Пока догорают на столике свечи

Кажется, что только вчера улицы Парижа XVIII века украшала своими златыми одеждами и холодными дождями юная дева Осень. Парижане гуляли под зонтами, посещали тёплые кафе, дабы выпить тёплого чая, или же укутывались в одеяла в своих домах, читая какую-нибудь незаурядную книгу. Осень ни для кого не была новой. Но вот она, постучалась как-то раз ночью в Париж старушка Зима. И принесла с собой она ни золотые ковры, ни тёплые деньки, и не ароматные утра с росой, нет. Принесла она с собой холодное, слегка колючее, но сверкающее словно бриллиант снежное одеяло. И укутала зима за ночь все улицы Парижа - от Елисейских полей до известнейшего театра парижской оперы. Кругом белым-бело. Говоря об известном на весь город театре, хотелось бы отметить, что здесь работники не отставали от других жителей Парижа. Фойе было украшено зелёной и золотой гирляндами, в коридорах, благодаря усилиям прачек и ароматических масел, пахло хвоей как в лесу, кабинет господ Дебьенна и Полиньи вечерами украшали самодельные местными актрисами-рукодельницами свечи, танцоры кордебалета после репетиций и представлений то и дело угощали друг друга вином или глинтвейном, а хористы время от времени напевали рождественские мотивы. Даже сейчас, когда настали рождественские выходные, некоторые работники театра не могли не посещать работу. Такими были известные здесь три подружки-танцовщицы кордебалета. Всеми любимая балерина мадемуазель Сорелли Дюпон - очаровательная, стройная, полная энергии голубоглазая девушка с тонкими рыжими волосами; прима-балерина парижского театра благодаря своей матери, капельдинерши ложи под номером 5, юная Мег Жири - худощавая, смуглая, неуверенная в себе девушка с тёмными глазами и волосами цвета спелой сливы; и последняя, самая младшая из них - милая малышка Жамм Луи, девчушка с розовенькими щёчками, кудрявыми волосами и великолепными ноготками, хулиганистая, и то и дело таскающая бездомных кошек в оперный театр. Иногда, в них компании фигурировала и застенчивая юная хористка шведского происхождения - Кристина Даэ, но, в большинстве своём, эта троица собиралась всегда вот так. И сегодня, казалось бы, в выходной день, девушки снова сидели в гримерной мадемуазель Даэ, танцовщицы снова болтали ни о чем, попивая тёплый глинтвейн и вспоминая о сегодняшнем ночном снегопаде. Давненько в Париже не было такой погоды. Это явно было свидетельством того, что воздушные массы привели сюда северный антициклон, потому то и стало холоднее... Но нет, существуют и такие люди, которые точные науки и факты чужды, а суеверия - монархи правильности. Именно такой и была Ла Сорелли. Мадемуазель Дюпон, по правде говоря, из всех троих, да и вообще, в целом, во всем театре, была самым суеверным человеком. Пробежала мимо чёрная котейка - всё, сегодня обязательно что-то на репетиции произойдёт. Появился вдруг Призрак Оперы в конце коридора - всё, случится что-то ужасное. Этот список можно продолжать до бесконечности. Неудивительно, что для каждого случая у Сорелли в шкафчике дома и в гримерной есть талисманы, по её инициативе на ресепшене в фойе теперь лежит подкова и каждому вошедшему в театр работнику необходимо в начале прикоснуться к ней и лишь потом приступить к работе... Ох уж эта Сорелли! Даже сейчас она пыталась вбить в голову подружкам какую-то околесицу: - Говорю вам, девочки! Это явно знак того, что сегодня идеальное время для рождественских гаданий! - Каких-каких гаданий? - Наклонила голову набок кудрявая малышка Жамм, потирая устало свой большой глазик. Сорелли не видя заинтересованности в глазах подружек только закатила глаза: - Жамм, хоть иногда слушай до конца! Я же говорю - если такой снегопад, значит близится звёздное небо без тумана и заморозков. А в такие ночи нужно обязательно перед рождеством погадать на свечи. Так узнаешь, что тебя ждёт в грядущем году, - сказав