Часть 1
4 января 2025 г., 22:48
День не мог стать ещё хуже, но, о чудо, он им стал. Мало было дождя с самого утра за окном и отвратного настроения из-за неудавшейся ночи. Тот, кто решил наконец своим статусом в отношениях воспользоваться, не только вчера отказался от прелюдий с последующим логичным и приятным для обоих концом, но и сейчас изъявил желание понаблюдать за тем, как его парень, тоже важная шишка в этом богом забытом месте, строит своих недоумков в ряд.
— Дорогой, Юйхэн. Золотце, тебе нет необходимости учить меня тому, как мне справляться со своими ребятами, правда. Иди по своим делам...
Его так называемое «Золотце» подняло свою бровь и уставилось с выражением полного пренебрежения и лёгкого удивления от такого тона.
— А ты решил мне ещё указы давать? К тому же я только выражаю своё любопытство, если не ясно. Это проблема? Если нет, то дай стоять, где хочу. Я ясно выражаюсь?
О, этот тон... Тон, не терпящий возражений. Мо Жаню с недавних пор часто приходилось его слышать, если что-то касалось дел их организаций.
«Алый лотос». «Сышэн». Одни из крупных группировок, действующих на территории страны. Первые обладают строгими правилами, нравом и не имеют над собой влиятельных семей, сами по себе. Вторые же — отчаявшиеся люди, объединённые одной судьбой, одним образом мысли под покровительством семьи Сюэ. Кто ни глянет, скажет: «Да что их может объединять?!». А вот двое лидеров этих мест прекрасно знают ответ.
«Цирк» — ласково именуемая Мо Вэйюем линия событий, которая привела его и Чу Ваньнина, «Золотца», в то место, где они сейчас. Нет, это не просто глупая история любви двух влиятельных людей. Это история о феерическом идиотизме и «Ну, не буду я под него копать, он же не политик, чтобы выяснять: пиздит он или правда жопа девственная?»; «Да он просто бариста милый с ямочками на щечках, зачем мне рыть информацию? Могилу только».
— Ваньнин, пойми, ну зачем тебе сейчас время тратить на это? Дел у тебя, что ли, нет? Своих иди учи!
И те самые ребята, как впервые их за все существование свое обозвали, смотрят сейчас на главных актеров трагикомедии. Тяжёлый вздох, закатанные глаза. Всем стало ясно: Мо Вэйюю — пизда.
— Понятно. Я услышал всё, что хотел. Пойду других «учить».
— Что? Золотце, стой, остановись, ну куда ты!?
На его возгласы был только слышен звук каблука дорогих белых туфель. А смешок, последовавший за этим, принадлежал личному помощнику Чу Ваньнина, Ши Минцзи.
— Мистер Мо, не Вам ли знать характер нашего руководителя?
Мягкий прищур, утонченная нежная улыбка. Лицо будто с журналов красоты смотрело точно на Тасянь-Цзюня, которого распирало от негодования и даже стыда.
— А ты что тут ещё стоишь? Твой «папочка» уже ушел, беги за ним подтирать зад. Нашлась заноза...
— Эта «заноза» и Вам «зад» спасала от гнева Юйхэна. Думаю, могу поиметь немного уважения? Но если уж настаиваете и на враге в лице меня, то, пожалуй, попрощаюсь с вами. Надеюсь, к вечеру Вас не сожрут, Мистер Мо.
Очками засверкав, парень в зелёном костюме, точно подходящем характеру, развернулся и последовал за развивающимися из тугого хвоста волосами своего начальника, как его еле заметная тень в тускло освещённом помещении, похожем на подвал, только богаче. Недовольный взгляд чёрных глаз с фиолетовым отливом провожал этих двоих далеко и надолго, пока сам обладатель обдумывал стратегию примирения со своей любовью. Видимо, сцена сегодня будет хлеще чем в прошлый раз.
— А вы что встали? — тяжёлый,грубый рявк раздался громко, — или специального приглашения, недоумки, ждёте!? Было сказано — усиленная тренировка! Раз-два, обалдуи. Совсем разленились.
