Love Me for the Hell of It

В детстве мама рассказывала Минхо, что метка соулмейта появилась у неё на утро после двадцать первого дня рождения — это было имя, аккуратно и изящно выведенное на внутренней стороне её запястья. Спустя восемнадцать лет, успев пережить рождение сына, а потом и развод, она наконец нашла мужчину, которого так звали. Когда Минхо впервые услышал эту историю, ему было шесть, и тогда он едва ли был способен понять всю концепцию родственных душ. Он сидел на подоконнике, теребя свою пижаму с машинками, и пытался стащить очередную печеньку со стола — пока родители делали вид, что этого не замечали, развлекая его историями о том, как познакомились и влюбились друг в друга. Влюбились даже несмотря на то, что на их коже были высечены имена совершенно других людей. Минхо был слишком увлечён волшебными мерцающими огоньками и снегом за окном, чтобы вникать в разговор — но он помнит, как ему показался странным сам факт, что он должен был встретить и полюбить кого-то просто потому, что так скажет татуировка на его теле. Сможет ли он выбирать сам, как когда-то его родители? Твой выбор может изменить судьбу, — всегда говорила ему мама. Тогда Минхо был слишком мал, чтобы понять, о чём шла речь. Спустя шесть лет его родители развелись. Это было быстрое и безболезненное прощание — на хорошей ноте и без всяких обид. — Вот так просто? — ошарашенно спросил Минхо, чувствуя себя преданным. Он никак этого не ожидал. — Иногда пути просто расходятся, — ответил отец тихо, с нотками грусти. — Соулмейты вы, или нет. В следующий раз эта тема всплыла на поверхность, когда Минхо было четырнадцать, в ночь перед свадьбой мамы с её соулмейтом. Тогда Минхо помогал ей собрать чемодан в медовый месяц; он видел, как мама поглаживала метку большим пальцем, едва заметно улыбаясь, и почему-то от этого щемило в груди. — Ты жалеешь, что не подождала его? — Милый, конечно же нет, — она положила на кровать стопку платьев, которые до этого держала в руках, и притянула Минхо в объятия. — Быть с твоим отцом — это лучший выбор, который я сделала в жизни. Иначе у меня бы не появился ты! Вера в то, что можно обмануть судьбу, — говорил себе Минхо, провожая сияющую от счастья мать к алтарю, где её ждал соулмейт, — это несусветная глупость. Джисон вздыхает, переворачиваясь на бок. Рядом с ним, на узкой скрипучей кровати с ободранным металлическим каркасом, крепко спит Минхо, уткнувшийся лицом в подушку. Совсем недавно за окном начался мелкий моросящий дождь, мягко постукивающий в окно. Лунный свет, несмотря на тучи, пробивается серебром через темноту спальни и ползёт по обнажённой спине Минхо. Джисон, уложив голову на сгиб локтя, протягивает руку и проводит пальцами по полоске света, затаившейся у основания его позвоночника. Он едва подавляет смешок, когда Минхо что-то бурчит во сне, а затем перекидывает через Джисона тяжёлую руку и прижимает его к своей груди. Джисон тает под его прикосновениями, как и обычно — закрывает глаза и старается расслабиться, вдыхая знакомый тёплый аромат мёда и табака, смешавшийся с лёгким запахом пота. Это немного помогает успокоить нервы, но сон всё не приходит. Спустя несколько минут он раздражённо вздыхает и сдаётся, вновь распахивая глаза. Замысловатый контур татуировки змеи, которая тянется от плеча Минхо до его запястья, так и просит провести по ней кончиком языка. Приподнявшись на локте и склонившись над Минхо, Джисон решает себе в этом не отказывать. Минхо издаёт тихий звук, отдалённо похожий на стон, и Джисон чувствует, как мягкая сонная расслабленность покидает его тело, когда он медленно приходит в сознание. Змея вздрагивает и извивается, оживая от напряжения мышц под гладкой кожей. — Сколько там времени? — бормочет Минхо скрипучим голосом, по привычке пропуская пальцы Джисона через свои, когда тот накрывает его ладонь под подушкой. — Четыре, — смущённо шепчет Джисон, потираясь носом о его плечо. — Малыш, — приглушённо мычит Минхо, зарываясь глубже под одеяло. — Прости, — Джисон звучит виновато. — Не мог уснуть. Минхо вздыхает, поворачивая к нему голову и приоткрывая один глаз с явной неохотой. — Это не самый интересный способ разбудить меня посреди ночи, ты в курсе? Джисон фыркает, прижимаясь губами к его бицепсу. — Можем исправить, если хочешь. Уголки губ Минхо дёргаются вверх, когда он протягивает руку и накрывает ладонью шею Джисона, поглаживая её большим пальцем. — Что такое? — спрашивает он, уже мягче. — Не могу уснуть, — повторяет Джисон, запрокинув голову и потираясь о ладонь Минхо, пока тот не начинает мягко почёсывать его затылок. — Мне завтра двадцать один. — Да, я в курсе, — Минхо с привычной лёгкостью находит кончиками пальцев чувствительное местечко за ухом Джисона и тихо усмехается, когда тот довольно мычит. — Такими темпами, половина Сеула уже наверное тоже, — добавляет он. Джисон не уверен, звучит ли Минхо больше впечатлённым или недовольным. — Феликс уже всем плешь проел с твоей вечеринкой-сюрпризом. Он даже со своим днём рождения так не носится. — Ну, у него уже есть метка, — Джисон швыряется под одеялом и заползает на Минхо сверху, игнорируя его недовольный бубнёж. — Он вложил в эту вечеринку столько усилий, что мне даже как-то неловко. Тебе не стоило мне рассказывать. — Ты ненавидишь сюрпризы, — Минхо бросает на него скептичный взгляд через плечо. — И ты бы выгнал меня спать на диван, если бы я позволил кому-то застать тебя врасплох в спортивках и с гнездом на голове. — Тут ты прав, — Джисон на секунду затихает, но затем тяжело вздыхает. Минхо тоже. От него это звучит более искренне. — Ну что такое, Джисони? — Как думаешь, где появится твоё имя? — он закусывает нижнюю губу. — В смысле, у меня на теле. Я ставлю на член. Это единственное во мне, что ты любишь на самом деле. — Неправда. Твою задницу я тоже обожаю, — Минхо сгребает его в объятия и подминает под себя, ухмыляясь на тихий писк Джисона и прикусывая его за мочку уха. — Ты так уверен, что это будет моё имя? — Ну, я уж надеюсь. Иначе мне придётся совать в тебя член с чужим, — Джисон начинает тихо хихикать, но вскрикивает, когда Минхо кусает его за шею. — Тсс! — смеётся Минхо, зажимая ладонью его рот. — Чанбин жизни нам не даст, если мы опять его разбудим. — Дрпохрр, — фыркает Джисон. Чанбин, конечно, постоянно брюзжит и жалуется, но внутри этого маленького комка шума с превосходной задницей на самом деле скрывается сплошная сахарная нежность. Если Чанбин не придушил их голыми руками, когда Минхо только переехал сюда жить, то Джисон уверен, что всё и дальше будет в порядке. — Не «да похер», — Минхо мотает голову Джисона из стороны в сторону, не убирая руку с его челюсти. — У него завтра с утра занятия, дай человеку поспать. Джисон закатывает глаза и тычется кончиком языка в ладонь Минхо, на что тот кривится и отдёргивает руку. — Ты любишь Чанбина больше, чем меня, — жалуется он. — Я ни одного из вас, придурков, не люблю, — серьёзно отвечает Минхо. — Как скажешь, детка, — с нежностью говорит Джисон, вытягивая шею для поцелуя. Минхо склоняется навстречу с лёгкой улыбкой. Когда Минхо предложил Джисону встречаться, он осознавал, что фактически подписывается на отношения и с Чанбином, потому что эти двое шли в комплекте с самой средней школы. Семья Чанбина тогда только переехала в Корею из-за границы, так что в новой школе он никого не знал. Джисон как-то зашёл в столовую, увидел его обедающим в одиночестве и рухнул на стул рядом, запутавшись в ногах — плюсом неуклюже бахнув подносом об стол и отправив еду из тарелок в кратковременный полёт. — Я буду твоим другом, — как ни в чём не бывало объявил он, улыбаясь опешившему Чанбину. — Спасибо, — сказал Чанбин спустя пару секунд молчания (что было единственным логичным ответом). Он протянул руку, чтобы убрать картофелину фри с волос Джисона, и с этого всё началось. Чанбин на год старше Джисона, но, к удивлению родителей, он настоял на том, чтобы взять перерыв после старшей школы и через год поступить в университет вместе с ним. На данный момент они учатся на втором курсе специальности «продюсирование музыки» и снимают небольшую двухкомнатную квартиру неподалёку от кампуса. Оба нашли себе подработку, но стоит признать, что родители Чанбина очень помогают с уплатой аренды. По какой-то причине они очень любят Джисона и считают, что тот положительно влияет на их сына. Вероятно, так и есть, потому что само существование Джисона вселяет в Чанбина чувство ответственности и порядка — он как щенок, которого нужно не забыть покормить и вывести на прогулку. Что ж, как бы там ни было, Джисон благодарен за их щедрость. Так, подрабатывая в книжном магазине три дня в неделю, он может откладывать деньги на колонки, которые давно присмотрел, и тратить остатки на символические подарки для Минхо — радужную толстовку, которую тот носит так часто, что ткань начала выгорать, брелок, пристёгнутый к его рюкзаку, и тетрадку на кольцах с котом на обложке. — Хватит тратить деньги на всякую бесполезную хрень, — всегда ворчит Минхо, но дорожит каждой вещью так, будто Джисон дарит ему украшения с бриллиантами. В прошлом июне соседи сверху — Сынмин и Чонин — решили отпраздновать конец семестра в местном клубе и позвали Джисона с Чанбином за компанию. Там он и познакомился с Ли Минхо. О, ещё как познакомился. Конечно, Джисон и так слышал о Минхо — студенте танцевального отделения с накачанными бёдрами, которые едва сдерживались драными джинсами, с томным взглядом и голосом, будто созданным, чтобы шептать пошлости на ухо. У него была склонность застигать людей врасплох непредсказуемым чувством юмора, нулевая терпимость к глупости и — по слухам — очень талантливый рот. Естественно, многие мечтали урвать от него хоть кусочек. Той ночью, в клубе, Минхо возвращался с танцпола, и они с Джисоном пересеклись взглядами под фиолетово-зелёными лучами, которые вспышками освещали их в такт тяжёлым битам. Джисон в мельчайших подробностях помнит майку Минхо без рукавов, капельки пота на его лбу и змею, что перекатывалась по его руке, словно живое существо. Что-то в нём — может, ленивая грация, может, заинтересованно склонённая голова, а может, пухлые губы, изогнувшиеся в улыбке Чеширского кота, — заставило Джисона захотеть упасть на колени, попросить Минхо наступить на него, позвать замуж и кончить себе на лицо. Не обязательно в этом порядке. Спустя пятнадцать минут с момента знакомства член Минхо уже был у него во рту. Грязный пол туалета царапал колени Джисона сквозь дырявые джинсы, пока Минхо оттягивал его волосы и называл хорошим мальчиком. После этого он отвёз Джисона к себе, объездил его так, будто ему за это заплатили, а потом, наутро, сделал ему завтрак. Джисон был безвозвратно влюблён. — У него есть некоторая репутация, — предупредил Чанбин после того, как Джисон поведал ему всю историю вплоть до мучительных подробностей. Стоит отдать Чанбину должное — он стойко выслушал всё до конца. Джисон и сам был далеко не девственником, но репутация Минхо была на каком-то другом уровне. На самом деле, Чанбин был не единственным, кто предупреждал его насчёт Минхо — кто-то делал это с благими намерениями (например, соседи Минхо по квартире, Чан и Хёнджин), а кто-то с чистой ненавистью в глазах, отчего Джисон чувствовал себя так, будто урвал с неба звезду. — Ты хороший парень, Джисон, — сказал как-то Чан, занервничав, когда обнаружил его на своей кухне в третий раз за первый месяц; он делал себе кофе, пока Минхо был в душе. Чан всегда суёт свой нос в чужие дела — но так искренне и с заботой, что его излишняя вовлечённость почему-то даже не раздражает. — Минхо никогда не признавал отношений. — Что ж, теперь признаёт, — не впечатлившись, ответил Джисон, а затем просиял, увидев смеющегося Минхо, который, по-видимому, подслушивал из дверного проёма. Чан был, мягко говоря, озадачен, когда они начали агрессивно целоваться прямо у кухонной стойки, — но Джисон, конечно же, был прав. Минхо отдался новым отношениям легко и без всяких раздумий. Они разговаривали до трёх часов ночи и оскверняли каждую поверхность, которая для этого годилась, совершенно не заботясь ни о замках, ни о местах общего пользования. Вскоре почти у каждого из их компании была общая травма и пара-тройка историй на этот счёт — у Чанбина, который вылетел с кухни, где сонный, но полный энтузиазма Джисон отсасывал Минхо, прижав его к кухонному островку; у Сынмина, который угрожал насилием за осквернение его машины; у Чана, которому как-то пришлось за уши вытаскивать их из своей спальни. «Это как обряд посвящения», успокаивал Чонин свою девушку за просмотром фильма — после того, как она наткнулась на Минхо и Джисона, предавшихся страсти за вешалкой для одежды. Спустя три месяца с тех пор, как они начали встречаться, Минхо переехал к Джисону. Их друзья тогда были немного обеспокоены. — Феликс всё равно чуть ли не живёт здесь, — невозмутимо сказал Минхо Хёнджину, — Заставь его переехать, и будете делить аренду. — Ну да, в этом же проблема, — усмехнулся Хёнджин. Хёнджин был высоким, красивым, да ещё и танцором — а ещё он жил с Минхо много лет и, вероятно, знал его лучше, чем кто-либо другой. Джисон мог бы с лёгкостью его возненавидеть, однако Хёнджин встречался с очаровательным крошечным человечком — который выглядел как внеземная фея, сверкающая блёстками и выращивающая сады одним взмахом руки, — и был так безнадёжно влюблён, что Джисону было сложно видеть в нём конкурента. — Потому что ты и сам такой, — как-то поддразнил его Чанбин. Джисон принял это со всей стойкостью. Да, он был безнадёжно влюблён, и гордился этим. Правда в том, что они с Минхо подходят друг другу, как детали пазла. Они полные противоположности — но там, где кончается один, начинается второй. У них естественная, глубокая совместимость, одна на двоих склонность наводить суету и любовь к уютному молчанию. Они настолько подходят друг другу, словно им было предначертано стать парой. Вскоре беспокойство друзей переросло в полные нежности раздражённые вздохи, потому что всем было до боли очевидно — Джисону и Минхо не нужны были метки, чтобы знать, что они созданы друг для друга. В тусклом свете маленькой, тесной комнаты лицо Минхо скрыто тенью, но Джисон знает его лучше, чем своё собственное. Он больше года только и делал, что изучал его острые, как лезвие, черты и мягкие изгибы. Каждую морщинку и ресничку. Минхо смотрит на него из-под полуприкрытых век, но всё же будто пригвождает взглядом, ломая все возможные стены и забирая в свою власть, как это и было с самого начала. Мягкая улыбка Минхо говорит о том, что он знает — знает, что Джисон никогда не мог ему сопротивляться. У него никогда не