это мадемуазель Дюпон мечтательно взглянула в потолок, - Ах, вот бы увидеть в отражении при свете свечи, как мы с моим милым графом поженимся! Интересно, как долго мне ещё ждать? Несколько месяцев? Или весь следующий год? О, только представьте, я стану графиней де Шаньи! На такие заявления Жамм Луи только закатила глаза и надула губки, а Мег снисходительно улыбнулась рыжеволосой подруге. В отличии от шумной малютки Луи мадемуазель Жири не была тем человеком, кто осуждал чей-то выбор. Кроме того, лично этого графа Филиппа ни она, ни Жамм не знали. И зачем тогда судить о человеке со стороны? - Это была бы замечательная новость для нас, Сорелли. Я очень хочу, чтобы ты, Жамм и Кристина были счастливы в следующем году. - Спасибо, Мег, дорогая! - наконец получив желаемую улыбку хотя бы от одной из своих подруг, Сорелли поправила причёску, проверила свою балетную пачку на наличие на ней крохотной брошки с каким-то камнем, а после кивнула скорее самой себе, - Я сейчас собираюсь сбегать в одну лавку за волшебными свечами для гадания. На ночь останусь в театре, хочу погадать у нашего зеркала. Если хотите - присоединяйтесь! Я не прощаюсь! Оставив Мег и Жамм одних в гримерной, мадемуазель Дюпон как на крыльях полетела в фойе, забрать свои тёплые вещи и готовясь потратить перерыв с пользой. Что же до подружек, то смуглая прима-балерина с изумлением обнаружила, что после ухода Сорелли Жамм начала хмыкать и пинать ножкой воздух. Невдомёк никому было, что в голове у этой активной юной танцовщицы. И не знал никто, что она скрывает от подружек, от мамы и от всего театра. Возможно, об её секрете мог знать только сам Призрак Оперы, но тому явно не было до этого дела. Ведь именно граф Филипп де Шаньи стал причиной недовольства малышки Жамм. - Хм! Противный! И как Сорелли его только терпит, нафуфыренный грубиян! - возмущалась девушка, готовая в любой момент сорваться с места, найти графа даже вне этого театра и выдать ему это в лицо, но была отвлечена голосом Мег: - Жамм, ты в порядке? Ты так покраснела. Жарко? - Нет! Тут всё дело в этом графе! Бедная Сорелли так о нём печется, а он ей что? Только какие-то захудалые букетики и дарит! Несправедливость! - Жамм всё таки не сдержалась и повысила голос, топая ножкой, на что Жири только пожала плечами: - Не суди со стороны. Мы ведь не знаем всей картины. Может, у них с Сорелли всё серьёзно? К тому же, люди из состоятельных семей ведь не любят выставлять любовь напоказ- - Что за брешь?! Если любишь, то покажи так, чтобы все видели и завидовали! А этот граф просто самодовольный эгоист! Не удивлюсь, что он все любовные письма которые я писала от лица Сорелли просто выбрасывает, - Жамм так сильно закипала, что даже перебила Мег. Но смуглая девушка привыкла к этому, потому и сделала вид, что не заметила. Кроме того, малышка Луи задала после этого простой вопрос, - Я собираюсь вместе с Сорелли остаться и посмотреть на её колдовства. Ты останешься? - Боюсь, нет. Мама просила меня сегодня приехать домой пораньше. Скорее всего, нужна моя помощь с украшениями, - Мег не соврала вначале. Но последнее хотела немного приукрасить. Хотя бы из-за того, что её саму уже глубоко достали эти разговоры о предсказаниях Призрака Оперы о том, что однажды Мег Жири будет ни кем-то там, а самой императрицей. Императрицей! Ну, и зачем? Зачем всё это? Мег не знала. Зато Сара Жири об этом говорила дочери каждый раз, как в первый. К вечеру суматоха поутихла. Господа Дебьенн и Полиньи немного задержались, мсье Бюке вместе со своим помощником рано закончили свою работу и старший помощник режиссёра уже спешил домой к жене и дочери, кордебалет и хор только начали расходиться, а прачки достирывали последние полотна. Казалось бы, всё было тихо и ничего не предвещало чего-то плохо... Разве что, буря за стенами оперного театра затихла, небеса показали звёзды, а на землю упал сильный холод.