— Да, босс! — в хор раздались бодрые от знакомых оскорблений голоса, и послышался следом топот тяжёлых туфель и ботинок. День обещал быть длинным.
***
— Простите меня за грубость, но Вы оказываете слишком большое доверие ему. Не стоит нам быть осторожнее? — Ши Мэй. Я знаю, что я делаю. Помощник вздохнул с большим читаемым разочарованием, наблюдая, как наполняется третий бокал грушевым вином. Взялась у Чу Ваньнина привычка вредная: при любой нестабильной ситуации он брал в руки бутылку алкоголя из, кажется, бесконечного его запаса в шкафу кабинета. Так и до алкоголизма недалеко, если не уже. — К тому же он полезен. Он и его псовые сородичи хорошо умеют вытаскивать необходимую информацию. Так что дело не только в странных отношениях. — А семья Сюэ? — А что семья Сюэ? — глоток, и он щурит свои острые узкие глаза. — Они занимаются прилюдно активной благотворительностью, так же общественность от них в восторге. А дать им взять под крыло «Алый лотос» я всё равно не позволю. Люди здесь не будут подчиняться богатым выродкам. Ты же уже сам всю информацию узнал, к чему тебе мое мнение? Ши Мэй сглатывает слюну, полную рта, от появившегося беспокойства и тревожности, вызванных взглядом своего начальника. Он знает, к чему тот клонит. — Простите, босс. Просто волнуюсь. — Волнение тебе не к лицу. Даже если пойдет все не по плану, даже если когда-нибудь «Алый лотос» будет стёрт, ты из любых рук выскользнешь. А теперь ступай. Как только раздалось последнее предложение, были услышаны шорох одежд и скрип винтажной двери. Ваньнин не поднял даже глаза с документов перед ним, задумавшись о чём-то своём, далёком. Люди Мо Жаня, грустно названного всеми Тасянь-Цзюнем за свои деяния, были не просто так на территории Юйхэна. Ошибка первого повлекла за собой то, что называется вынужденной помощью с общей проблемой. А дело вот в чем: и Мо Вэйюй, и Чу Ваньнин занимались одним и тем же — выслеживали незаконный поток и последующую продажу детей для развлечения больших дяденек. Обоих не устраивала появившаяся и процветающая детская проституция, особенно когда это касалось высших чинов власти, а потому каждый решил сам выяснить первоисточник этого пиздеца — события, которое иными цензурными и не совсем выражениями не описать. Да горе сыщики сделали неверный ход и вышли друг на друга. Вернее «Сышэн» кинул крючок «Алому лотосу», а те в свою очередь осознанно повелись, посчитав, что на них вышли на самом деле виновники. И закончилась бы перестрелка кроваво, с тактом, чувством, мясом во все стороны и кишками на люстре. Но случиться могло это при условии, что два лидера не узнали бы в лице друг друга нерадивого учителя из местной бедной школы и ленивого бариста, который умеет хорошо ртом работать. Боже, в жизни столько мата люди «Алого Лотоса» не слышали от своего начальника! А как «недоумки» организации «Сышэн» были удивлены смене характера своего босса! Смех да и только. Так оно теперь и выходит. За окном «сышэновцы», а перед лицом тетради с домашним заданием (прикрытие прикрытием, но работу делать надо) вместе с письмами от «Жуфен», где указана просьба о встрече. Этих тварей Чу Ваньнин ещё с ментовских времён терпеть не может. Не вчитываясь в текст, он делает только ознакомительный взгляд по бумаге и рвёт. Боже, звук, вызывающий оргазм, когда знаешь, что именно в твоих руках теряет первоначальный вид. С усталым, измученным вздохом взгляд он переводит на тонкое стекло, отделяющее его и мир снаружи кабинета. Плотно закрытое окошко скрывает шум топота сильных ног и командный тон Мо Жаня, который решил проверить, видимо, здоровье своих людей и вывести в такую отвратную, как само его настроение, погоду. Да и сам пёс этот красивый весь взмок, становясь похожим на облитого водой