Дерево

Дерево оказывается очень неудобным — он убеждается в этом, когда его лоб прикладывают рывком, ударом к коре, когда впечатывают в нее щекой, свежей раны по дереву, и руки в бессилии дергаются за спиной, звякая цепочкой наручников. Клен оказывается твердым и шероховатым, а Альдо сзади — слишком уж разозленным, чтобы уделить этому должное внимание. — Ну и ну., — Из горла вырывается хрип, Ганс слышит звон пряжки чужого ремня, затем — четко ощущает, как расстегивают и стягивают его собственные штаны. Это были отличные брюки, пока в них не пришлось провести четыре недели в лесу. Нужно будет найти новые, трупов скоро будет достаточно., — Так уж не терпится присунуть? Право, ты мог… В этот раз удар приходится по носу — до Тихого вскрика боли, до потекшей густой крови, быстро холодеющей на воздухе. — Заткнись. Завали ебальник, нацистская шлюха., — Скорее выдохи, чем фразы, скорее приказы, чем просьбы. Это заставляет жалко (хорошо, что его лица не видят) и с несоответствующей ситуации тоской подумать о Дитере. Они двое совсем одинаковы, когда дело касается секса. За рот резко хватает чужая рука, измозоленная и такая же злая, как и ее хозяин. -Плюнь. Ганс плюет дважды, не все попадает в чужую ладонь, оставляя на дереве перед ним слюну с кровью. Медный и сухой привкус во рту заставляет облизнуть губы. Это волнительно, это почти приятно: он бесконечно скучал по всплеску адреналина, по такому, как этот, сексу, по нетерпеливому и вечно взвинченному… Дитеру, как это ни прискорбно. Альдо не тратит никакого времени на подготовку: втискивается и впихивает себя медленно и с трудом, и от жжения, от словно влитого в анус кипятка, темнеет в глазах, и сжата до предела челюсть, зажмурены глаза. Из горла вырывается только стон боли сквозь сомкнутые зубы. Дурная блядь, не может не портить своего собственного любимого пленного… Первый толчок схож больше с пыткой для них обоих, чем с удовольствием в любой из его форм. Ганс просто терпит, сжав зубы, напрягшись всем телом до дрожи, чувствуя очень хорошо, как в ответ на боль оживает напряжение внизу живота. Это уже не унизительно и даже не неожиданно: просто часть его, которую следует принять… И приходится принять. — Альдо, милый, ты не мог найти способа еще хуже…, - Он едва договаривает, второй толчок заставляет вскрикнуть, уже самостоятельно вжимаясь в кору, силясь телом сбежать от этой боли, сжимая удерживающую за цепь наручников руку. Ногти начинают проскальзывать по чужой коже, смазываясь кровью, Ганс прерывисто и с усилием дышит ртом. — Закрой свой ебучий рот! И фрикции больше напоминают удары, чем что-либо другое, и приходится приложить все силы, чтобы не закричать вслух, отделываясь тихими вскриками и стонами. Почти как Дитер - тот был нежнее, тот был даже заботлив по-своему, всегда используя лубрикант и разрабатывая его как минимум минуту. Может быть, это было связано с согласием обоих на случавшееся, кто знает. Сейчас Ланда только терпит — член, рвущий его зад, влажные слезы на лице, ссыхающуюся коркой кровь под носом, чужое непозволительно сильное, властвующее здесь тело над ним, вбивающееся без промедления и остановок. Вывернутые браслетами запястья ломит, Альдо позади не утруждает себя любой формой сочувствия тому, кого буквально пытает сейчас, вдавливая и вбуравливая себя в чужой кишечник раз, за разом, за разом, и невероятно мешает, спутывая мысли, собственный лениво поднявшийся член. В глазах пляшут звезды, смесь боли и возбуждения стекает по щекам влагой. Не выходит прятать собственный голос, и даже это унижение лишь подливает масла в огонь — для них обоих. — Тупая нацистская мразь., — Между вдохами, словно утопающий, словно они убивают друг друга здесь., — Давно тебе дырку не растрахивали, сука?! Так тебе, блять, нравится… Ганс взвизгивает от неожиданности и боли, когда резко и болезненно его хватают за мошонку. Альдо оттягивает ее, мнет в руках, словно мячик для футбэга, и точно знает теперь, несколько возбужден рядом с этими яйцами чужой член. Он наваливается на Ланду, хватая в удушающий его шею, опершись второй рукой на чертово дерево - только благодаря этим двум факторам они двое не валятся на мокрую землю. Дышать тяжело, и Альдо рывками, быстрыми и мелкими, вдруг начинает биться в него, приближая себя к разрядке, рыча проклятия и ругательства, в конце концов — просто выстанывает, хрипя последнее, словно в живот ему зарядили коленом. Ганс чувствует, как в него изливается чужая горячая сперма. Он едва стоит на ногах, даже не шевелится, пока Альдо рывком за плечо не выпрямляет его. И, видимо их принципа, только после этого обтирает член между его ягодиц. Шлепок в тишине оглушающе громкий и унизительно болезненный. — Хоть шлюха из тебя ничего так., — Рейн фыркает, натягивая штаны и застегивает ремень. Ланда только прислоняется к дереву, выжатый и жутко уставший, и наблюдает за этим через полуприкрытые глаза., — Приходи в себя и ваши к общему костру, переводчик хуев. Сейчас обеды раздавать будут, авось тебе что достанется. — Жестоко., — Ганс язвит, лениво скаля окровавленные, он знает, зубы., — Скажи мне только одно, апач. Ты злишься больше на меня или себя самого? Тот оборачивается, медленно поднимая голову, в чужих глазах вспыхнувшая с новой силой ненависть. Что, неужели больно? Обидно, неприятно? И это Ганс только про чужой стояк вспомнил, сделал одолжение, не напоминая, как подрывал себя в кинотеатре и задыхался в дыму и боли Ютивич, пока Альдо под Гансом стонал, как шлюха. — Просто спрашиваю. Ты знаешь, я от природы любопытен. Тебе и впрямь так нравится, когда тебя… Он сгибается пополам от удара в живот. Толчок в плечо — и падает, свернувшись в позу эмбриона, хватая ртом воздух. — Попиздим, пока тебя по кругу пускать будут. Подождав с десяток секунд после чужого ухода, Ганс прикрывает глаза и сжимает член рукой. Пара спазмических фрикций — и он изливается на землю, с облегчением выдыхая. Потом приходится подняться и идти к общему костру, взяв себя в руки: все же, начинается обед. Однако, давно не чувствовал к себе такого отвращения.