***

Дневной снегопад с лёгкой прохладой и серым небом сменился сильными заморозками и чёрным небом с разбросанными на нем звёздами. Отнюдь не такого ожидала та, что собиралась сегодня проверить свою удачу на следующий год. Сорелли вернулась в оперный театр очень огорченной. И это не только потому, что идеальная атмосфера сменилась. Большего масла в огонь подлила картина, которую балерина увидела на улице прямо через дорогу от театра: её Филипп, её милый любимый граф, подавал руку какой-то даме и помогал ей выйти из экипажа. После они вдвоём ходили по улице под ручку, улыбаясь друг другу так нежно и смеясь над чем-то. Сорелли не смела бы поверить в неладное, если бы не увидела своими глазами. Не секрет, что хотелось подкараулить потом эту фифу, пригрозить ей кинжалом в ближайшем переулке, мол, «руки прочь от занятого мужчины!». Да вот беда - граф Филипп, возлюбленный бедняжки Сорелли, постоянно целовал руки этой даме. Уж точно это ни подруга, ни сестра! - Он бы не поступил так со мной, правда? - пыталась утешить сама себя Сорелли, открывая дверь в гримерную. В комнате была кромешная тьма, из-за чего девушка не была готова к неожиданностям. Вздохнув с горечью, балерина неспешно скинула с плеча слегка мокрое от снега пальтишко, поставила по памяти на столик небольшой мешок со всеми необходимыми принадлежностями, и вдруг...гримерную заполнил взволнованный голосок юной танцовщицы и визг рыжеволосой её коллеги. Вот умора! - Кто обидел мою Сорелли!? У тебя такие красные глаза, даже в темноте видно! - Маленькая дурочка! Глупая малышка Жамм! Нельзя так пугать людей! Что ты вообще здесь делаешь? - Тебя ждала. Ты ведь сказала, что мы можем присоединиться к твоему гаданию, если захотим. Мег ушла домой, а я хочу посмотреть, как это делается. Может, выйдет лучше, чем моё волшебное зелье для крепкого сна. - Вот же маленькая нахалка! Ещё минуты две Сорелли в полной темноте бегала по гримерной, пытаясь поймать смеющуюся Жамм глаза которой успели к темноте в комнате привыкнуть. Уже успев снести горшок с искусственными цветами и пюпитр с партитурой на нём, Сорелли и не заметила, как сама начинала задыхаться от смеха. Непонятно, как это мадемуазель Луи удавалось, но она всегда умела своей детской глупостью рассмешить якобы старшую и самую ответственную из подружек. Практически полные противоположности, но очень даже хорошо могли понять друг друга в такие моменты. - Ладно, твоя взяла, - не имея возможности отдышаться нервно смеялась Сорелли, поправляя причёску и стуча по дверце шкафа, где спряталась от неё Жамм. Не знала она, что девушка приоткрыла другую дверцу и завороженно смотрела на подругу. Но, не став её лишний раз нервировать, малютка выкатилась из шкафа, выволакивая за собой ещё и упавшие вниз несколько нарядов в чехлах. - Слабая ты соперница, Сорелли! Даже котики дольше противятся, - хихикнула девочка, подбежав к лежащему на столике гримерной мешочку и с любопытством заглядывая в него. Жаль, что в гримерной было слишком темно и ничего, кроме силуэтов предметов нельзя было разглядеть, - Что там? Что там? Дай посмотреть! Подойдя к столу, Ла Сорелли достала из мешка немного сушёных трав, пару свечей необычной формы и коробок спичек. Помимо этого, девушка достала из шкафчика стола лист бумаги, чернильницу и перо. Жамм на эти приготовления глядела глаз не сводя. Всё это выглядело для неё так необычно и интересно. Именно таковой и была настоящая Сорелли, которую знали только её усопшая мама и подружки - немного чудаковатая, суеверная, отважная и страстная. Даже к, казалось, простому гаданию рыжеволосая относилась трепетно. - Можешь смотреть и помогать мне с заклинанием, но в зеркало не смотри, ладно? - наказала сразу Сорелли, зажигая фетильки на свечах. Из тьмы комната погрузилась в лёгкий полумрак. Освещение от пары длинных зеленоватых свеч было слабым, тёплый желто-красный свет огоньков плясал от любого движения в гримерной, а по всему помещению сразу же можно было услышать запах ромашки или шалфея. Спасибо ароматическим свечам и полевым высушенным травам!

