельствах не придала бы значения. Скорбящая святая. Mater dolorosa. Долорес. Скорбящая матерь, которую, разумеется, невозможно перенести в обычную человеческую церковь. — Я вижу, ты вполне спокойно принимаешь все, что довелось узнать сейчас. Лишь доказывает, что в тебе действительно дух твоего рода. — Так что же ты, просто ждешь, когда кто-то устроит здесь очередной центр сомнительных исследований? — спросила Генриетта, постепенно приходя в себя, — этого можно ждать годами. — У меня в запасе все время этого мира, — хитро улыбнулась Долорес, — но, на самом деле, я скорее жду того, кто окажется достаточно занятным. Если интерес будет взаимным, то я пойду за тем, кто примет меня. — И, хочешь сказать, ты на самом деле предлагаешь мне... покровительство? — Твоя работа в должных руках приведет к очень интересным временам. А мне всегда любопытно смотреть, к чему людей приводит обладание ранее недоступным знанием. Ты, если можно так сравнить — нож, которым вскрывают раковину моллюска. Генриетта задумалась снова. Предложение, хоть и звучало странно, казалось ей весьма заманчивым. Иметь возможность исследовать самые потаенные уголки человеческого разума, сильных и слабых, ведущих и ведомых — и при этом смотреть на это со стороны, как на подопытных крыс в лабиринте. Она почувствовала легкий запах гари, когда Долорес, неслышно подойдя сзади, обняла ее за плечи. — Все будет так, как тебе нужно, за это я ручаюсь. Весь мир станет твоим полем для опытов. Разве ты все еще не понимаешь, Фауст? Любые твои поиски все равно привели бы тебя ко мне.