было на это причин. Он верит, что его сердце в безопасности, если оно в руках Минхо. Джисон, протянув руку, проводит пальцами по тёмным волосам, отросшим настолько, что их можно завязать в маленький хвостик. По утрам Минхо всегда выглядит, как дикарь, пока не преобразится в потребный для публики вид. Он прижимается сонным теплом к спине Джисона, пока тот готовит их первый за день кофе — и в такие моменты он просто паренёк с босыми ногами в поношенной футболке. Просто любовь всей его жизни. — А что, если метка не появится? — тихо спрашивает Джисон, чувствуя, как в животе проскальзывает ледяной холод. — Тогда ты состаришься и помрёшь грустным и одиноким, прямо как я, — невозмутимо отвечает Минхо. Джисон смеётся, толкая его в плечо. У Минхо нет метки соулмейта. Его двадцать первый день рождения наступил ещё два года назад, и он всё ждал, пока татуировка проявится, но этого так и не произошло. Минхо уверяет всех в том, что его это больше не беспокоит. Не то чтобы это из ряда вон выходящий случай, ведь не все получают свои метки строго по расписанию. У Чанбина, например, тоже до сих пор её нет, а Феликсу было всего двадцать, когда он проснулся с именем Хёнджина на шее — несколько месяцев назад, когда Хёнджину стукнуло двадцать один. Одному из преподавателей Джисона уже шестьдесят, и он полжизни состоит в счастливом браке, но его метка так до сих пор и не появилась. В конце концов, это всё не из разряда точных наук. В прошлом октябре, после двадцать первого дня рождения Минхо, они с Джисоном, затраханные и с похмелья, добрые пару часов разглядывали каждый сантиметр тела Минхо в поисках новых татуировок. К длинным полотнам чернил так ничего и не прибавилось. — Может, она где-то под твоим миллионом татух? — фыркнул Джисон, поверженно плюхаясь на кровать. — А что, если она под той полуголой девкой на твоей руке? О, Боже... а что, если у неё на киске! — Заткнись, — Минхо рухнул рядом с ним, закрывая глаза. Минхо с похмелья — это крайне забавное зрелище. Он как котёнок-убийца, который хочет, чтобы его приласкали, но откусит лицо, если осмелишься подышать слишком близко. Джисону кажется, что это крайне мило. Чанбину кажется, что это вселяет ужас. — А чем ты думал, когда набивал её на себя?! — возмутился Джисон, — Тебе же даже не нравятся киски! — Прекрати говорить это слово! — крикнул Минхо в ответ. Джисон закатился смехом, отвлекая Минхо от гложущих мыслей. Метка так и осталась забытой. — Волнуешься? — мягко спрашивает Минхо, проводя костяшками пальцев по щеке Джисона. Тот тихо мычит, качая головой. — Нет, — он улыбается, и через мгновение Минхо отвечает тем же. — Нет, не волнуюсь. — Хорошо, — Минхо устраивается между ног Джисона, мягко целуя его в лоб. — Может, тебе просто нужен хороший секс, чтобы расслабиться, м? Джисон, рассмеявшись, сцепляет лодыжки на его пояснице. — Может, ты и прав. Подашь, пожалуйста, телефон? Вдруг Чани-хён сможет мне в этом помочь. Минхо щипает его за сосок через футболку, и Джисон, выгнувшись на кровати, откидывает голову с низким гортанным стоном. — Ещё, — выдыхает он. Он слышит тихий смешок, а затем чувствует чужие губы, мягко скользящие по щеке. — Мелкий извращенец, — бубнит Минхо, до нелепого ласково. — Ты такой милый. Кто бы говорил, хочется ответить Джисону, но чужая рука проскальзывает под футболку и снова оттягивает сосок, заставляя его вздохнуть и вновь выгнуть спину. Минхо довольно мычит и ведёт ладонью по его груди, растопырив пальцы, будто пытается ощутить под ними как можно больше тёплой кожи. Джисон находит его губы в темноте и раскрывает их языком; они целуются томно, глубоко и с привычной интимностью, которая приходит только со временем. — Ты хочешь… — шепчет Минхо ему в губы, и Джисон кивает. — Да, — он отпускает Минхо и откидывает руки на подушку возле головы. Минхо молча выпрямляется, садясь на кровати, подцепляет пальцами резинку его боксеров и тянет её вниз. Это настолько привычный жест — думается Джисону, когда он наблюдает за тем, как Минхо откидывает его боксеры на пол, — но от него в груди всегда разливается что-то сладкое и бурлящее. Минхо — его человек, и он знает тело Джисона наизусть. Всегда знает, что ему нужно, даже без слов. — Минхо, — шепчет он, и старший вскидывает взгляд. — Я люблю тебя. Ресницы Минхо вздрагивают в удивлении, но затем его губы медленно растягиваются в ухмылке. — Я и так не собираюсь останавливаться на полпути, Джисони. Не обязательно подмазываться, — шутит он, склоняясь к Джисону снова. Обхватив ладонью его челюсть, Минхо целует его в губы, в щёку, в уголок глаза. Он не особо умеет выражать чувства словами, но зато хорошо выражает их действиями. — Ты так от меня без ума, что аж смотреть стыдно, — говорит Джисон своим самым противным самодовольным голосом, обвивая его шею руками. Минхо в ответ впивается пальцами ему в рёбра. Джисон, яростно размахивая конечностями и хихикая от щекотки, умудряется опрокинуть лампу с прикроватного столика. — Хватит! — вскрикивает он, задыхаясь, когда Минхо вжимает его в матрас и маниакально смеётся. — Всё, прекрати, пожалуйста! — Клянусь, я обоссу всё, что тебе дорого! — гудит голос Чанбина из-за стены. Оба замирают, обмениваясь виноватыми взглядами. — Я, блять, обоссу Джисона! — Чанбин для убедительности бьёт кулаком в стену, и Джисон едва подавляет испуганный писк, пока Минхо сотрясается над ним в беззвучном смехе. — С днём рождения! — кричит Хёнджин, вбегая в гостиную. — А почему Чанбин-хён выглядит так, будто ему на ногу гантель уронили? Входная дверь за Чанбином громко захлопывается, будто подтверждая его слова. Джисон не поднимает головы с плеча Минхо. Они, как обычно, слиплись на диване — Джисон грызёт яблоко, сидя на коленях Минхо, пока тот придерживает миску с хлопьями, опасно шатающуюся на его бедре, и лениво выводит круги на его спине свободной рукой. — Да ничего, — бормочет Джисон. Минхо мычит в подтверждение. Джисон доедает яблоко и кладёт косточки в протянутую ладонь старшего, который тут же бросает их на журнальный столик. — Меня только что чуть не стошнило, — любезно сообщает им Хёнджин, плюхаясь в старое проваливающееся кресло. Забавно, что они с Феликсом всегда более чем рады обсудить техники шибари со всеми, кто будет их слушать — то есть, обычно ни с кем, — но не позволяют себе держаться за руки при посторонних. — Внутрь. — Иди-на-хуй, — отвечает Джисон, чётко проговаривая каждый слог. — С удовольствием, — ухмыляется Хёнджин, — Как только демон-ивентщик, который вселился в моего драгоценного соулмейта, мне его вернёт. — Как продвигается? — спрашивает Джисон, прижимаясь к виску Минхо своим. Хёнджин бледнеет. — Всё настолько плохо? — спрашивает Минхо. Это первое, что он сказал за всё утро, если не считать «с днём рождения» и «трахни меня в рот» чуть ранее в душе. — Феликс наорал на меня, хён, — вздыхает Хёнджин. — Это было реально страшно. Сейчас я, по идее, должен искать ручки с блёстками, — он сосредоточенно хмурит брови, сдувая длинную прядь с глаз. — Или их, или блестящий дилдо. Я точно не понял, просто сказал «ладно» и убежал. Джисон смеётся над чужой бедой. — У меня есть ручки с блёстками, могу одолжить, — великодушно предлагает он. — Правда? — Ага. Пять цветов, — подтверждает Минхо. — Но блестящий дилдо останется здесь. — Спасибо тебе, Джисони, ты лучший, — пропевает Хёнджин, игнорируя Минхо. — У вас сегодня есть занятия? — Не-а, — снова вклинивается Минхо, ставя пустую миску на журнальный столик. Его рука тут же скользит к животу Джисона, мягко поглаживая. — Мы будем красить ногти и смотреть хентай. — Вы — чт… — Хёнджин таращится на Минхо, и тот невозмутимо смотрит в ответ. Джисон прикусывает губу, чтобы сдержать улыбку. Хёнджин, покачав головой, встаёт с дивана. — А знаете, я тут подумал… Пойду-ка лучше домой, к своему сатане. Увидимся вечером. — Подожди, — говорит Джисон, неохотно поднимаясь на ноги. — Ручки принесу. Возвращаясь в гостиную спустя пару минут, он слышит яростный шёпот и замирает в проходе. — В смысле, спрячь? Где, блять, я спрячу баннер с воздушными шарами, Хёнджин?! — Так Феликс сказал! — А что потом? — шипит Минхо, — Прикажете мне без палева затащить в квартиру ёбаного пони? Они начинают шикать друг на друга, и Джисон усмехается, стукаясь локтем о дверной косяк, чтобы уведомить о своём возвращении. Он протягивает Хёнджину ручки с блёстками, и Минхо вновь утягивает его к себе на колени. Джисон легко поддаётся, улыбаясь ему сверху вниз. — Приве-ет, детка. Скучал? — щебечет он. — Боже правый, — бубнит Хёнджин, пятясь к выходу из комнаты. Джисон провожает его взглядом с довольной улыбкой. — Всегда срабатывает. На лице Минхо мерцают отблески свечей; глаза сияют в темноте, когда он подмигивает Джисону. Джисон подмигивает в ответ, переплетая с ним пальцы, и тянется вперёд, задувая свечи. Не проходит и двух секунд, как Минхо вжимает его в ближайшую стену, глубоко целуя — Джисон тут же раскрывается навстречу, не обращая внимания на смех и свист друзей, раздавшийся по всей квартире. Минхо улыбается ему в губы. — С днём рождения, детка. Под потолком покачивается полотно из воздушных шаров. На нём написано «12» вместо «21»; Хёнджин весь вечер выглядит слегка напуганным и тревожно взволнованным. Раздаётся ещё один всплеск ликования, когда Феликс задувает уже свои свечи — раскрасневшийся и счастливый — и принимает лёгкий поцелуй в губы от Хёнджина. Джисон протягивает к нему руку, не отлипая от Минхо. — С днём рождения, Ликс! И, эй. Спасибо за вечеринку. Феликс с довольной улыбкой отбивает ему пять. — Ты удивился? — Вообще ничего не подозревал, братан, — уверяет его Джисон. Он чувствует кожей чужую ухмылку, когда Минхо потирается лицом о его шею, словно одичавший до ласки кот. — Ну, очевидно, — подмазывается Хёнджин. — Ликси проделал огромную работу. Феликс поворачивается к нему с широкой улыбкой. — Не думай, что я не заметил косяк с шарами, Джини. Кто-то сегодня огребёт, — говорит он, невинно хлопая глазами. Хёнджин, сглотнув, покорно кивает. Минхо фыркает Джисону в ухо, прежде чем отстраниться. — Стукни его и за меня пару раз, — кричит он вслед, когда Феликс и Хёнджин направляются к выходу. Феликс без грамма стыда показывает ему большой палец. Хёнджин плетётся за ним, как влюблённый щенок-переросток. Кто-то легонько хлопает Джисона по макушке. — Ау, — он поворачивает голову и дуется, находя перед собой Чанбина. — Вообще-то у меня день рождения. Ты должен осыпать меня подарками, любовью, а потом ещё подарками. — С днём рождения, дружище, — говорит Чанбин, сгребая их обоих в медвежьи объятия. Минхо тяжко вздыхает, но всё же приобнимает Чанбина за плечо. Голос Сынмина вещает из кухни: — Итак, у нас есть тридцать два- — Чонин, положи обратно! Раздаётся грохот. Все трое обмениваются взглядами. — У нас есть тридцать кусков торта, — исправляется Сынмин. — Мне на платье попало, — жалуется одна из одногруппниц Феликса. — А можно пропустить часть с тортом? — задумчиво спрашивает Джисон, запуская руку в задний карман джинсов Минхо. — Это твой день рождения, — говорит тот, пожимая плечами и хлопая Джисона по ягодице с лёгкой ухмылкой. — Можешь лакомиться всем, чем захочешь. Чанбин стонет. — Я вас ненавижу, — он отпихивает руку Джисона, когда тот пытается схватить его за задницу. — Убери руки, прошмандовка! Давайте, валите уже отсюда. Я прослежу, чтобы они не спалили квартиру. Закрыв за собой дверь спальни, они снова слышат звук бьющегося стекла. Чанбин кричит, что пустит чьи-то яйца на ёлочные игрушки. Джисон хватает Минхо за бёдра и притягивает его к себе, а затем поднимает, заставляя того удивлённо ахнуть. Он достаточно силён, чтобы вот так обращаться с Минхо, когда у них обоих есть на это настроение — но Минхо всегда притворяется, что об этом забывает. Если уж честно, проблема прежде всего в балансе Джисона и его координации, но он способен осилить несколько шагов до кровати, не причинив вреда ни Минхо, ни себе. Наверное. Минхо, вцепляясь в плечи Джисона, обхватывает его талию длинными ногами. — Если ты меня уронишь… — мрачно говорит он, но вдруг взвизгивает, когда Джисон подбрасывает его вверх, перехватывая поудобнее. Джисон фыркает и натянуто смеётся. — Никогда, — обещает он и, кажется, это немного успокаивает Минхо. Тот немного расслабляет мёртвую хватку и спускается ладонями по рукам Джисона, где мышцы напрягаются, удерживая его вес. — М-м, — одобрительно тянет Минхо. — Смотрите-ка, — голос понижается до затуманенного, тёплого, словно виски, тембра, на который у Джисона-младшего всегда срабатывает рефлекс Павлова — встать. Каждый раз, когда они где-то ужинают с друзьями, ситуация быстро становится неловкой, потому что Минхо звучит точно так же, когда пробует что-то, что ему нравится. — Тогда топай уже к кровати, — командует он, сжимая бёдрами бока Джисона, будто подгоняет лошадь. — О, уж я найду, на чём тебе прокатиться, — угрожает Джисон, и Минхо диковато ухмыляется, ёрзая в его руках и стаскивая с себя футболку, пока младший пятится задом к кровати. Он падает на матрас, и Минхо приземляется сверху, тут же усаживаясь на его талию и выбивая воздух из лёгких. Тёмные волосы спадают на лицо, искусанные губы покраснели, а глаза полны любви — он так прекрасен, что сердце Джисона загорается ярче, чем неоновые вывески в ночи. Сколько бы времени ни прошло, с ним каждый раз как первый. Джисон скользит кончиками пальцев по чернилам на рёбрах Минхо, наслаждаясь теплом его кожи. Минхо протягивает руку, переплетая с ним пальцы. Парные серебряные кольца, которые они подарили друг другу, звенят друг о друга — Минхо носит своё на большом пальце, а Джисон — на указательном. Формально, это были подарки друг другу на день рождения; день рождения Минхо наступит только через полтора месяца, но с ним бесполезно спорить, если он что-то вобьет себе в голову. — Как вообще можно так выглядеть, — бормочет Джисон, приподнимаясь с кровати. Он проводит языком по соску Минхо, прихватывая его зубами, слегка оттягивает, и Минхо издаёт низкий звук, едва слышное хриплое «о», от которого Джисону срывает крышу. — Я хочу тебя всего облизать, что за нахер, — бормочет он, опаляя горячим дыханием влажную кожу. Минхо усмехается, запуская пальцы свободной руки в его волосы. — А кто мешает? — отвечает он и вновь издаёт тот же звук, когда Джисон скользит губами к другому соску. — Ты… ох, чёрт… можешь делать со мной всё, что захочешь, Джисони. Я твой, — Минхо не нужно говорить это вслух. Он знает, что Джисон и так в курсе. Если бы Джисона попросили выбрать лучшие моменты в жизни, это наверняка заняло бы несколько часов. У него более чем достаточно счастливых воспоминаний — кучу всего можно вспомнить, и за