***

Гадание началось. Присев на стул у туалетного столика гримерной мадемуазель Даэ, Сорелли расставила две свечи по разные стороны перед зеркалом. Распустив свои тонкие волнистые рыжие волосы чуть длиннее линии плеч, девушка одарила своё отражение в зеркале взглядом голубых как летнее небо глаз. Жамм стояла позади, послушно не смотря в зеркало. Тем не менее, девочка не могла оторваться от своей...подруги. Конечно, Жамм не отрицала, что Сорелли всегда выглядела прекрасно и идеально - с причёской или лохматая, с макияжем или без, в простеньком голубом платьице или в дорогой балетной пачке. Всё в этой девушке выглядело для неё очаровательно. Сейчас её голубые глаза, несмотря на усталость, глядели на своё отражение завороженно, рыжие пряди волос волнами упали на плечи. Мадемуазель Луи очень хотелось убрать их за ушки, причесать, поправить выбившийся из рядочка искусственный жемчуг на рукаве девушки, а после едва ощутимо, как делала мама перед сном в детстве, поцеловать розовыми губками тёплую щечку. В XVIII веке романтические чувства по отношению к представителям своего пола казались чем-то отвратительным, неправильным. Если мужчина влюблён не в красивую девушку, а в юношу, или если девушка неровно дышит к своей подруге... Абсурд, смехотворно, похабничество! Жамм понимала это всё и отлично знала. Девочка действительно пыталась отвлечься - чаще убегала с репетиций под предлогом покормить котиков, или просто гуляла одна по парку недалеко от театра после работы. Бесполезно! Мадемуазель Луи не помнила, как давно это началось. Всё начиналось как обычно - знакомство, совместный труд в кордебалете, посиделки с подружками, потом раскрытие чувств Сорелли по отношению к графу... ох, сколько же оскорбительных писем в адрес Филиппа писала Жамм в параллель с любовными письмами от лица мадемуазель Дюпон. Кстати, девочка по-прежнему хранит их и грезит анонимно отправить их де Шаньи. А чтоб губу не раскатывал! Жамм знала, что этот проходимец под маской состоятельного мужчины недостоин её милой, нежной Сорелли. Рыжеволосая танцовщица искренне любит этого мужчину, что старше её аж на семнадцать лет, а он действительно считает её пустышкой. Просто игрушка в руках умелого мужчины, и всё. Очередная интрижка, не более. Не знала Сорелли, что у Филиппа в планах на роль супруги другая - женщина из такой же богатой семьи. Именно с ней сегодня они прогуливались. Жамм не знала, Сорелли не догадывалась... Но возвращаемся к нашим девушкам. Сорелли уже успела прикрыть глаза, прижать ладони к сердцу и тихонько посматривать на язычки пламени свечей. Они должны интенсивно шевелиться, в их пламени девушка должна увидеть лицо своего возлюбленного. - Суженый мой, ряженый, покажись мне! Суженый мой, ряженый, покажись мне! Суженый мой, ряженый, покажись мне! Произнеся эту волшебную фразу три раза слегка повысив голос, Сорелли начала ожидающе глядеть в огонь свечей. То в один поглядит, то в другой. Как же верила она, как надеялась, как молилась, чтобы увидеть лицо своего ненаглядного, милого, любимого графа. Но не суждено было свершиться её счастью. Спустя некоторое время, перед глазами там, в пламени, как будто вырисовывался белый круг. После он приобретал очертания пустых глазниц, отсутствие носа и обнажённые губы без губ. Словно лицо самого Призрака Оперы, каким его описывали самопровозглашённые очевидцы. Ни голова, ни лицо, а череп. Самый обычный, человеческий череп. Увидев такое предсказание бойкая Сорелли тут же уронила лицо на стол, не тая, не пряча слёз отчаяния. Тем самым она очень напугала и малышку Жамм которая до этого момента послушно выполняла всё, что от неё просили. А сейчас, увидев, как мадемуазель Дюпон потихоньку впадает в истерику, кудрявая девушка кинулась к ней, схватив за плечи и слегка потряся за них. - Сорелли! Сорелли, что случилось? - О, горе! Горе мне, Жамм! Почему? За что мне такое? - хрипло, еле слышно из-за плача запричетала девушка, начиная задыхаться и шмыгать носом, - Череп, Жамм! Это плохо! Это очень плохо! О, неужели я умру, и так и не познаю радости жизни в браке с графом? Неужели та девка...