шпица. Правда, единственное, что его со шпицем связывать может — это хуй с его размер. Иногда Чу Ваньнин со всей присущей себе серьёзностью вопросом задаётся: а как его прямая кишка от частого проникновения этого объективно больше среднего размера ещё не выпала? Нет, конечно, не только проникновенным анальным сексом два извращенца, один с недавних пор, другой же ещё со времен жизни на улице, занимались. Любимый благодарно одарил Юйхэна знаниями о лихих БДСМ вещах, да так, что теперь сам яро и с особым обожанием играет роль собачки на поводке. Чу Ваньнин свою спину подставлять под плётку не желал, согласился на роль Дома. Очень элегантного, прошу заметить, Дома. Да, жестокости в действиях, словах так возбуждающе много, что держится на оговорённых правилах тонким, ломким волоском. Не сказать, что единственный способ снять напряжение для обоих, нередко ранее он сам, Чу Ваньнин, мог и на своих людях отыгрывать. Потом, правда, тяжело смотреть страху в их глазах, которое стало привычным с наряду давно прижившимся уважением. Его старый резной стул с мягкой обивкой и белой искусственной кожей проскрипел на редкость неприятно под навалившейся тяжести на спинку. Ощущения отвратной липкой усталости и стресса от чрезмерных мыслей, что накатывают волнами, осело в нём. Чу Ваньнин все ещё не знает, что ощущать по отношению к Мо Жаню. С побитым ногами всех и вся доверием и жуткой грани ненависти и безумия к себе он не может не задаваться вопросом о реальности их отношений во всех сферах жизни. Тот помогает облегчить накопившиеся стресс и агрессию, слушает его удивительно послушно. Но может ли Мо Жань считать его просто недоломанной игрушкой? — Хотя это лишь тупая псина с силой вместо мозгов. Что я так волнуюсь? — вопросы вслух немного успокаивают его разбушевавшееся воображение и работу серого вещества. Да только описать желание контроля над не таким уж далёким собратом четвероногих он не может. Не хочет называть это любовью.***
Мо Жань может и не гениальный человек, может и не наделён сверхразумом, как его ненаглядное Золотце, но тонко чувствует приближение ебанись какой подставы для своей сраки подтянутой, упругой и вполне себе выделяющейся в этих штанах. Он знает, знает прекрасно то, как его любимый блядский человек обожает злиться и закрываться за дорогущей дверью с золотой, но потёртой ручкой, которую готов вылизывать Мо Вэйюй каждый день со знанием того, как часто Ваньнин касается её. Ах бедное, к сожалению, не лишённое тепла и доброты сердце, отданное на растерзание Юйхэну. Он промок до ниток самых плотных его трусов, тех старых, где ещё существует в нужном месте пуговица для быстрого доступа. В голове ни одной такой мысли, как извиняться. Да и, собственно говоря, за что? Убил ли он кого-то? Да вроде, на днях максимум избил. Изнасиловал ли? Упаси Господи, разве что желанно подставленную костлявую задницу Чу Ваньнина. И не сказать, что тот против был. Вот как спину расхерачил! Который день смазывает всё ваткой, чтобы зажило. Ну да, сказал по своей глупости пару лишних слов, ну разозлился... Что ж ему теперь? На поклон к нему идти? За то, что не разрешил лезть в воспитание его людей? Знает же, Чу Ваньнин не любит наблюдать молча. Вернее любит, но не в таких ситуациях, скорее в интимных, с красными до потолка стенами, откуда висят крюки интересные. Ах, а его любимая верёвка... Ладно-ладно, для мозгов собачьих у него достаточно ума, чтобы остановиться, пока палатка лесная дыбом не встала, да себе печь не завела, откуда дым валит так, будто там целый лес в печке горит. Не извинится, то хуже его шкуре будет, и там уже не до ватки со спиртом и мази успокаивающей. Его туфли, потёртые временем, проверенные тренировками и бегом от шальных пуль, глухо стучат