столько же можно быть благодарным. Это как фотоальбом, полный улыбок и искр счастья, нанизанных друг на друга, словно драгоценные бусы: родители, которые сияли от радости, когда он выпустился из старшей школы; работа над новым треком с Чанбином — и Хёнджин, который жалуется, мол, слышал его столько раз, что их рэп начал звучать для него, как крики остервеневших дельфинов; Чонин и Феликс, которые хихикают над шуткой Джисона; последний кусок пиццы, разделённый с Чаном; рассвет, на который они смотрели с Сынмином, сидя на крыше дома, завёрнутые в тёплые пледы — просто потому что оба почему-то не заснули до утра. Улыбка Минхо после их первого поцелуя. К тому времени, когда Джисон позвал его на свидание, они уже успели переспать дважды. Тогда они зашли выпить в какой-то бар, который подвернулся по дороге, и проболтали там целых три часа; Минхо потом пошёл провожать его домой, такой поплывший от радости, будто никогда не был на первом свидании. Он и не был, как позже осознал Джисон. Он был уже наполовину влюблён, когда потянулся к Минхо и поцеловал его на прощание — в липкие губы, на которых осела вишнёвая сладость от выпитых за вечер коктейлей. Минхо издал гортанный, бархатный звук, проскальзывая языком между его губ, и это было так приятно, что у Джисона закружилась голова. А потом на машине, стоящей рядом, вдруг сработала сигнализация, и Джисон так перепугался, что набросился на Минхо, как какой-то поехавший анимешный персонаж. Он буквально забрался на старшего, как на дерево, и Минхо надёжно прижал его к себе — а затем оба взорвались смехом, хихикая посреди улицы, как дураки. Худший же момент в его жизни определить проще простого. Он наступает во время того, как Джисон чистит зубы. Это настолько нелепо, что он не может побороть иррациональную злость. Внезапная острая боль застигает его врасплох, и… что это нахер вообще такое? Никто не говорил, что будет так больно — лживые ублюдки! Джисон с грохотом роняет щётку в раковину, прижимая руку к правой стороне груди, прямо над рёбрами, где болит сильнее всего — жжёт, будто его режут тупым ножом. Джисон сползает на пол, приваливаясь спиной к тумбочке. — Что за… — шипит он, сжимаясь в калачик, будто это чем-то поможет. В ванную, спотыкаясь, влетает Минхо — голый и с диким взглядом. — Малыш? — он падает на колени, беспомощно водя руками вокруг Джисона, будто боится прикоснуться. — Джисон-а, что случилось? Боль утихает так же внезапно, как и началась, оставляя после себя тяжёлое липкое ощущение в желудке — Джисона настолько тошнит, что он начинает задыхаться, хватая ртом воздух. — Где болит? — шепчет Минхо, мягко уложив ладонь ему на колено. Она ощущается обжигающе горячей на контрасте с покрывшейся мурашками кожей, и это тоже кажется неправильным — у Минхо всегда холодные руки. Он осторожно вытягивает ноги перед собой, и Минхо тут же опускается на колени между ними. Джисон никогда в жизни не видел его таким бледным. А потом взгляд Минхо падает на грудь Джисона, и он вздрагивает так, будто в него выстрелили — Джисон, кажется, никогда не забудет резкий выдох, сорвавшийся в тот момент с его губ. Минхо отчаянно отползает назад — будто ему жизненно необходимо увеличить дистанцию — пока не стукается спиной о стену. Джисон неверяще трясёт головой. Он не хочет знать. Кап. Кап. Кап. Давящую тишину в ванной нарушает лишь стук капель из протекающего крана и слабое жужжание флуоресцентной лампы под потолком. Он не хочет смотреть. Сквозь полуприкрытые веки Джисон улавливает белую полоску. В прошлом году они купили пушистый коврик для ванной, вместе со стаканчиком для зубных щёток. В нём их сейчас три — синяя принадлежит Джисону, фиолетовая Минхо, а жёлтая Чанбину. Минхо настолько неподвижен, что, кажется, даже не дышит. Руки обнимают колени, прижатые к груди. Он не отводит глаз — этих огромных, бездонных глаз — от метки на теле Джисона. Джисон с дрожащим выдохом опускает взгляд. Медленно. Весь мир на секунду сужается до одного имени, выведенного на собственной коже. До галактик и тысячелетий, свернувшихся в нём вихрем. Джисон бросается к унитазу, к счастью, успевая как раз вовремя. Холодный пот стекает по щекам вперемешку со слезами. Его рвёт до тех пор, пока желудок не пустеет полностью — пока не остаётся ничего, кроме резких и сухих позывов. Ему кажется, что он чувствует, как нежные пальцы Минхо зачёсывают отросшие волосы назад — знакомо и успокаивающе — но когда Джисон открывает глаза, он в ванной один. Минхо не возвращается домой. Он не берёт трубку и на следующий день не появляется на занятиях — о втором Джисону рассказывает Чанбин. Не то чтобы они часто разговаривают — в основном перекидываются фразами через закрытую дверь комнаты, когда Чанбин приходит или уходит из дома. Джисон подозревает, что так Чанбин просто пытается убедиться в том, что он жив. Едва ли он жив. Он пропускает занятия, отпрашивается с работы и просто лежит в постели, глядя в потолок. Внутри настолько пусто, что нет сил даже плакать. На второй день Джисон отдирает себя от кровати и выходит на кухню. В дневном свете весёленькие жёлтые шкафы, которые он любит всей душой, кажутся настолько вырвиглазными, что от них вот-вот заболит голова. На крючке рядом с холодильником висит фартук Минхо с надписью «Meat Lover». Зрение тут же затуманивается, но Джисон не позволит себе разрыдаться из-за какого-то сраного фартука. Чанбин начинает что-то говорить — наверняка хочет отпустить какое-нибудь дохрена остроумное замечание в стиле «ты бы хоть штанишки надел» — но осекается на полуслове. Он отталкивается от стойки и суёт недоеденный сэндвич Джисону в руку. Это даже в какой-то степени мило. Глаза скользят вниз, к обнажённой груди Джисона, и на секунду округляются, но Чанбин быстро отводит взгляд куда-то в сторону. — Я пришлю тебе свои заметки из Location Sound, — он тянется к Джисону, будто собираясь сжать его плечо, но не решается. Рука безвольно падает вниз, и Чанбин сдержанно кивает, спешно удаляясь в свою комнату. — Спасибо, — говорит Джисон в пустоту кухни. Услышав настойчивый стук, Чан открывает дверь — но не отходит в сторону, чтобы пустить Джисона в квартиру. — Мне очень жаль, Джисон-а, — говорит он, выглядя настолько расстроенным, что Джисону даже его немного жаль. — Он здесь, но не… он попросил нас не… — А… — Джисон кивает, чувствуя, как сердце разваливается на куски. Он делает шаг назад. Чан, кажется, вот-вот заплачет. — Всё в порядке, хён, — говорит Джисон, — Я понимаю. Он понимает. Если абстрагироваться и забыть о той пустоте, которая сжирает его изнутри, Джисон правда понимает. В конце концов, это он разгуливает с чужим именем на теле. Джисон понимает, но от этого не становится легче. Погода сегодня прекрасная — на пудрово-голубом небе хлопковые облака выглядят так, будто позолочены солнцем. Люди вокруг разговаривают и смеются; Джисон позволяет толпе затянуть себя в бесконечный поток, опустив голову и устремив взгляд на тротуар. Когда он возвращается домой, дверь Чанбина закрыта. Джисон молча проходит мимо. Свернувшись калачиком на полу в душе, он ждёт пока нагреется вода, бездумно водя пальцами по глазурованной плитке, а потом сидит под обжигающими струями, натирая кожу до противного скрипа, будто с неё вот-вот сойдёт верхний слой. Лучше не становится. Татуировка всё ещё с ним, а Минхо — нет. К моменту, когда его находит Чанбин, вода вновь становится холодной. Он открывает стеклянную дверку, выключает воду и смотрит вниз на Джисона покрасневшими глазами. Чанбин выглядит паршиво, но Джисон, несомненно, ещё хуже — сидя на полу в луже из собственных слёз и пены от любимого цитрусового геля Минхо. Флуоресцентная лампа над раковиной моргает и жужжит в тишине, раздражая и без того измученные нервы. — Можешь это прекратить, пожалуйста? — просит Джисон хриплым голосом. Чанбин обходит стеклянную перегородку, и Джисон слышит скребущий звук, а затем ванная окунается в темноту — и благословенную тишину. Свет проникает лишь из коридора, приглушёнными желтоватыми лучами. Джисон с любопытством смотрит на открученную флуоресцентную трубку, лежащую рядом с раковиной. Своей просьбой он больше подразумевал просто выключить мигающий свет, но Чанбин всегда отличался нестандартным мышлением. Он наклоняется, хватая Джисона за запястья и бесцеремонно поднимая его с пола. — Встаём, сладкий, — Чанбин звучит очень устало. Чужая чуткость, беспокойство и желание уберечь разбиваются внутри Джисона на мелкие осколки и просачиваются сквозь трещины на сердце, словно кусочки цветного стекла в калейдоскопе. Всё это — Чанбин. Джисон, споткнувшись, хватается за его плечо. — Ты… Ты…? Чанбин качает головой и подаёт ему полотенце. — Потом, — говорит он. И тут Джисон видит его — имя на предплечье Чанбина, прямо под локтем. Маленькое и безобидное. Чанбин замечает его взгляд и тянет рукав толстовки вниз. Высушившись и одевшись, Джисон находит Чанбина на диване — тот отсутствующим взглядом наблюдает за каким-то кулинарным шоу на телевизоре с выключенным звуком. Он протягивает Джисону чашку чая, когда тот садится рядом. Чай уже чуть тёплый — потому что Чанбин никогда не умел нормально его заваривать — но Джисон улыбается и всё же делает глоток. Они сидят молча, кажется, целую вечность, пока парень на экране выдавливает глазурь на капкейки. — Ты же… — Джисон осекается и пробует снова: — Ты же даже не по парням. — Да, — говорит Чанбин, постукивая пальцами по подлокотнику. Джисон со стоном приваливается к его боку, прижимая кончики пальцев к закрытым векам. — Почему, блять, это происходит? Чанбин закидывает ноги на журнальный столик и приобнимает Джисона за плечо. Минхо бы устроил ему гестапо, если бы увидел его ноги на столе, но Минхо здесь нет, так что… — Я не знаю, дружище, — тихо говорит Чанбин. — Но есть же… — Джисон прочищает горло. — Есть соулмейты, которые разводятся. Или соулмейты, которые даже не нравятся друг другу. Это никакая не гарантия. Чанбин кивает, не выдавая лицом никаких эмоций. — И не обязательство тоже. — Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, — торопливо добавляет Джисон, — Ты мой лучший друг. Блять, да ты и правда моя вторая половинка, но просто не… не в том плане, — их взгляды встречаются, и Джисон внезапно вздыхает от облегчения. Он знает, что Чанбин его понимает. Как и всегда. — Но если… — Джисон закусывает губу, выдыхая через нос, — Эм. Если ты хотел… Слушай, никто из нас не просил об этом, но я твой соулмейт, и это что-то, но должно значить, верно? Я не могу лишить тебя... всего этого. В смысле, если ты хотел бы попробовать… — он отводит взгляд, чувствуя, как в уголках глаз собираются слёзы. — Джисон-а, прикрой варежку, Бога ради, — Чанбин качает головой, проводя ладонями по лицу. — Просто заткнись. Джисон слушается. — Это значит лишь то, — строго говорит Чанбин спустя пару секунд, — Что ты сейчас хотел отказаться от любви всей своей жизни, чтобы не задеть мои нежные чувства, — он роняет голову на спинку дивана и косится на Джисона. — Знаешь, вот это, — он поднимает правую руку, на которой виднеется имя Джисона, — Для меня не новость. Ты лучший человек, которого я знаю, и я бы предложил тебе то же самое. Не задумываясь. Это больше, чем то, что большинство людей обретает за всю чёртову жизнь, так что, не дай Бог ты ещё хоть раз скажешь, что чего-то меня лишаешь, только потому, что никто из нас не горит желанием друг с другом потрахаться... Ладно? Его грудь тяжело вздымается, глаза подозрительно блестят, а защита Джисона против эмоционального перевозбуждения столь же неудачна, сколь абсолютно предсказуема. — Чёрт, братан, — ахает он, — А после такой речи я бы даже не отказался. Чанбин пристально смотрит на него, будто борясь с желанием ударить, но вдруг закатывается хохотом. Напряжённая линия его спины расслабляется, и Джисону кажется, будто с его плеч свалилась тяжесть всего мира. — Нет, спасибо. Джисон смеётся в ответ — кажется, будто между ними ничего не изменилось. Возможно, так и есть, думается ему. Возможно, это и не должно ничего изменить. — Всё будет в порядке, — говорит Чанбин, взъерошивая его волосы, и закатывает глаза, когда Джисон ластится к его руке, прося погладить по голове. — Ты такой ребёнок. Чтобы о тебе заботиться, одного человека мало. — Что ж, ты прав, — признаёт Джисон. — Вселенная, очевидно, с тобой согласна. Чанбин отпихивает его на противоположный конец дивана и отказывается обниматься, даже когда Джисон недовольно дуется — и от этого Джисон ещё сильнее скучает по Минхо. Он клянётся себе, что доберётся до него, во что бы то ни стало, даже если для этого придётся залезть в квартиру Чана и Хёнджина через окно. Однако, в то же время надеется, что до этого не дойдёт, потому что они живут на девятом этаже, а Джисон однажды умудрился сломать лодыжку, пока шёл по прямой — так что, он не горит особым желанием взбираться на здание, но сделает это, если придётся. — Я знаю это выражение лица, — хмуро ворчит Чанбин. — И, чтоб ты знал, я против. — Я же даже ничего не сказал! — протестует Джисон. — И всё же. — Слушай, а где можно достать верёвку для альпинизма? Чанбин вздыхает. Джисон не уверен, от чего именно просыпается. В комнате темно и тихо, лишь свет фонаря проникает внутрь сквозь полузакрытые жалюзи. Он рефлекторно тянется к другой стороне кровати, находя её такой же холодной и пустой, как ожидал. Вздохнув, он переворачивается на спину. Алые стоп-сигналы проезжающей машины скользят по потолку мокрой акварелью, тут же растворяясь в тенях. У изножья кровати шевелится тёмная фигура, и Джисон едва не взвизгивает от испуга. Спустя пару секунд до него доносится запах алкоголя. — Хён? — неверяще шепчет он. Матрас проминается, когда Минхо садится на кровать — с меньшей грацией, чем обычно. — Привет, детка. Любимый. Свет моей ёбаной жизни, — невнятно бормочет он, а затем тихо хихикает. Джисон садится, щурясь на него в темноте. — Насколько ты пьян? Минхо падает спиной на кровать, задумчиво мыча. — Ну, прилично. Тяжело выдохнув, Джисон тянет Минхо за полурасстёгнутую рубашку. Из-под ворота выглядывает чернильная ветвь цветущей лозы, набитая вокруг ключицы. — Давай, забирайся под одеяло. Тебе нужно проспаться. — Хён, — говорит он строже, когда Минхо не реагирует. — Вы уже переспали? — спрашивает Минхо, и желудок Джисона ухает вниз так резко, что начинает кружиться голова. Минхо поворачивается к нему — очень медленно, будто ему сложно сфокусировать взгляд. Обычно он довольно хорошо переносит алкоголь, а это значит, что сегодня сознательно собирался нажраться до беспамятства. Джисон вновь тянет его за рукав, но Минхо отталкивает его ладонь. — Знаешь, я уже видел, как это происходит, — говорит он. — Что? — Вся эта штука с соулмейтами, — угрюмо поясняет Минхо. — Я уже видел, — на Джисона обрушивается осознание, что сейчас он, должно быть, думает о своей матери. Минхо особо о ней не рассказывает, но Джисон знает достаточно. — Каково это, когда ты встречаешь человека, с которым тебе суждено быть. — Малыш, — сердце Джисона пропускает удар, — Не надо. — Чёрт, это было как… «бумм», — он пожимает плечами, накрывая глаза предплечьем. — Не хотел возвращаться сюда, но так скучал по тебе, — продолжает Минхо, будто не слышал чужих слов. — Чани-хён сказал, что ты паршиво выглядишь. — И чувствую себя так же, — тихо отвечает Джисон. — Хёнджин говорит, что я идиот. — Он прав, — Джисон сбрасывает с себя одеяло и подползает к нему, нависая сверху. Когда он обнимает Минхо, тот вздрагивает, но не отталкивает. — У меня уже давно случился этот «бум». Помнишь? Когда я увидел тебя, — шепчет Джисон, прижимаясь лбом к чужому. Минхо качает головой, сцепляя пальцы на животе. — Это другое. — Другое, — соглашается Джисон, поддевая кончик его носа своим. — Мы не спали и не собираемся. Никогда. Никто из нас этого не хочет. Он чувствует, как плечи Минхо напрягаются, будто эти слова его удивили, и в груди вдруг становится больно. — Прости, я реально пьян, — немного подумав, бормочет Минхо и трёт глаза тыльной стороной ладони. — Не знал, что увижу, вернувшись сюда. В этот раз Джисон не выдерживает и толкает его в плечо. — А что ты, блять, ожидал увидеть? — выплёвывает он, — Что мы с Чанбином тут вместе изучаем Камасутру? — Возможно, — зубы Минхо сверкают в полутьме. Его улыбка больше напоминает оскал. — Почему бы и нет? Он ведь твой соулмейт. — Чёртов мудак, — Джисон вновь бьёт его в плечо и отталкивается от матраса, садясь на кровати и накрывая лицо ладонями. Бедро прижато к бедру Минхо, ткань чужих джинсов ощущается грубой на контрасте с обнажённой кожей и, как ни странно, это помогает ему заземлиться. — Ты правда так думал? — Всё в порядке, — отстранённо бормочет Минхо. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Хотелось бы, конечно, чтобы со мной, но... что имеем. — Прекрати, — шипит Джисон, хватая его за руку. Минхо не сопротивляется — холодные пальцы кажутся безвольными в чужой ладони. — Хватит говорить так, будто прощаешься! Минхо не смотрит на него — лишь разглядывает слабые полоски света, ползущие по комнате. — Ты не можешь изменить судьбу, Джисон-а, — глухо бормочет он. — И кто это, блять, сказал? — Джисон слышит копошение по другую сторону стены и понимает, что они, вероятно, снова разбудили Чанбина. Он понижает голос. — Я не выбирал, что мне скажет эта сраная татуировка, но я выбрал тебя. Нет, слушай меня. Слушай! — Джисон нависает над Минхо и укладывает дрожащие ладони ему на щёки, вжимая в них большие пальцы до тех пор, пока старший не вскидывает на него взгляд из-под длинных ресниц. — Я всегда буду выбирать тебя. — Я не позволю, — шепчет Минхо, уклоняясь от его рук. — Я не позволю тебе потратить годы своей жизни впустую только ради того, чтобы однажды проснуться и понять, что ты отдал их не тому человеку. Я никогда бы не поступил так с тобой, Джисон. И с собой тоже. — Так, значит, это конец? Ты вот так просто выбросишь меня — нас — из своей жизни? — Джисон пытается рассмеяться, но смешок на полпути перерастает во всхлип. Минхо кажется крошечным и потерянным, побеждённым, и это рвёт Джисона на куски. Почему-то он никогда не задумывался о том, что это возможно — чтобы Минхо выглядел абсолютно поверженным. Это может казаться глупым, но всё же Минхо — это тот человек, который всегда найдёт выход, а если не найдёт, то продолбит его сам. — То, что случилось с твоими родителями… — тихо говорит он, — Я понимаю, что это причинило тебе много боли, но они — это не мы. — Твои родители соулмейты, — напоминает Минхо. — И родители Чанбина тоже. — Как и родители Хёнджина, — парирует Джисон, снова повышая голос. — И они чуть не поубивали друг друга, прежде чем наконец развелись! Минхо упрямо качает головой. Джисон уже даже не злится — он устал, ему больно, и он хочет, чтобы Минхо перестал смотреть на него так, будто пытается напоследок запомнить черты его лица. — А что, если бы у тебя завтра появилась метка, а? — едва слышно спрашивает он. — Ты бы бросил меня ради своего соулмейта? Минхо, кажется, ошарашен вопросом, но ничего не говорит в ответ — и не отрицает. Сердце Джисона разбивается фарфоровой вазой; осколки разлетаются по всей комнате, где хранится так много их счастливых воспоминаний. Больно. Господи, ему так больно, что хочется выть от несправедливости. От того, насколько глубока потеря. — Я… — Джисон вскакивает на ноги так резко, что у него темнеет в глазах. — Я пойду на диван. Спи на моей кровати, — он знает, что Минхо громко и отчётливо услышал это мимолётное мстительное «моей», потому что тот вдруг замирает, глядя на Джисона и не моргая несколько ужасающе долгих секунд. Выйдя из ступора, Минхо молча отворачивается от него и сворачивается калачиком, прижимая колени к груди. — Мы можем поговорить завтра, если ты решишь, что есть, о чём. Минхо молчит, и Джисон вылетает из комнаты, не оглядываясь. Утром Минхо в квартире не оказывается. Как и большинства его вещей — цитрусового геля для душа, кучи бутылочек на полке в ванной, неаккуратной стопки книг на столе у окна и бережно сложенных футболок в шкафу. Фартука и его любимого набора ножей на кухне. Кровать заправлена, на белом одеяле ни единой складки. Впервые за все годы она кажется огромной. Джисон пишет Хёнджину. Он переехал обратно в свою старую комнату, — спустя пару секунд отвечает тот, присылая вдогонку целый ряд грустных эмодзи и разбитых сердечек. Чанбин явно слышит звук стекла, разбившегося о стену, — но не выходит из комнаты, и Джисон ему за это благодарен. После угнетающей дневной жары наступила темнота — и принесла с собой прохладный солёный ветерок, будто проводящий холодной ладонью по обгоревшим щекам. Они сидели плечом к плечу на небольшой веранде с видом на пляж; волосы стали жёсткими от морской воды, а тела потяжелели от приятной усталости после целого дня, проведённого на солнце. В этом моменте были только Минхо, Джисон и усеянное звёздами чёрное небо над головой. Домик на пляже острова Чеджу принадлежал родителям Сынмина, который великодушно одолжил им ключи на неделю. Сынмин утверждал, что всё из-за Чанбина, который умолял его куда-нибудь сплавить Минхо и Джисона, чтобы дать своим ушам и нервам хотя бы небольшую передышку. Джисон же знал, в чём настоящая причина — денег тем летом было впритык, и по-другому они никак не смогли бы позволить себе отпуск. Где-то в глубине души, под однотипными футболками-поло и многочисленными слоями сарказма, Сынмин был отличным парнем. На тот момент они встречались лишь пару месяцев, но Джисон уже планировал предложить Минхо переехать. Это было вполне логично, потому что в квартире Минхо на тот момент жили уже три человека — да и парень Хёнджина находился там почти круглые сутки, что делало условия проживания крайне некомфортными. Джисон улыбнулся зависшему Минхо, который, по-видимому, наблюдал за тем, как он смотрит на волны. Ему было бы стыдно признать, как безнадёжно он влюблён — если бы только Минхо не был точно в таком же положении. На следующий день они должны были улетать обратно домой, и Минхо казался до странного меланхоличным. — Я люблю наших друзей, — сказал он Джисону, слегка надув губы. — Но здесь я чувствую, будто ты только мой. Джисон усмехнулся, выдыхая через нос. — Ты такой дурачок, хён, — только и сказал он, добавляя, прежде чем Минхо спросит что-то ещё: — Интересно, где тут созвездие Девы? Минхо, улыбнувшись, указал на размытую точку в небе. — Вон там. — Это самолёт. — А вон там созвездие Скорпиона, — продолжил Минхо, игнорируя его слова. — И в нём живёт кот. — Как скажешь, — Джисон по уши влюблён в этого человека. Правда. Он понятия не имел, что выражало его лицо в этот момент, но Минхо вдруг демонстративно отвернулся, прочистив горло. — Эй. Никакой сопливой сентиментальности в этом доме, — предупредил он. — Стой, это что, падающая звезда? — Всё ещё самолёт, — Джисон усмехнулся, уловив недовольный взгляд Минхо. — Что бы ты загадал? — Есть там один художественный центр в Токио, они недавно открыли программу резидентуры. Я… думал об этом, — сказал Минхо с оттенком напускного безразличия, которое, как понял Джисон, значило, что он хотел этого до боли. — И уже некоторое время откладываю деньги, но даже не знаю, стоит ли подаваться. У них наверняка тысячи заявок. — Стоит, — сказал ему Джисон, даже если от мысли, что он не увидит Минхо несколько месяцев, у него защемило сердце. — Им повезёт иметь тебя в своих рядах. Уши Минхо очаровательно порозовели, когда он улыбнулся и опустил голову. — А ты? — спросил он, переплетая с Джисоном пальцы. — Что бы ты загадал? — Я? — Джисон уложил голову ему на плечо и прикрыл глаза. — Я просто хочу, чтобы меня любили. Джисон живёт на автопилоте. Он ходит на занятия, ходит на смены в книжный магазин, созванивается с родителями и видится с друзьями — за исключением Минхо. Он засыпает один в своей холодной кровати и просыпается с мокрыми ресницами. С глубоким чувством одиночества, которое впитывается в самые кости и оседает на них тяжёлым свинцом. День рождения Минхо приближается, а затем проходит — Джисон не звонит и не пишет. Он старается не думать о том, надеется ли Минхо получить от него весточку, или же он двинулся по жизни дальше. Как ни странно, мысль о том, что Минхо может ждать его звонка, ранит сильнее. Отсутствие Минхо напоминает о себе фантомной болью в той части души, которую будто оторвали от Джисона. Эта боль никогда не уходит — он не может её ни заглушить, ни проигнорировать. Иногда Джисон смотрит фильмы — настолько отвратительные, что даже смешно, — и поворачивает голову, ожидая встретить такой же насмешливый взгляд напротив, но рядом никого. Иногда неосознанно тянется к другой стороне кровати, ища тепло человека, который не спал в ней неделями. Они никогда не говорили о будущем, но Джисон думал, что они будут вместе навсегда — была в них та глубокая, непоколебимая преданность, которая стоила того, чтобы сжечь ради неё весь мир. Которая превращала лёгкие полуулыбки в песни о любви и сводила с ума. Которая была способна разбить сердце на мелкие осколки. Они будут вместе навсегда, думал Джисон. Эти мысли путаются в голове, терзая его и приводя в ярость, будто ребёнка, который злится на то, как это несправедливо — что люди, которых ты любишь больше всего, могут просто взять и уйти из твоей жизни, будто их в ней никогда и не было. Никаких эпичных битв или апокалиптичных финалов — лишь тихие шаги, оставляющие после себя мёртвую тишину. Джисона вытащили из постели, одев в полупрозрачную чёрную рубашку, которая ему не принадлежит, и в блестящие чёрные кожаные штаны, которые, как он уверен, остались от его костюма Женщины-кошки с прошлого Хэллоуина. Чанбин отказался отвечать на любые вопросы и теперь пытается сделать Джисону макияж — с каждой секундой он пыхтит всё более раздосадованно, что не может не веселить Джисона. В общем и целом, его пятничный вечер проходит не так уж плохо. К тому моменту, когда он осознаёт, что они направляются домой к Чану, становится слишком поздно разворачиваться назад. Он не видел Минхо уже больше месяца и не планировал, что это как-то изменится в ближайшее время. Чанбин уже добрых пять минут старательно притворяется, что не замечает на себе его испепеляющего взгляда. Джисон проводит большим пальцем поперёк горла, намекая на его дальнейшую судьбу, и Чанбин отшатывается, опасливо ёжась. От этого Джисону становится немного лучше — хоть он и знает, что ужас вселяет не столько он сам, сколько его макияж, особенно в свете тёмного коридора. Дверь резко распахивается, являя сияющего от радости Хёнджина. — Джисони! Рад тебя видеть! О, выглядишь, как зомби-стриптизёр, — звучит немного грубо, но с этим и не поспоришь. Джисон складывает пальцы в пистолетики и направляет на него, прищуривая глаз. — Джисон-а! — в дверном проёме возникает голова Чана. — О, выглядишь, как- — Забей, — перебивает Хёнджин, отступая в сторону, чтобы пропустить их в квартиру. — Мы не особо лучше. — Я тут не виноват, он постоянно ёрзал и, типа, дышал, — жалуется Чанбин. — Такое иногда случается с живыми людьми, — доносится голос Минхо из гостиной. Едва успев сделать шаг через порог, Джисон спотыкается о собственные ноги. Минхо, сидящий на диване, переводит на него взгляд и моргает — настолько медленно, что это могло бы сойти за оскорбление. Он, если честно, такой козлина... Джисон старается не расплыться в нежной улыбке. Но Минхо и сам не в том положении, чтобы судить. На нём одна из футболок Джисона (которую тот, кстати, искал), непослушные волосы собраны в небрежный хвост, а под глазами залегли фиолетовые синяки. Он выглядит так, будто не спал месяц, и у Джисона неприятно стягивает желудок. Как бы там ни было, Минхо всё ещё великолепен — но это просто гены, так что никаких ему за это бонусных очков. — Хён, — бросает он в качестве приветствия. Выходит холодно. Минхо рассматривает его несколько секунд — дольше, чем следовало бы, — а затем уголки его губ дёргаются вверх. — Отличная рубашка. Её владелец что-то неразборчиво бубнит у Джисона за спиной. Если честно, Джисон бы предпочёл вести этот разговор не тогда, когда у него вся грудь напоказ, но мужчина — это больше, чем сумма его сосков, или как там говорят. Он натягивает на себя маску безразличия — которая наверняка настолько же прозрачна для Минхо, как и его рубашка, — подцепляет большим пальцем пояс джинсов и непоколебимо встречает чужой пристальный взгляд. — А твоя футболка выглядит знакомой, — отвечает Джисон. Щёки Минхо краснеют, но он вскидывает подбородок в немом вызове, явно ожидая нападок. Джисон, сглотнув ком в горле, смотрит на него, не говоря ни слова. Он так скучал по Минхо, что его внезапная близость кажется ошеломляющей. Минхо смотрит в ответ — со своими этими длинными ресницами, острыми скулами и подрагивающими губами. Это длится до тех пор, пока Чан не зовёт их к дивану. Чанбин укладывает ладонь на поясницу Джисона, слегка подталкивая — между ними всегда были эти бессознательные, тёплые касания — но сейчас при их виде уязвимое выражение лица Минхо сменяется чем-то более тёмным. Может, дело в том, как внезапно напряглись плечи Джисона в этот момент, а может в том, что Минхо отказывается смотреть на любого из них, пока остальные спорят, какую пиццу заказать, — но с тех пор Чанбин сознательно к нему не прикасается. Джисону хочется кричать. Чан и Хёнджин тоже ведут себя рядом