курица она такая! Бесстыжая курица! - Какая курица, Сорелли? Что сегодня случилось? - девочка же искреннее не понимала о чем говорит её подруга, а Сорелли всё никак не могла успокоиться: - Сегодня днем, на улице. Я видела... Мой граф шёл под ручку с какой-то клушей! Они держались за руки, он целовал её! Жамм, почему? Почему он поступил так со мной? Неужели мой граф...предал меня? На бедную Сорелли невозможно было смотреть без слёз. И Жамм, словно заражаясь от подруги этой сердечной болью, надула свои пухлые розовые щёчки, краснея от злости на бессердечного мерзавца и топнув ножкой: - Негодяй! Обидел Сорелли! Да пропадите Вы пропадом, будьте Вы прокляты! Жамм не стеснялась ругательств. Да разве поможет это беде? Сорелли сейчас сидит перед ней. Разбитая, брошенная, оставленная... Малышка Луи не знала, что и предпринять. Хотелось обнять эту девушку так, как обнимал её этот подлый де Шаньи, обнять за плечи, прикрывая руками спину, показывая, что готова защитить любимую в любую секунду. А эти тоненькие, маленькие, нежные побледневшие от слёз губы? Жамм скрывала, что очень хотела бы подарить свой первой поцелуй именно этим губам которые, девушка была уверена, слаще любых печенек. А, может, всё таки стоит попробовать? Теперь, когда с графом всё ясно и отношения их явно обречены на разрыв, что малышка Жамм Луи теряет?... Разве что может подорвать дружбу с любимой подружкой. Но девушка решила рискнуть. Это ни Призрак Оперы, ни гневный хореограф который ругает девочку за прогулы день ото дня. Набравшись смелости совершить решительный удар по двум котикам сразу, кудрявая девушка убрала руки с плеч плачущей подружки, отчего та ощутила непривычный холод. Хоть и рыдала, желала остаться сейчас одна, но, в тоже время, Сорелли ни коим образом не хотела, чтобы сейчас Жамм уходила. Оставаться одной с такой раной на сердце казалось просто невыносимо. Но Жамм отлучилась всего на секундочку. Заперла на ключ дверь, подошла к столику и потушила эти дурацкие «волшебные свечи»... И вот он, настал тот самый момент, который Жамм, прости Господи ей её невинную похоть, представляла в своих самых порочных мыслях и снах. - Жамм, что ты-?! Договорить Сорелли свой вопрос не успела. Едва её лицо приподняли маленькие ручки, как тут же притянули к себе в кромешной тьме, а губы ощутили сначала дыхание вблизи, а после и вовсе влажное тепло. С губ рыжеволосой балерины сорвался удивлённый стон вперемешку со всхлипом. Поцелуй, да ещё и такой жаркий... От подруги?! Это последнее, что представляла себе мадемуазель Дюпон. Целоваться Жамм не умела, в отличии от взрослой подружки, а о близости она имела очень маленькое представление. Не нужно быть и гением, чтобы представить, каким неловким на самом деле был этот поцелуй. Сорелли, что еще не отошла от грустной новости и сейчас впавшая в шок от действий юной танцовщицы, отстранилась так резко, что упала вместе со стулом, потащив за собой и Луи. Было больно... Девушки обе шикнули от ударов кто о стул, кто о пол. Но это не смогло перекрыть душевную боль обоих. Сорелли невозможно было унять боль в груди, а Жамм боялась сейчас ощутить ту же боль разбитого сердца и потерю подруги. Отойдя от болевого шока, рыжеволосая балерина отползла от кудряшки к стене, боясь проронить и слова. Зато, заместо них, из её уст вырвались довольно таки резкие высказывание: - Дурочка, какого чёрта ты творишь?! Знаешь, как это неприлично?! - Знаю, - Жамм же, к удивительно для неё же самой, сохранила самообладание. Также не вставая на ноги, она подползла к подруге, рискнув, вытянув руку и убрав выбившуюся прядь рыжих волос за ухо, как и грезила. Сорелли от подобных прикосновений поёжилась: - Жамм, прекрати