по направлению к лестнице, а далее и по винтажным коридорам, таким пустым, холодным, но приятно и удивительно кажущимися родными, словно не на казнь свою идёт с плетей наперевес, а на дорогое свидание с цветами, свечами и маленьким круглым столом, наполненном всевозможной домашней пищей, что его мозолистые и сухие руки научились готовить за многие годы. Наверное, могло бы быть и куча десертов: от мягкого и нежного печенья в сахаре до арахисового пирога со сливочной начинкой и посыпкой из сахарной пудры, что так нежно сверху украшено цветками из сахарной бумаги. А острой пищи? Наверное, позиций одна-две чисто для души и ради красного, слезливого лица Ваньнина, который бы после покрывал его так культурно ругательствами. Вот он заходит, не стучит, не открывает рот, а молча заходит в темную, гнетущую атмосферу, что так разнится с помещением по другую сторону, где висят фактурные, красивые и витражные люстры. Тяжело стало сразу, на него не смотрят, не обращают внимания, которое разбитое детское о жестокую реальность сердце желает и мечтает каждый день и в разных позах. — Ваньнин, солнышко, свет мой жизни, с которым не сравнится ни одно украшение, ни один камень, даже самый дорогой, взглянешь на меня? — начал он с серьёзной артиллерии, которая, как он знает, действует в девяносто процентах случаев, когда общаешься с этим белым, недоступным котом. Но Ваньнин молчит, разве что взгляд переводит с тетрадей бедных детей из старой, полуразрушенной школы, в которой он скрывается, на это мокрую, летящую на его пол большую каплю, которая превращается в лужу. Испортит ведь покрытие, а за них он отдал бабок много просто для более простого избавления от пятен крови, что остаются от некоторых «гостей». Наконец, он открывает свой рот с тонкими, красивыми, но бледными губами: — Чего надо? Прежде чем зайти, стоило бы хотя бы феном для приличия воспользоваться. Если за пять минут не узнаю причину твоего здесь нахождения, самостоятельно заставлю всё это убирать до блеска и сухости. — Ну что ты так, я лишь... — четыре минуты. За пару фраз Мо Жань второй раз в своей жизни (ладно, за день) осознал, что находится в полной пизде. К сожалению, не в мягкой, не в подтянутой, как модно называет молодёжь «персиком», а в старой, дряхлой и вонючей. — Послушай, дело такое, странное как бы, неприятное, но в целом терпимое.. — Три минуты. — ...Слушай, прости дурака своего, тупого до костного мозга, но прости, окей? Ребята мои ко мне привыкли, нахуя менять стратегию, что уже работает? И как бы... ну сам понимаешь, старую собаку новым трюкам не научишь, все дела, хуе-мое.... Да, грубовато вышло. Да, за языком не следил. — Две минуты. — Блять! Ну хочешь, ты мне сегодня рот заткнёшь, да руки свяжешь? Без сигналов «зелёный» и «красный»? Отыграешься, вот прям по полной! От души! И плётки, и замок для петуха... Вот чё хочешь! Услышал он не тревожное «одна минута» или «выметайся нахуй», а просто «хм». «Хм», которое может означать одно — согласие, удовлетворение и радость от полученного результата. — От души, говоришь? За этими словами следует мягкая, слабая и обворожительная улыбка. Это третий раз, когда вся предвкушающая жопа с огромных осознанием приходит в голову Мо Вэйюю. Теперь уж точно. Он кивает, как игрушка автомобиля, своей головой мокрой, разбрызгивая дождевую воду по всему кабинету. Не остались в безопасности и исписанные задачками с помощью кривого почерка листы тетрадей, поверх которых лежит старая добрая красная учительская ручка. — Съеби уже наконец. Не порть мне работу, вернёмся к разговору ночью, понял? И так спасший свой задницу, что не точно, Тасянь-Цзюнь сбежал, поджав хвост, прямо в душ комнаты Золотца, где и фен, и полотенца белые и пушистые будут промокнуты им.