с ними аккуратно и настороженно, и Джисона всё это бесит. Очень чертовски бесит. Феликс, благослови Боженька его невинное сердце, объявляется как раз в тот момент, когда привозят пиццу, и, кажется, не замечает напряжения в комнате. Джисон знает его уже достаточно долго, чтобы понять, что тот лишь делает вид, и очень ему за это благодарен. Феликс свободно поддерживает разговор, и он единственный в этой комнате, кто не выглядит так, будто страдает от запора — что, в принципе, является неплохой сменой общего темпа посиделок. Вечер заканчивается на кровати Чана. Он, кстати, туда никого не приглашал — но всё равно позволяет друзьям развалиться на матрасе с бутылкой вина. Тесновато, но они справляются. — Что ж, получился какой-то отстой, — тянет Хёнджин. Он лежит, закинув на Джисона ноги, пока Феликс растекается щекой по его плечу. — Я мог предположить это ещё до того, как вы притащили нас сюда и заставили хорошо себя вести, — огрызается Минхо, делая большой глоток вина. Джисон вздрагивает так сильно, что чуть не валится спиной Чанбину на колени. — Вы оба наши друзья, — разумно добавляет Чан, хлопая Минхо по согнутому колену. — И это ты хорошо себя вёл? — одновременно с ним фыркает Чанбин, обвивая рукой талию Джисона. Тёмный взгляд Минхо впивается в его руку. — Блять, ну серьёзно, — взрывается Джисон. — Может, хватит уже? — Минхо поджимает губы, и Чанбин отвечает тем же, оставляя ладонь на бедре Джисона — это значит, что он не просто зол, а очень зол. — Мой лучший друг может трогать меня везде, где захочет, — говорит Джисон, выдерживая взгляд Минхо. — И нет, мы всё ещё не трахаемся, если тебе интересно. — Мы ему уже говорили, — услужливо вклинивается Хёнджин, — Но, кажется, бестолку. Если честно, я был бы признателен, если бы вы разобрались со всем этим как можно скорее. Я больше никогда не хочу иметь дел с Минхо, который плачет за бутылкой водки и орёт на меня, потому что все мужики — свиньи. Минхо нежно улыбается. На рефлексе, несомненно отточенном за годы жизни с ним, Хёнджин сбрасывает своего парня на Чана и быстро скатывается с кровати, чтобы оказаться вне зоны досягаемости. Феликс, как ни в чём не бывало, умиротворённо растекается по Чану, который обнимает его с таким трепетом, будто ребёнок, которому подарили щеночка. — Хён, — поражённо шепчет Джисон. Минхо отводит взгляд. — Свиньи? — задумчиво повторяет Чанбин. — Ну, не без этого, конечно, — соглашается Феликс. — Я к тому… это хотя бы лучше, чем набивать татуиро- — Завали, блять, свой рот, Иуда! — вскрикивает Джисон, заглушая голос Чанбина своим и давая ему подзатыльник, на что в отместку получает по руке. — …плече, — невозмутимо заканчивает Чанбин, будто не заметив никакого постороннего шума. Минхо вскидывает бровь, переводя взгляд на Джисона. — Не обращай внимания, — быстро говорит Джисон, а затем угрожающе трясёт пальцем перед лицом Чанбина. — Бини, ещё одно слово, и я отрежу тебе язык. Ладно, не отрежу, потому что это мерзко, — он ненадолго задумывается, — Просто пиздану. Не в лицо, конечно же, но- — Боже, Хан Джисон, — стонет Хёнджин с пола. — Просто заткнись уже, братан. Я уверен, Чанбин достаточно испугался. Чанбин криво ухмыляется. Джисон готов спустить это ему с рук — пусть издевается сколько угодно, лишь бы держал рот на замке. — Нет, серьёзно, — хихикает Феликс, приподнимая голову, чтобы посмотреть на Минхо, — Ты думаешь, что вот эти двое могут без памяти влюбиться друг в друга? В повисшей тишине стук настенных часов звучит, как тикающая бомба. Лицо Минхо в свете прикроватной лампы кажется холодным и застывшим. Душераздирающе идеальным. — Да, — отвечает он лишённым эмоций голосом. Джисон усмехается. — Да пошёл ты, хён, — говорит он, плюхаясь спиной на кровать. — При всём уважении. Минхо на него даже не смотрит. Он делает ещё глоток вина и передаёт бутылку Феликсу, который тянется к ней обеими руками. Чан вздыхает. — Ладно, слушайте, — говорит он, — Вам всё равно в конце концов придётся поговорить. — Подождите-ка, это, типа… — начинает Минхо, хмуря брови. — Интервенция? — подсказывает Джисон, почёсывая затылок. — Нам как бы не… — Да, — соглашается Минхо. — Она нам не нужна. Остальные, все как один, осуждающе смотрят на них. — Ну, по крайней мере, у них всё ещё один мозг на двоих, — осторожно говорит Хёнджин, высовываясь из-за края кровати. Он сейчас выглядит как недовольный сурикат. — Ещё не поздно всё исправить, — Чанбин пристально смотрит на Минхо. — Если кто-то и может это сделать, то только вы вдвоём. Феликс усмехается. — Да. Я вообще-то уже выбрал вам подарок на свадьбу. — Подари его Джисону с Чанбином, — говорит Минхо, спустя слишком долгую паузу добавляя бодрое «ха!», будто хорошо пошутил. — Фу, — бормочет Феликс. — Только если это не пара яиц, — хмыкает Джисон, сверкая своей самой неестественной улыбкой. — Минхо-хёну бы пригодились. Чан давится глотком. Вино чуть не выходит у него через нос. — О, Боже. — Я бы отбил тебе пять, — говорит Хёнджин, едва сдерживая смех, — Но рука мне ещё пригодится. — В чём, блять, твоя проблема? — огрызается Минхо. — Не знаю, — Джисон откидывается на локти. Внутри внезапно закипает гнев; он так зол, что его вот-вот разорвёт напополам. — Может, в том, что ты бросил меня и съехал посреди ночи, как конченый трус? — А потом ты так любезно позволил мне поспать в твоей кровати в последний раз, — глаза Минхо злобно сверкают из-под ресниц, и... оу. Джисон знал, что этим заденет его за живое. — Так, ладно! — бодро подхватывает Феликс. — По крайней мере, это диалог. Диалог — это всегда хорошо, правда? Чанбин и Чан молча переглядываются. — Они вот-вот либо потрахаются, либо перегрызут друг другу глотки, — осторожно говорит Чанбин. — Даже не знаю, что из этого хуже, — вздыхает Чан, прижимая Феликса к груди, будто готовится защищать его невинную натуру. Что-то мелькает на лице Минхо, и свет в его глазах вмиг тускнеет. Джисон чувствует себя так, будто его ударили физически — он садится, почти тянется к Минхо, но тот лишь качает головой и сползает с кровати. — Думаю, на сегодня мне пора закругляться, — говорит он, разминая плечи. Под рукавом футболки Джисона перекатывается змея, будто скользя вниз по руке Минхо. Джисону кажется, что он чувствует на себе взгляд её алых глаз. Скорее всего, разочарованный. Минхо, игнорируя протесты Хёнджина, прокрадывается через комнату и выскальзывает за дверь, опустив голову. Все в комнате молчат. Джисон рассеянно потирает грудь, прямо над сердцем. — Чани-хён, — задумчиво говорит Чанбин, — У тебя ещё есть вино? Чан моргает, а затем торопливо кивает и вскакивает на ноги, кажется испытывая облегчение от того, что ему нашлось, чем заняться. Джисон смотрит ему вслед, когда он выбегает из комнаты, и вздрагивает, когда чувствует чужую руку, обвившуюся вокруг своей талии. Чанбин притягивает его в объятия, и Джисон с благодарностью поддаётся. Хёнджин, выругавшись себе под нос, прикусывает губу с разбитым выражением лица. Его глаза скользят к двери, и Феликс протягивает к нему руку, мягко касаясь щеки. — Тебе лучше пойти к нему, — бормочет он. Хёнджин вздыхает. — Так я как будто приму одну сторону. Чанбин согласно мычит. — Тут нет никаких сторон. Всё хорошо, — говорит Джисон подрагивающим голосом. — Мы… мы будем в порядке, — Хёнджин выпячивает губу, и Джисон кивает на дверь. — Иди. Попробуй отговорить его, если соберётся с горя набить новое тату. Завтра он будет об этом жалеть. Сдержанно улыбнувшись, Хёнджин кивает и спешно выходит из комнаты. Джисон зарывается лбом в плечо Чанбина. — Как думаете, хён может принести нам и мороженого? — Это же Чани, — отвечает Феликс, — Он тебе целый грузовик пригонит, если попросишь. — Чан-хёни! — жалобно кричит Джисон, и тот спустя пару секунд заглядывает в дверной проём. — А можно ещё мороженого? — он для пущего эффекта выпячивает нижнюю губу, и Чан тут же показывает ему большой палец. Феликс смеётся. Лучше не становится. Из пальцев так и не уходит зудящее желание прикоснуться к Минхо, а губы не забывают форму его рта и тепло его кожи. Сердце Джисона, избитое и израненное, никак не может осознать, что всё кончено. Теперь они видятся постоянно — в кампусе, в клубе и на киновечерах каждый четверг. Минхо здоровается с ним как со случайным знакомым, вежливо улыбаясь и глядя пустыми глазами. Джисону, чёрт возьми, хочется кричать. Они мимоходом кивают друг другу, обмениваются бессмысленными словами и фразами. Иногда Джисон замечает, что Минхо смотрит на него с другого края столика в баре, с другого угла гостиной или через пару столов в библиотеке — и знает, что лучше уже не станет. Он видит грустные взгляды друзей и слышит неуютное молчание в моменты, прежде наполненные смехом. Джисон не сказать, что спит — лишь дремлет по два-три часа на диване, потому что ему невыносимо смотреть на пустую кровать. Он ест только тогда, когда вспоминает, что надо, ходит на занятия и на работу, а в промежутках пишет сопливые песни о любви, которые на прошлой неделе побудили одного из преподавателей осторожно поинтересоваться, всё ли у Джисона в порядке. Он теряет счёт часам и минутам, которые пролетают мимо, выпадает из реальности, конвульсивно поглаживая маленькую татуировку на плече, и осознаёт, сколько прошло времени, только когда Чанбин вырывает его из этого состояния. Джисон решил сделать её импульсивно, в три часа ночи — трезвый, как стёклышко, и не спящий вторые сутки подряд. Он что-то бездумно черкал на последней странице своего блокнота, а затем вдруг прервался, чтобы посмотреть на неаккуратный маленький рисунок. В тот момент, когда Джисон осознал, что видит перед собой, он уже знал, что запишется на приём к тату-мастеру. Мастер был другом Минхо, так что смог втиснуть его между остальными клиентами. Выражение лица Чанбина в тот момент, когда он увидел татуировку, почти уничтожило Джисона. В те дни обеспокоенные глаза Чанбина всегда были прикованы к нему. Чанбин писал ему сообщения в течение всего дня и обнимал в рандомные моменты, — более ласково, чем когда-либо, — и Джисон знает, что метки соулмейтов здесь ни при чём. Он прекратил сопротивляться спустя пару первых раз, и теперь принимает тепло с благодарностью, словно оголодавший. — Вот поэтому ты мой лучший друг, — довольно говорит Джисон, когда Чанбин соглашается посмотреть его любимую дораму уже в третий раз за эту неделю. — А я думал, из-за бесплатной еды, — сухо отвечает Чанбин. — Ну, и это тоже. Как только становится очевидно, что Чанбин и Джисон на самом деле не влюблены друг в друга до беспамятства, Минхо чуть расслабляется рядом с Чанбином. Они начинают понемногу переписываться, затем встречаться за чашечкой кофе, и в скором времени, по-видимому, оказываются на верном пути к тому, чтобы снова стать друзьями. Джисон за них рад. Он, блять, правда рад. Он от досады заводит профиль в приложении для знакомств и обменивается парочкой фотографий с одним из своих матчей — парнем из их университета. У него отличное тело и милое личико, но Джисон ловит себя на том, что безучастно разглядывает фотографии и оценивает лишь наложенные на них фильтры. Однажды они занимаются сексом по телефону. Всё, что Джисон извлекает из этого опыта — лишь трагично обмякший член и проснувшееся уважение ко всем операторам линий секса по телефону. За такую самоотдачу им можно платить и побольше. Чанбин заходит как раз вовремя — когда Джисон имитирует громкий оргазм, развалившись голышом на диване. Он складывает руки на груди и с пустым выражением лица наблюдает за тем, как Джисон стонет во всю глотку. — Убери свою потную задницу с дивана, — говорит Чанбин, как только он кладёт трубку. После этого случая Джисон удаляет профиль. Кажется, и в этом плане у Минхо дела идут получше, с горечью думает Джисон. Минхо, похоже, удалось устроиться на работу инструктором по танцам в любимую тренажёрку Чанбина — хотя на эту вакансию даже не было набора. Чанбин утверждает, что Минхо очаровал его босса до намокших трусов, и Джисон ему верит. Минхо хорошо скрывает тот факт, что он с прибабахом, когда действительно этого захочет. Вечер пятницы проходит в клубе. Чтобы отпраздновать конец недели, Хёнджин заказал всем напитки — которые, скорее всего, в итоге оплатит Чан. Минхо кажется немного рассеянным; сидя рядом с Джисоном за угловым столиком, он всё продолжает кому-то написывать, ни разу не подняв глаз от телефона. Тёмные волосы заправлены за ухо, с которого свисает длинная серьга в виде цепочки. Он выглядит так, будто собирается закончить вечер не в одиночестве — надел кожаные штаны, выставил татуированные руки напоказ, а на глазах растушёванная подводка. Джисону хочется его сожрать. — Кто это, хён? — он заглядывает Минхо за плечо, не обращая внимания на ответный прищуренный взгляд. — Она секси. Минхо блокирует экран. В свете разноцветных огней клуба видно, как напряжена линия его челюсти. — Чего тебе надо? — медленно спрашивает он. — Просто говорю. Это интересно, — говорит Джисон, намеренно игнорируя все знаки опасности. — Ты теперь по девушкам? Где-то слева драматично ахает Хёнджин. Остальные затихают. Слышен лишь грохот басов музыки, что прорывается через динамики. — А что, если и так? — Минхо откидывается на спинку винилового диванчика в стиле ретро и закидывает ногу на ногу. — Ничего, ничего, — пожимает плечами Джисон, стряхивая чёлку с глаз. Забудьте, теперь ему просто хочется вдарить Минхо по лицу. — Рад видеть, что ты двигаешься дальше. — А ты как будто не общаешься ни с кем новым, да? — в улыбке Минхо чистая сахарная злость. — Или дикпики и секс по телефону не считаются? Чан ставит стакан на стол с громким стуком. Чанбин ёрзает на диванчике напротив, съёживаясь под испепеляющим взглядом Джисона. — Пошли-ка потанцуем, — пытаясь перекричать музыку, говорит Чонин и утаскивает Сынмина на танцпол. Джисон, пожав плечами, приторно улыбается Минхо. Его рубашка соскальзывает на бицепс — чистая случайность, которая на самом деле является плодом долгих тренировок. Взгляд Минхо соскальзывает вслед за ней, и мышца на его щеке дёргается — чёрт, как же он зол. Низкий гул восторга, пробежавший под кожей Джисона, возможно, говорит о том, что он немного больной на голову. — Это что-то новенькое? — спрашивает Чан, морща нос. — Да. Как там называется... вроде, кинк на ревность. Это, типа, сексуально? — Хёнджин, кажется, всерьёз задумается над этим вопросом, скармливая Феликсу одну из оливок со своего стакана мартини. Выпендрёжник чёртов. — Эй, Феликс, — соблазнительно мурчит он, — А твоя тётя ничего. — Хёнджин, — стонет Чан, сжимая пальцами переносицу. — Я тебя умоляю. — Ей сорок пять, — смеётся Феликс, крадя последнюю оливку Хёнджина. — И ты гей. Хёнджин