сейчас же! Так нельзя, мы обе девушки! - Знаю, - вновь коротко ответила молоденькая танцовщица, запредельно близко приблизившись к подруге. В темноте её эмоции было крайне трудно описать, но Жамм готова была поклясться, как Сорелли занервничала. Она явно готова была убежать, заклеймила бы потом наверняка... Но похоже, что Дюпон останавливали любопытство и нежелание остаться в одиночестве. Когда сердце разбивается, ты вольно иль невольно сам ищешь источник тепла, боясь замёрзнуть от безразличия, завянуть от ощущения покинутости и даже нежность со стороны другой девушки кажется не такой противной. Тем не менее, сомнения и противоречия разрывали несчастную. Сорелли была выращена с чувством и знанием того, что девушка должна выйти замуж, завести семью. Так её покойная мать учила. Но влюбиться в представительницу своего пола? Правильно ли это? Нет, это отклонение от нормы! Если так, то тогда... Отчего же от одного только поцелуя стало немного легче? Мысли о графе слегка затуманились, уступая ощущениям нежности и жара на губах после такого неожиданного прикосновения. Запретный плод сладок, разве нет? Так говорят, но внутренние переживания не давали отреагировать на подобное здраво. Особенно после тех слов, что выдала Жамм столь обречённо, словно возлюбленный, чьё сердце разрывалось от безответной любви: - А знаешь, я люблю тебя! Сорелли, очень сильно! Вот как любой юноша любит девушку, так и я тебя! Казалось, что и Жамм сейчас отчаянно нуждалась в какой-то поддержке. Но нет, она всего лишь ждала ответа. «Да» или «нет»... что угодно! Молчание делало воздух в гримерной напряжённым, а мозг переставал нормально работать. Сорелли же, после услышанного, напоминала утопленника, которого только что спасли от неминуемой гибели. Подумала она: «Раз мне не суждено ощутить прелесть мужской любви и радости брака, семейного счастья, смею ли я придаваться подобным мыслям? Могу ли я исправить это предсказание таким путем? Впрочем, какая теперь разница?! С графом всё итак понятно!...». - ...Жамм, - облизав пересохшие от нервов губы и глубоко вдохнув, Сорелли решила рискнуть. Пусть бог потом накажет её за подобное, но девушка не простит себя, если обидит Жамм, которая так переживала за неё и, как оказалось, любила её всё это время. Сорелли не поступит также, как этот бессовестный. - Сорелли, тебе вовсе необязательно отвечать сейчас, - начала было оправдываться малышка Жамм, понимая, что ответ отрицательный. И словно ощутив испуг девушки, рыжеволосая от неловкости едва ли не подавилась слюной: - ...можешь... поцеловать меня ещё раз? Пожалуйста? Жамм не могла поверить тому, что услышали её ушки, но и заставлять подругу ждать ответа не могла. Удобно так умостившись между ног девушки, кудрявая малышка поддалась вперёд, снова накрывая губы рыжеволосой неумелым поцелуем. «Какая же она ещё маленькая», - вдруг ощутила в груди легкий укольчик счастья Сорелли, немного взяв в свои руки инициативу, углубляя поцелуй который до этого был таким невинным. Театр парижской оперы накрыла ночная мгла и тишина. Холод улицы не мешал двум девичьим душам и сердцам утешить друг друга. Директора, прачки, артисты, администратор, работники... Лишь охранник в сторожке спящий и две юные танцовщицы кордебалета находились здесь в эту ночь. Но даже первому не выпало возможности услышать тех стонов из гримерной. В их любви не было той похоти и разврата, что могли бы представить себе праведники. В их соитии не было того отврата из-за того, что обе являются девушками. В их любви не было места тем предсрассудкам. Были только исцеляющие души чувства, обжигающие нежную кожу шеи и груди поцелуи, дразнящие лёгкие царапины на спине и возбуждающие на более решительные действия.

Свидетелями этой непредвиденной любви стали лишь темнота гримерной, зеркало и те волшебные свечи для гаданий, что стали причиной переосмыслить Сорелли всю свою жизнь