дуется. — И всё же. — Вставай, — внезапно говорит Минхо обманчиво нежным голосом, и Джисон подскакивает на ноги ещё до того, как Чанбин успевает договорить «Ну, понеслась». Они, путаясь в ногах, вваливаются в кабинку туалета — не успевает дверь за ними захлопнуться, как Минхо вгрызается в губы Джисона. Тот ахает, сжимая чужие волосы в пальцах, и Минхо чуть ли не мурлычет ему в рот, вжимая в раковину. — Ты с ним спал? — бормочет Минхо, спускаясь рукой в промежутке между телами, чтобы расстегнуть джинсы Джисона и стянуть их с бёдер. — Чёрт, — резко выдыхает Джисон. Колени почти подгибаются, когда холодная ладонь обхватывает член. Он в мгновение твердеет до боли. — Ну, Джисон-а? Я жду, — Минхо проводит кулаком по всей длине — совсем не нежно, но Джисон и не хочет от него нежности. Ему нужно только чтобы Минхо не останавливался, нужно чувствовать тесноту его пальцев и острые зубы, скользящие по шее, его горячее дыхание под кадыком. — А что, если и спал? — Джисон тяжело дышит, отказываясь отступать, даже когда мир плывёт перед глазами, теряющими фокус. Он впивается пальцами в бока Минхо, беззвучно посмеиваясь, когда хватка на члене становится крепче — почти слишком сильной. В горле Минхо вибрирует нечто, похожее на рык, и Джисон пьянеет от этого звука, хочет услышать его снова — хочет разбить Минхо на кусочки и оставить его таким же сломленным, как он сам. — Говори, — Минхо проводит носом по его шее, и Джисон чувствует трепет длинных ресниц, мягкость влажных губ на своей коже. Минхо водит по его длине сухими, грубыми движениями, и Джисон стонет, запуская руки под чужую рубашку и впиваясь пальцами в скользкую от пота спину. — Да пошёл ты, — выдыхает он, с силой зажмуривая глаза. Яркий свет лампы разливается под веками. Всё тело покрывается мурашками, когда Минхо впивается зубами в его шею, замедляя движения на члене. — Не… не останавливайся. — Говори, — повторяет Минхо, низко и разъярённо. — Ты с ним спал? — Не твоё собачье дело, — Джисон сглатывает, беспомощно толкаясь в руку Минхо. — Пожалуйста, а-ах, хён- — Ты близко? — Минхо выворачивает запястье, и Джисон дёргает бёдрами снова, обезумев от желания. — Да, — шепчет он, сбивчиво дыша. — Очень близко. — Давай, — Минхо поднимает голову, снова прижимаясь к его губам своими — в этот раз нежно. — Давай же. Джисон приоткрывает рот, целует его глубоко и медленно, и Минхо едва ощутимо покачивается, прежде чем прижаться ближе — будто растерялся от удивления. Движения руки становятся резкими и быстрыми, палец проводит по щели на головке, и Джисон будто распутывается клубком пряжи, кончая до звёзд перед глазами и тяжело дыша Минхо в губы. Хватка на члене чуть расслабляется — Минхо мягко поглаживает его, проводя Джисона через оргазм; он удерживает Джисона в вертикальном положении, прижимаясь к его телу своим, пока стойка сзади болезненно впивается в бедро. Всё перемазано в сперме — и кожаные штаны Минхо, и рубашка Джисона, — но ему абсолютно плевать. Он притягивает Минхо ближе, утыкается носом в шею, и тот в ответ целует в его в висок, в щёку, в мочку уха — будто не может остановиться. Кто-то настойчиво долбится в дверь, и они неохотно отстраняются друг от друга. Минхо делает шаг назад, безмолвно глядя на него. Джисон задаётся вопросом, что он сейчас видит. Задаётся вопросом, боится ли и Минхо, что Джисон вот-вот растворится в воздухе и осядет на пол сигаретным пеплом. Минхо всё ещё твёрд, штаны натянуты очевидной выпуклостью, но он будто этого не замечает. Джисон смотрит на Минхо, который смотрит в ответ — пока джинсы болтаются где-то в районе щиколоток, а капельки пота одна за другой стекают по виску. — Я тебя иногда терпеть не могу, — выплёвывает Джисон таким хриплым голосом, будто не разговаривал месяцами. Он трёт пальцами веки — глаза воспалились от непролитых слёз. Когда он вновь поднимает взгляд, в тёмных глазах Минхо виднеется мольба. Джисон натягивает джинсы, застёгивает ширинку. Руки дрожат — не слушаются настолько, что получается только с третьей попытки, — но он стаскивает серебряное кольцо с пальца и осторожно кладёт его на мраморную столешницу. Минхо издаёт такой звук, будто из его лёгких вдруг выбили весь воздух, и судорожно накрывает ладонью своё собственное. Его призрачно бледное лицо — это последнее, что видит Джисон, прежде чем вывалиться из уборной на негнущихся ногах. У них было бесчисленное количество быстрых, безрассудных перепихов. Внезапная дрочка наскоро в припаркованной машине; рука, запущенная в чужие штаны в тёмном углу библиотеки; Минхо, стоящий на коленях перед Джисоном в пустом репетиционном зале — оба беззвучно хихикали, теряя голову от адреналина, когда чужие шаги отдавались где-то за углом. Они каждый раз находили способ касаться друг друга, деля сокровенные улыбки на двоих и незаметно сплетаясь мизинцами. Услышав, как дверь туалета захлопывается за ним, Джисон понимает, что некоторые вещи уже никогда не вернуть назад. Позже Чан рассказывает, что девушка, с которой переписывался Минхо, на самом деле его начальница, — и нет, он не заделался в гетеро, — но даже это уже не имеет значения. Не имеет, потому что суть осталась той же: Минхо сделал Джисону больно, а Джисон намеренно попытался причинить ему боль в ответ. От сердца будто оторвали очередной кусок. Они будут вместе навсегда, думал когда-то Джисон. Спустя две недели это происходит снова. Джисон никогда не сталкивался с сексом из ненависти, но их отношения вдруг становятся чем-то, жутко на то похожим. Он заходит к Чану, чтобы вернуть ему зарядку. Ни его, ни Хёнджина не оказывается дома — зато оказывается Минхо, сидящий на кухне с чашкой кофе, в боксерах и футболке Джисона, которую ему так и не вернул. Их взгляды пересекаются на долгие, безмолвные секунды. Минхо, сгорбившись, вздыхает и ставит чашку на стол, звеня керамикой о стекло. Джисон хотел бы целовать его до тех пор, пока эта пустота не исчезнет с его лица, а в глазах снова не проснётся яркий блеск — пока Минхо не забудет, что не хочет быть с Джисоном так, как раньше. Он не помнит, как сдвинулся с места, но как-то так вышло, что они целуются, стукаясь зубами и сплетаясь языками — грубо, жадно — а потом он толкает Минхо на кровать и забирается на него сверху. Минхо накрывает ладонями ягодицы Джисона и прикусывает его губу, довольно мыча, когда тот стонет ему в рот. Джисон отчаянно твёрд уже от того, что скользит языком против чужого и потирается о Минхо через одежду; молния на ширинке давит металлической остротой, и это так больно, — так хорошо, — что он едва сдерживает всхлип. Джисон даже не удосуживается раздеться полностью. Комната Минхо пуста и неуютна, будто здесь никто не живёт, — и это кажется в какой-то мере правильным, ведь то, что они сейчас делают, не останется воспоминаниями в их спальне. В кровати, которую они год делили на двоих. Все мелкие безделушки Минхо, снежный шар с котом, его фото с танцевальных соревнований и атласные подушки, которые Джисон привык видеть по всей комнате, куда-то спрятаны, однако он видит фотографию на столе — ту, которую они сделали во время третьего свидания, на колесе обозрения. Минхо на ней почти в обмороке от страха — потому что тогда был слишком горд, чтобы признаться, что панически боится высоты. Фотография лежит лицом вниз, но Джисон узнает эту рамку где угодно. Минхо втрахивает его в матрас с остекленевшими от слёз глазами — будто знает, что это в последний раз. Исказившиеся от удовольствия черты лица омрачает всплеск болезненной печали. Когда всё заканчивается, Джисон борется с желанием поёжиться под тяжестью чужого пристального взгляда. Почему, поправляя футболку, которую он даже не стал с себя снимать, он вдруг чувствует себя так, будто собирается пойти по улицам с табличкой «меня ебали»? — Чанбин говорил, что ты в последнее время много пишешь, — тихо бубнит Минхо, сидя на кровати со скрещенными ногами и одеялом, обёрнутым вокруг талии. Губы опухли и покраснели от укусов, следы от царапин уходят вниз по груди, и Джисон уже так сильно по нему скучает, что к глазам подступают слёзы, и мир вокруг на секунду размывается. Да. Сотню песен о том, как ты разбил моё сердце на чёртовы куски, думает он. Хочешь послушать? — Не надо, — вместо этого бормочет Джисон. — Что? Джисон проводит пятернёй по волосам. В них застряла засохшая сперма — что просто, ну, великолепно. — Тебе не обязательно спрашивать, как у меня дела, или притворяться, что тебе не всё равно. Я уже не твой парень, помнишь? — Ты прав, — Минхо невесело фыркает, проводя ладонью по лицу. — Что мы вообще творим? Его голос кажется резким и противным — не похожим на тот, который всегда слышал Джисон, — с душераздирающими нотками смирения, замаскированными под злость. Нечто, истерзанное в груди, вновь начинает кровоточить. — Минхо-хён? Это имя ощущается на языке непривычным — горьким и холодным, как застоявшийся на сутки кофе, — хотя раньше Джисон произносил его сквозь улыбки и смех. Причитал, как молитву. — Что? — Мне кажется… Это неправильно, да? Ну, это как будто не мы, — он садится на край кровати и тянется к Минхо, целуя его в напряжённо поджатые губы. Спустя секунду Минхо обмякает, обнимая его за шею и неуверенно отвечая. Это хороший поцелуй — сладкий и нежный — почти забытая роскошь, и от этого сердце Джисона болезненно сжимается. — Мы возненавидим друг друга, если не остановимся, — бормочет он Минхо в губы, — Это пугает меня до ужаса. Минхо судорожно вздыхает, и Джисон чувствует, как тёплые пальцы вплетаются в волосы на затылке, когда тот прижимается к его лбу своим. — Тогда мы остановимся, — шепчет Минхо. Зажмурившись до пятен под веками, Джисон утыкается носом ему в шею. — Остановимся, — соглашается он. Где-то посередине голос надрывается. Они до последнего цепляются друг за друга в сгущающемся свете пустой комнаты. — Возможно, я какое-то время буду вести себя странно, — признаётся Джисон спустя долгую паузу. Минхо ёрзает в его объятиях, целуя во впадинку под кадыком. — Ты всегда странный, малыш. — Да иди ты, — слабо смеётся Джисон, шлёпая его по плечу. Минхо зарывается лбом ему под подбородок. — В смысле… мы ведь никогда не были просто друзьями, да? — он прикусывает губу, вскидывая голову к тёмному потолку. — Наверное, нам нужно будет время, чтобы привыкнуть. — Знаю. — И… — И? — И, думаю, я некоторое время не захочу тебя видеть, — Минхо вздрагивает, и Джисон тут же прижимается губами к его виску. — Да… прости. Но ребята всё равно найдут способ провести время с нами обоими. Это для них как совместная опека, или что-то типа того. Минхо цокает языком, отстраняясь. — Ну да, меня же это больше всего беспокоит, — резко говорит он. — А что тогда? — Если тебе интересно, я не уверен, как с тобой просто дружить, Джисон. Джисон со вздохом запрокидывает голову назад. — Вот-вот. Ты ведь понимаешь, о чём я? Спустя пару секунд, Минхо вздыхает в ответ и накрывает ладонь Джисона, лежащую на кровати, своей. — Ты в порядке? — тихо бормочет он. — Нет, — Джисон шмыгает носом, переворачивая ладонь и переплетая с ним пальцы. — А ты? — Нет, — тихо усмехается Минхо, гладя большим пальцем костяшки Джисона. — Не думаю, что в порядке. — Эй, — Джисон поворачивается к нему с мягкой улыбкой. Губы дрожат, так что он не уверен, насколько она убедительна. — По крайней мере, остальные должны быть рады, что не натыкаются на нас на каждом квадратном метре и каждую секунду. — Кажется, они уже перестали так остро реагировать после того случая с кухонным столом. — Но всё же, того стоит, — смеётся Джисон. Боги, как же он будет скучать по Минхо. Скучать по всему этому. — Знай, что ты лучший из всех, что у меня когда-либо были. Просто тебе на заметку. — Допишу в своё резюме, — Минхо качает головой, кривовато ухмыляясь — и пусть в его глазах таится грусть, это первая искренняя улыбка, которую Джисон увидел от него за последние месяцы. Минхо приподнимается на локте и склоняется под ним. Волосы спадают на острую скулу, когда он целует Джисона в уголок губ. — У нас всё хорошо, да? — Будет хорошо, — кивает Джисон, смаргивая слёзы с ресниц. — Увидимся, хён. Минхо не смотрит на него, когда он бесшумно соскальзывает с кровати и закрывает за собой дверь. На Рождество Джисон уезжает домой. Он проводит время с родителями, открывает подарки, ест по пять раз в день и запоем читает вебтуны, но лучше от этого вообще не становится. К счастью, родители Чанбина живут всего в квартале, и он, как кажется, всегда знает, когда нужен Джисону. Они ещё не рассказали семьям о своих метках, потому что даже не знают, как начать эту тему. Джисон только и успевает взять в руки телефон, чтобы написать Чанбину, как тот стучит в его дверь. — Это всё метка? Как ты узнал, что мне грустно? — с энтузиазмом спрашивает Джисон, открывая пачку чипсов и садясь на кровать, которая осталась с ним до сих пор, с самого детства. Плакаты нескольких женских групп смотрят на них со стены. — Подожди, ты можешь чувствовать мои эмоции? — Я знал, что тебе грустно, потому что тебя бросили, — небрежно бросает Чанбин, заталкивая в рот горсть чипсов и медленно пережёвывая. — И вообще, мы всегда такими были, братан. Ты вообще о чём? Наш учитель математики называл нас, цитирую, «нездорово созависимыми». Так что сейчас изменилось? — Не знаю, — Джисон выпячивает нижнюю губу, неугомонно тряся ногой, пока обдумывает мысль. — Феликс говорит, что чувствует, когда Хёнджин о нём думает. — То есть, всегда, когда Хёнджин не спит? Джисон, фыркнув, надавливает кончиком пальца на его татуировку. — Хочешь сказать, что у наших меток нет никаких суперсил? Чанбин скептично косится в ответ. У него всё лицо в крошках. Джисон расплывается в улыбке, беспомощно очарованный. — Ну вот, например, ты чувствуешь, о чём я сейчас думаю? — О том, что ты меня обожаешь, что я твой лучший-прелучший друг, и о том, что ты хочешь каждый день покупать мне айс-американо, — отвечает Джисон в ту же секунду, мило хлопая ресницами. Чанбин закатывает глаза, утешающе похлопывая его по колену. — У наших меток определённо есть какой-то дефект, кис. Сколько бы недель они ни провели, не видя друг друга, сколько бы раз Джисон ни пытался изменить своё восприятие, чтобы смотреть на Минхо так же, как на других друзей... он понимает, что это попросту невозможно. Это ужасно сбивает с толку — когда по привычке плюхаешься к Минхо на колени, и в ту же секунду вскакиваешь обратно, словно ошпаренный. Из того, что видит Джисон, Минхо тоже приходится непросто. Он время от времени кладёт ладонь чуть ниже поясницы Джисона, но вдруг отдёргивает её с раздражённым вздохом, а потом намеренно выбирает себе самое отдалённое место в комнате. Их друзья, по понятным причинам, совсем не рады такому повороту событий. — Джисон-а, не подумай лишнего... но ты горяч, и ты об этом знаешь, — говорит Чанбин, когда они сидят в ближайшем от дома баре с отвратительной музыкой и дешёвым алкоголем. Уже час ночи, и Чанбин достаточно подпит, чтобы начать разговаривать гнусавым голосом и резать правду-матку. Проигнорировав притворный рвотный позыв Джисона, он добавляет: — Тебе не обязательно проводить всё своё время, мучаясь от одиночества. Даже если Минхо-хён так и не вытащит голову из жопы, существует ещё куча людей, которые ухватились бы за шанс с тобой познакомиться. Я, конечно, не говорю об отношениях, но… Смотри, те парни, например, пялятся на тебя весь вечер. Джисон оглядывается на другой конец бара. Чанбин прав — двое парней сразу же, как по команде, выпрямляются, заметив его взгляд. Кажется, они примерно того же возраста, и даже довольно привлекательны, а Джисон холост, одинок и… Совершенно не заинтересован. Он разворачивается на барном стуле, бросая на них взгляд из-под ресниц — просто забавы ради — и болтает в воздухе ногами, одетыми в берцы. Парни синхронно делают к нему шаг, но вдруг останавливаются, глядя друг на друга. Чанбин фыркает, сдавленно усмехаясь. — Знаешь, если бы ты захотел забрать одного из них домой, — говорит он, с громким хлюпом отпивая коктейль через трубочку в форме сердца; зелёная мутная смесь в стакане кажется ядовитой на вид. — Я бы даже освободил вам квартиру. — Зачем останавливаться на одном, — тянет Джисон, поднимая свою рюмку и осушая её залпом. — Пусть отжарят меня, как на гриле. К его разочарованию, Чанбин даже не ведёт бровью. Всё-таки они слишком много времени проводят вместе. — Хуиле, — усмехается он, — Ты раньше трахался так, будто это твой график пять на два, а теперь только и делаешь, что грустно смотришь аниме, плача над ведёрком с мороженым. Джисон прожигает его взглядом. — Какого хера, Бин? — Я же говорил, дружище, — пожимает плечами Чанбин, — У нас тонкие стены. Иногда Джисон замечает на себе взгляд Минхо и улыбается ему. Минхо улыбается в ответ и касается его руки или плеча с предельной осторожностью — будто не уверен, имеет ли на это право. Лучше, блять, уже никогда не станет. — У тебя так отросли волосы, — тихо говорит Минхо, пока остальные спорят, какой фильм посмотреть. Чонин, сидящий на полу у дивана, бросается к пульту, визжа, как остервеневший банши. Соседская собака отвечает обеспокоенным лаем. Все остальные наваливаются на Чонина, пытаясь отобрать пульт. — Да? — Джисон подпирает щёку ладонью, улыбаясь Минхо и игнорируя происходящий хаос. — Ага. Тебе идёт, — Минхо смущённо улыбается в ответ, закусывая губу. Уставший разум Джисона думает о том, что он готов бы был отрастить волосы ещё больше только ради него. Минхо вскидывает руку, чтобы потянуть его за кончик пряди, и Джисон вдруг выпаливает: — Ещё и полезно. Людям есть, за что подержаться. Свет в глазах Минхо тухнет, будто перегоревшая лампочка. Он растерянно кивает, роняя руку на бедро и отодвигаясь дальше по дивану. Джисон почти окликает его, но на языке не находится слов, которые Минхо хотел бы услышать, — так что он отказывается от этой идеи. — Нет! — кричит Чанбин с другого угла гостиной. — Только не втягивайте в это меня! Минхо что-то шипит в ответ. Хёнджин, сидящий рядом с ними, очень очевидно подслушивает разговор, устроившись на подлокотнике дивана, пока Феликс стоит между его ног. — Ни за что! — добавляет Чанбин, прежде чем выбежать из комнаты. Джисон с любопытством отрывает глаза от апельсина, который чистил. Спустя пару секунд из кухни выглядывает Чан, одетый в белый фартук с кружевами и маленькими уточками. — Что тут происходит? — Ничего, — говорит Минхо. Его тон не предполагает продолжения разговора, так что Чан, естественно, не сдаётся. — Куда Чанбин пошёл? — он неуверенно взмахивает рукой в сторону двери. — Наверное, назначить сеанс с психологом, — бормочет Феликс. Хёнджин ухмыляется, лениво запуская пальцы в волосы на его затылке. — Что ты ему сказал? — спрашивает Джисон, закидывая в рот дольку апельсина. Минхо провожает её взглядом с почти пугающей интенсивностью. — Да, Минхо-хён, — подпискивает Сынмин с кресла, где свернулся калачиком за ноутбуком. Наверное, делает домашку. — Расскажи Джисону, что ты только что спросил. — А ты знал, что человека можно убить почти каждым подручным предметом? — любезно спрашивает Минхо, всё ещё не отрывая взгляда от губ Джисона. — Очками для чтения, например. — Это прямая угроза перед покушением на убийство, — зачем-то говорит Сынмин Чану, поправляя очки. Сынмин учится на экономическом, но запоем смотрит тру крайм на ютубе. Чан слегка виновато пожимает плечами и разводит руки, мол, «ну что тут поделать». — Э-э, не совсем, — спорит Чонин. Он доедает всё, что не осилили остальные, довольно заталкивая в рот пиццу, куриные наггетсы и картошку фри. Джисон, честно говоря, немного переживает за его желудок. — Это моя квартира, — говорит Минхо, — И тут я имею право убить любого, кто меня выбесит. — Кажется, это немного не так работает, — фыркает Джисон, слизывая сок от апельсина с пальцев. — Я курить, — резко бросает Минхо, почти бегом удаляясь на балкон. Джисон заторможенно моргает, глядя ему вслед. — А с каких пор он курит? — Скажи-ка, Джисони, — Хёнджин вскидывает на него подозрительно хитрый взгляд, который обычно значит, что на любой последующий вопрос нужно ответить твёрдым «нет». — Ты всё ещё хочешь услышать, чем он докапывал Чанбина? — Хёнджин, — предостерегающе говорит Чан, прислоняясь плечом к дверному косяку. По скромным подсчётам Джисона, около шестидесяти процентов жизни Чана уходит на то, чтобы произносить имя Хёнджина с упрёком. Джисон, задумчиво жуя, бросает взгляд на балконную дверь. — Возможно. Хёнджин ухмыляется. — Тебе стоит пойти и сказать Минхо-хёну, что его не должно волновать, с кем ты трахаешься. Джисон давится очередной долькой. — Что? — хрипит он, моргая слезящимися глазами. — Туда его! — с энтузиазмом кричит Хёнджин, пока Феликс хихикает ему в плечо. — Это он тебя бросил, и у него нет никакого права вести себя, как собственник. Джисон бросает остатки апельсина на журнальный столик, игнорируя возмущённое «эй!» от Чана. — Медиаторы херовы, — бормочет он, проводя липкой ладонью по лицу. — Зачем вы вообще лезете? — Затем, что вы оба идиоты, — Сынмин встаёт и потягивается, задумчиво хмурясь, а затем добавляет: — Скукота тут у вас. Пойду прорежу пару дырок в футболках Чана. Чан взвизгивает, бросаясь за ним по коридору, пока остальные закатываются хохотом. Спустя минут пять раздумий, Джисон встаёт и идёт к Минхо на балкон. Тот бросает на него взгляд искоса и с недовольным вздохом наваливается локтями на железные перила. Джисон, игнорируя не самый радушный приём, облокачивается на стену рядом с ним. На балконе едва хватает места для двоих, и плечо Минхо почти касается его груди. Огни города под ногами разливаются во тьме рваной нитью сияющих бусин. — Мне казалось, мы хотели попытаться стать друзьями, — говорит Джисон без лишних вступлений. — Что ж, — Минхо, пожав плечами, тушит сигарету о перила и выбрасывает окурок в пустую банку из-под колы в углу балкона. Знакомое серебряное кольцо поблёскивает в темноте, ловя на себе бледный лунный свет. Взгляд Джисона застывает на нём, и сердце болезненно сжимается. — Это подразумевает, что мы должны друг с другом разговаривать, — язвительно бросает Минхо. Увидев, что Джисон смотрит на кольцо, он отводит глаза и оттягивает рукава толстовки вниз, будто пытается в ней раствориться. Разум Джисона внезапно атакуют выцветшие образы Минхо, ставящего хореографию для ближайшего шоукейса — сходящего с ума от стресса и прячущего ладони в рукавах, пока Джисон гладит его по волосам, уверяя, что он всех уделает. — Чего ты от меня хочешь? — вздыхает Джисон. Прохладный осенний воздух обжигает щёки и кожу обнажённых рук. Джисон с благоговением наполняет им лёгкие — медленно вдыхает и так же медленно выдыхает. — Я скучаю, — едва слышно шепчет Минхо и склоняет голову, теребя пальцами серёжку в ухе. Джисону так хочется обнять его, что он вот-вот вылезет вон из кожи. Он сжимает ладони в кулаки, просто на всякий случай. — Скучаю по тебе постоянно, — добавляет Минхо, и Джисон просто… нет, он правда не может. Только не снова. — Ты скучаешь по мне, но не хочешь, чтобы я вернулся, так? — выплёвывает он. — Ты не понимаешь, — Минхо смиренно качает головой, — У тебя есть соулмейт — тот, кто буквально был создан для тебя, и тот, кто будет рядом с тобой, несмотря ни на что, — Минхо опускает взгляд и проводит пальцем по перилам. — А у меня есть только я сам. — Я у тебя тоже был, — шепчет Джисон, глухо стукаясь затылком о стену. — И что теперь? Будешь держать меня на коротком поводке, пока ждёшь того самого? — Того самого, — эхом повторяет Минхо и закатывается тихим смехом, который звучит немного неуравновешенно. — Клянусь, я его не жду, — выдавливает он и протягивает руку, подставляя ладонь между стеной и затылком Джисона, когда тот собирается стукнуться об неё снова. — Прекрати это делать, малыш. — А что тогда? — Джисон, застигнутый врасплох и ласковым прозвищем, и внезапной близостью, замирает. Он тяжело сглатывает, моргая и переводя взгляд на Минхо. — Чего ты хочешь? — Мы можем перестать избегать друг друга? — Минхо давит кончиком пальца на мягкую кожу за ухом Джисона — вот же чудовище — и тот рефлекторно ластится к его ладони. — Я уже по горло сыт этой неловкостью. Джисон молча бродит взглядом по его лицу — на нём нет ничего, кроме грусти. Мрачной, выворачивающей сердце наизнанку грусти. — Да, — кивает Джисон, поверженно опуская плечи. — Мы можем попробовать. Он понятия не имеет, на что соглашается и что это вообще для них будет значить, но едва заметная дрожащая улыбка старшего заставляет его поверить, что оно того стоит. Минхо в ответ обнимает его, гладя по спине. Его волосы пахнут сигаретным дымом. Джисон обвивает руками его талию, выдавливая из себя смех, чтобы сдержать слёзы. — Хён. Бросай эту дрянь, а? Минхо, воздушно усмехнувшись, сжимает его крепче и кивает. Они остаются на балконе ещё ненадолго — прижавшись друг к другу плечами, смотрят на ночное небо, повисшее над ними серебряным куполом и отражающее огни Сеула. Оба молчат, но им и так хорошо — это ощущается правильным, прямо как раньше. Где-то наверху самолёт скользит по тёмному полотну неба, мигая огнями. — Ты так и не побывал в Токио, — бормочет Джисон, провожая его взглядом до тех пор, пока он не исчезает из поля зрения. Это, возможно, совсем не в тему, но Минхо согласно мычит — будто слова Джисона имеют для него какой-то смысл. Наверное, так и есть. — Не побывал. — Какая-то бракованная звезда была, — невесело усмехается Джисон. — Моё желание тоже не сбылось. Минхо давится вздохом, на секунду сжимая пальцами перила, прежде чем оттолкнуться от них. — Холодно тут, — хрипло говорит он. — Пойдём внутрь. Может, Джисон пьян, а может и не очень — он предпочитает не задумываться об этом, когда, спотыкаясь, плетётся через танцпол. Мерцающие лучи кружат голову ещё сильнее; ярко-розовые и неоново-зелёные огни, кажется, проникают в самый череп, плескаясь в нём, как растопленный лёд в ведёрке с шампанским. Джисон покачивается, хватаясь за барную стойку с подсветкой, чтобы удержаться на ногах. Ладно, он определённо в дрова. Феликс и Хёнджин увлечённо целуются за столиком, по-видимому, наплевав на правила поведения на людях, которые они сами же себе и придумали. Чан, Чонин и Сынмин разбрелись по клубу — танцуют, смеются и веселятся. Джисон натыкается на Чонина по пути от бара и протягивает ему своё пиво; тот парой жадных глотков выпивает сразу половину. — Воу-воу, притормози, — смеётся Джисон. — Только Минхо-хёну не говори, — торопливо вставляет Чонин, а затем осушает всё до конца. Он суёт Джисону в руки пустую бутылку и морщится, не сдержав отрыжку. — Он сказал, мне сегодня можно только две. — Наверное, потому что в прошлый раз ты заснул на столе, и хёну пришлось тащить тебя домой на руках, как диснеевскую принцессу, — Джисон мягко постукивает горлышком бутылки ему по лбу. — Где он, кстати? В последний раз, когда Джисон видел Минхо, тот флиртовал с каким-то парнем в тёмном углу. Этот парень даже не был горяч — но не то чтобы Джисону не всё равно. — Сегодня пятница, — пожимает плечами Чонин. — Наверное, терроризирует невинных людей прикола ради. — Эй, а ты разве не на моём курсе? — слышится чей-то голос, и Джисон поворачивается в его направлении. Это девушка — довольно симпатичная — с длинными ногами, фиолетовыми волосами и блестящими губами. — Точно, — добавляет она, — Я тебя знаю. После (как надеется Джисон) недолгой заминки, он одаривает её своей фирменной ухмылкой. — А я тебя нет. Что за несправедливость? Ресницы девушки трепещут, и она смеётся, укладывая миниатюрную ладонь ему на предплечье. — И вправду. Надо что-то с этим делать. — Нихера себе, — впечатлённо бубнит Чонин, стоящий позади неё. — А хён ещё не пропил свой талант. Джисон шипит на него, прогоняя прочь, и Чонин ухмыляется, исчезая в толпе. — Не хочешь потанцевать? — спрашивает он. Девушка выглядит знакомо, но Джисон никогда в жизни не вспомнит её имени. — Если честно, я надеялась сегодня на плодотворную ночь, — говорит она, тихо и хрипловато посмеиваясь над беззвучным «оу» Джисона. Её ладонь скользит выше, накрывая его бицепс. — А ты милый. Не хочешь перебраться в более уединённое место? Джисону она нравится. Она красива и уверена в себе, а Джисон всю ночь изводит себя мыслями о том, помнит ли Минхо, что сегодня должна была быть их вторая годовщина. Два года с тех пор, как они столкнулись в этом же самом клубе — и с тех пор, как Джисон по глупости решил, что нечто, начавшееся на грязном полу туалета, может обрести хороший конец, прямо как в сказках. Он издаёт долгий выдох, пропитанный ядом и усталостью от этого чувства, но давит из себя улыбку. — Да, давай, — Джисон слышит свой голос будто со стороны. Девушка кивает. — Дай мне десять минут, — говорит она, показывая соответствующее количество пальцев (как ему кажется). Джисон, на деле, видит где-то в районе двадцати шести. Джисон в ответ показывает большие пальцы — надеясь, что хотя бы их правда два. — Встретимся на улице. Сначала Джисону очень нужно добраться до туалета, но ей совсем не обязательно об этом знать. В уборной пусто, поэтому он тихо напевает себе под нос, застёгивая джинсы и подходя к раковинам, чтобы помыть руки. Услышав тихое «Так ты, значит, уходишь?», Джисон с испуга чуть не влетает лбом в зеркало. Минхо, стоящий позади, хмурится их отражениям. — Какого чёрта, хён, — выдыхает Джисон, прижимая ладонь к груди и расплёскивая вокруг себя капли воды. — Зачем ты так подкрадываешься? — Ты настолько пьян, что не заметил бы и носорога, выпрыгнувшего из кабинки, — фыркает Минхо, облокачиваясь бедром о столешницу. Волосы собраны в небрежный пучок, чтобы не мешаться на шее. Он красив даже в убогом освещении туалета, в котором люди обычно выглядят как трупы, полежавшие дня так три. — Носороги разве прыгают? — размышляет Джисон, высушивая руки. — Они, типа весят несколько тонн, нет разве? Минхо дважды моргает. До глупого длинные ресницы отбрасывают тени на его щёки, а уголки губ едва заметно дёргаются вверх, когда он пытается сдержать улыбку. Но от Джисона её не скроешь — он знает эти губы, как никто другой. Он провёл целые месяцы, изучая их форму, изгибы и вкус, и провёл бы так всю свою жизнь, если бы ему только позволили. — А то, что он поместился бы в кабинку, тебя не смущает? — спрашивает Минхо, с нежностью глядя на него. Джисон подталкивает его плечом. — Ну, это уже его проблемы. Минхо, рассмеявшись, укладывает ладонь на затылок Джисона, и тот тянется вперёд, прижимаясь к его щеке своей. — Почти дежавю, да? — бормочет Минхо. — С тех пор будто прошла целая жизнь. — Оу, — у Джисона вдруг сводит желудок. Он отступает назад, пока не упирается ягодицами в стену. — Я не был уверен, вспомнишь ли ты. Улыбка тут же сползает с лица Минхо. — Это не я сейчас собираюсь уехать с кем-то домой, детка. — И правда, — сухо отвечает Джисон, складывая руки на груди. — Тот парень, который весь вечер грел руку на твоей заднице, наверное, будет очень расстроен. Люди заходят и выходят из туалета, делая вид, что не замечают двух странных парней, застывших у раковин. — Просто… забудь, ладно? — бормочет Минхо, как только они снова остаются наедине. Затем качает головой и с досады пинает мусорку, словно капризный ребёнок. — Иди, трахайся с кем хочешь. — И пойду, — огрызается Джисон. — Ты меня бросил, и с тех пор прошло восемь месяцев! Чего ты ждёшь? Что я буду сидеть и ждать, пока ты поймёшь, чего хочешь? — Нет, — выругивается Минхо себе под нос, пиная мусорку сильнее. — Да хватит мучать эту чёртову хрень! — шипит Джисон, и Минхо фыркает, упираясь руками в столешницу. — Я думал, что тебе нужна свобода, чтобы ты был счастлив со своим соулмейтом, — цедит он сквозь зубы, — А не чтобы ты клеил хер пойми кого в клубах. — Мой соулмейт прямо сейчас на свидании с очень милой девушкой, — язвит Джисон. Теперь ему и самому хочется пнуть эту долбаную мусорку. — Я их познакомил, и вот они встречаются уже месяц. Я ведь говорил тебе, что нас в этом плане ничего не связывает, но ты, блять, никогда меня не слушал, да? — Джисон тяжело вздыхает, и всё желание спорить внезапно сходит на нет. Он постукивает пальцами по стене. — Что ж. Кажется, так мы оба и дошли до того, чтобы клеить незнакомцев — и я, и ты. — Говори за себя, — бормочет Минхо, опустив голову. — Я даже не… — он тут же закрывает рот и вскидывает на Джисона взгляд — глаза почти комично округляются. Джисон хватается за мельчайшую загвоздку, словно ищейка. — Ты не что? — Ничего, — Минхо проводит пальцем по синеватым венам на мраморной столешнице. Кончики его ушей краснеют. — Ты даже не что, хён? — Хочешь, чтобы следующей я твою задницу измучал? — Вот флиртовать сейчас не надо, — парирует Джисон, а затем замолкает, задумчиво хмурясь. — Подожди, — Минхо недовольно стонет и роняет голову на плечо, будто уже понимает, что за этим последует. Джисон ахает. — Стой-стой-стой. Ты что, ни с кем не спал с тех пор, как мы расстались? — кричит он шепотом, вытаращив глаза. Минхо одаривает его прожигающим взглядом, и Джисон накрывает рот рукой. — Нет?! — неверяще повторяет он, приглушая слова ладонью. Колени почему-то вдруг кажутся резиновыми; всё тело начинает дрожать, пока мозг пытается переварить информацию. — И что с того? — защищается Минхо. Глаза сверкают в тусклом свете, а затем он выпрямляется, подкрадываясь к Джисону, словно разъярённая, взъерошенная пантера. — Я могу хоть всю оставшуюся жизнь хранить целибат, как монашка, если только захочу. Тебе какая разница? — Но прошло уже несколько месяцев! — Я в курсе, сколько времени прошло, Джисон, — Минхо раздражённо закатывает глаза, уперев руки в бока. — А что тогда насчёт тебя? Сколько у тебя было? — Нисколько, — Джисон полностью прислоняется к стене. — Ни одного. Надежда, тоска и скептицизм мелькают на лице Минхо, будто борясь друг с другом. Какой-то части мозга Джисона, пребывающей в полуистерике, это даже кажется немного забавным — на лицо Минхо как будто накладывают маски одну за другой. — А тот парень с дикпиками? — продолжает допытывать Минхо. — Нет, — Джисон качает головой, натянуто посмеиваясь. — Но у нас был отвратительный секс по телефону. Мне не понравилось. — Мне тоже, — угрюмо добавляет Минхо. Джисон усмехается. Они ждут, пока какой-то лысый шкаф, вошедший в уборную, закончит свои дела и уйдёт, а затем Джисон отталкивается от стены и едва не валится лицом в пол. Минхо тут же оказывается рядом, подхватывая его и прижимая к своей груди, прежде чем он успеет упасть. — Ну, да, — говорит Джисон, деловито кивая самому себе. — Кажется, я немного пьян. Минхо смеётся над ним, но надёжно прижимает к себе сильными руками — и от этого сердце болит ещё сильнее. Он не хочет уезжать из клуба с той девушкой. Он хочет Минхо. Он хочет трахаться с ним до тех пор, пока никто из них не сможет пошевелиться, хочет заснуть у него под боком и пожелать поцелуем доброго утра — хочет быть с ним, любить его, оставить его себе. Боже, почему Джисон просто не может оставить его себе? Он слепо хватается за Минхо, сжимая его футболку в кулаках. — Только сегодня, — выдыхает он, — Заберёшь меня домой? Ну же, хён. Трахни меня и останься со мной до утра, хотя бы раз, — он гулко сглатывает, смаргивая слёзы, прежде чем их успеет увидеть Минхо. — Я помню, на что мы договаривались, и знаю, что это нихрена не будет значить, но ты хотя бы этого хочешь, да ведь? Всегда хотел. Минхо, нахмурив брови, отодвигается чуть назад, чтобы заглянуть ему в лицо. — Джисон-а. — Ну же. Ты хочешь, чтобы я умолял? — Джисон жмётся ближе, покрывая линию его челюсти невесомыми поцелуями. — Да, тебе же это всегда нравилось, не так ли? — бормочет он в чужую кожу. Пальцы Минхо впиваются в его плечи до тех пор, пока Джисон не издаёт тихий стон. Ему всё равно, он выдержит любую боль — выдержит всё, что угодно, лишь бы только не эту ужасную, глухую пустоту внутри — но Минхо резко отпускает его, отшатываясь назад. — Нихрена не будет значить? — повторяет Минхо очень, очень тихо, — И почему же? — Мы об этом не говорим, помнишь? — Джисон опирается рукой о столешницу, чтобы удержать равновесие. — О… — Минхо втягивает воздух через нос и прикрывает глаза, будто не может найти в себе сил посмотреть на него. — О чём мы не говорим? Сердце так и норовит вырваться из груди. Джисон никогда не сталкивался с тем, чтобы Минхо был так намеренно безжалостен. Конечно, он всегда был прямолинейным, он остр на язык и никогда не стесняется в выражениях, но он никогда не был так беспричинно жесток. — Мы не… — голос Джисона надламывается, и он делает паузу, прочищая горло. — Не говорим о том, что один из нас нездорово и безнадёжно влюблён, пока второй… нет. Повисшая тишина кажется настолько зловещей, что волосы на затылке встают дыбом. — Слушай, это не камень в твой огород, — успокаивает Джисон, протягивая руку к Минхо. Тот, не задумываясь, отталкивает её в сторону. — Да ладно тебе, хён, всё в порядке. Ну, или не в порядке. Но всё же. Имеем, что имеем. Минхо открывает рот, чтобы что-то сказать — скорее всего, выругаться на Джисона — но дверь вдруг распахивается, врезаясь в стену с глухим стуком. В туалет вваливается шумная кучка парней, которые спотыкаются о собственные ноги, хихикая и пытаясь добраться до писсуаров. Грудь Минхо прерывисто вздымается — он, наверняка, изо всех сил пытается взять себя в руки. Джисон не отрывает от него взгляда. Один из парней начинает петь — фальшиво, зато с душой. Остальные заливаются диковатым смехом. Наконец, убедив свои ноги его послушаться, Джисон делает шаг назад, медленно разворачивается и выходит из уборной. Кажется, будто он пробыл там с Минхо целую вечность, — но, проверив время на телефоне, Джисон обнаруживает, что не прошло и пятнадцати минут. Он находит на улице ту самую девушку, говорит, что у него кое-что случилось, и скомканно извиняется. Джисону и правда стыдно, но она, кажется, не особо обижена — наверное, думает, что Джисон слишком пьян, чтобы поднять бойца. Джисону же всё равно. Он лишь машет ей на прощание и наблюдает за тем, как она направляется обратно внутрь. Как раз в этот момент на улицу выходит Минхо. Отпустив дверь, он засовывает ладони в карманы рваных джинсов и ухмыляется Джисону, когда эта же девушка проходит мимо него. Хотел бы Джисон, чтобы эта стервозная натура не казалась ему милой. Он вздыхает. — И что теперь? — Поехали к тебе, — говорит Минхо, едва заметно дрожа в открытой майке. Для июня не по сезону прохладно, особенно учитывая моросящий дождь, капающий на их ничем не прикрытые лица. — Ну, теперь уже слишком поздно, — недовольно бормочет Джисон, пиная камень носком кроссовка и наблюдая за тем, как он приземляется в лужу на тротуаре. Искажённое отражение вывески клуба рябит на поверхности, отражаясь от неё электрически-синим цветом. — Ты мне весь стояк убил — не думал, конечно, что когда-то тебе такое ска… эй… почему ты улыбаешься? Минхо, тихо посмеиваясь, берёт его под руку. — Идём, милый. Уложим тебя в кроватку. Джисон, сидя на заднем сидении такси, наблюдает за ночными огнями города, проносящимися за окном. Где-то на середине пути Минхо закидывает руку на спинку, и Джисон молча пододвигается ближе. Он роняет голову Минхо на плечо и позволяет тому водить костяшками по своей щеке, пока веки не тяжелеют ото сна. Джисон просыпается в своей кровати. Ранний утренний свет впитывается в белоснежные простыни, окрашивая их в золотистый, а затем в мутно-голубой. Рядом лежит Минхо — уткнувшись носом в подушку и обеими руками обнимая ладонь Джисона, прижатую к своей груди. Джисон перекатывается на бок, чтобы взглянуть на него — осторожно, стараясь не потревожить, — но Минхо вдруг распахивает глаза, будто и вовсе не спал. Он медленно переплетает с Джисоном пальцы и подносит их ладони к губам, невесомо целуя чужие костяшки. Откинувшись обратно на подушку, Джисон сжимает его ладонь в своей и позволяет себе вновь провалиться в сон. Когда он просыпается в следующий раз, на улице уже светло. На часах восемь утра — слишком рано для субботнего пробуждения. Минхо нигде не видно, так что Джисон решает, что он снова ушёл. Он не хочет об этом думать — хотя бы не сейчас. Джисон старается заснуть снова, но попытки заставить тело лежать без движения вскоре выводят его из себя — поэтому он сбрасывает с себя одеяло и лениво выползает из кровати. К тому времени, когда он добредает до ванной и встаёт под душ, голова начинает раскалываться. В глазах чешется и пересыхает, но напряжённые мышцы расслабляются под горячими струями, и тугой узел в животе понемногу рассасывается. Вода успокаивает Джисона достаточно, чтобы он смог наконец уделить внимание своему утреннему стояку, который до последнего игнорировал. Он почти нехотя тянется за смазкой, припрятанной между бутылочками шампуня и кондиционера — у него есть время и большой запас горячей воды, так что, собственно, почему бы и нет. Джисон добавляет третий палец, уже на полпути к тому, чтобы излиться на зелёную плитку, когда по ту сторону стеклянной перегородки вдруг возникает тёмная фигура. Он едва успевает вытащить из себя пальцы, прежде чем дверка душа распахивается — сердце от испуга едва не вываливается прямо из задницы. Джисон издаёт душераздирающий вопль, которым наверняка гордился бы Хичкок, хватает первый попавшийся под руку предмет и бросает им в злоумышленника. Этим предметом отказывается бутылочка смазки — потому что всё существование Джисона это одна сплошная грёбаная шутка. — Господи, Джисон-а, успокойся, — говорит Минхо, закрывая за собой дверку. — Соседи вызовут полицию. Или экзорциста. — Что, блять, с тобой не так? — хрипит Джисон на грани писка, ударяя кулаком по стене. К счастью, его член обмяк, как сдувшийся шарик, — иначе это было бы унизительно вдвойне. — Убить меня вздумал? — Убить тебя? — Минхо опускает взгляд на смазку, лениво перекатывающуюся с бока на бок у него под ногами. — С твоими выдающимися навыками самообороны? Чувствуя, как горят щёки, Джисон делает глубокий вдох и пытается успокоить бешеное сердцебиение, а затем вскидывает взгляд на Минхо и рассматривает его в деталях. Минхо одет в боксеры и свитер — свитер Джисона, кстати, — который, потяжелев от воды, виснет на его широких плечах. Он похож на промокшего кота, длинные волосы беспорядочно липнут к лицу, но он всё ещё великолепен. Конечно же, с возмущением думает Джисон. Взгляд Минхо падает на метку Джисона, а затем он поднимает глаза, моргая длинными, слипшимися от влаги ресницами. Горячий пар продолжает заполнять ванную; вода глухо бьётся о плитку, пока они стоят и молча смотрят друг на друга. — Ты остался, — наконец подаёт голос Джисон. Это не вопрос, но Минхо всё же кивает. — Почему? Минхо вдруг опускается на пол и подтягивает колени к груди, не отрывая от него покрасневших глаз. — Расскажешь мне кое о чём, милый? — говорит он, будто не услышал слова Джисона. — Эм, — Джисон присаживается на колени перед ним. — О чём? — Кто из нас до сих пор нездорово и безнадёжно влюблён? Слова эхом отскакивают от стен. Джисон запрокидывает голову назад, тяжело вздыхая. Струи воды пронзают спину крошечными иглами. Минхо нерешительно укладывает руку ему на грудь, выжидающе глядя. Что-то плещется в его глазах — что-то яркое и безрассудное, похожее на робкую надежду. — А что, хотел на это вздрочнуть? — спрашивает Джисон приторно-сахарным тоном, но в словах слышится яд. — Я, хён. Я влюблён в тебя — всегда был и, наверное, всегда буду. Знаешь, что? — он склоняется вперёд, почти задевая губы Минхо своими. — У меня уже даже не осталось гордости. У меня ничего не осталось, мудака ты кусок. Минхо издаёт тихий, поверженный звук, затягивая Джисона в объятия. Почувствовав такой знакомый парфюм — тонкий аромат табака и мёда — Джисон едва сдерживает рвущийся наружу всхлип. Он хватается за Минхо, как за спасательный круг, и тот мягко успокаивает его, прижимаясь губами ко лбу. — Я знаю, — голос надламывается, — Знаю, что я не твой соулмейт. Но нахер судьбу, нахер эти чёртовы метки, — он поднимает взгляд на Минхо, который, кажется, совсем перестал дышать. — Ты можешь любить меня, несмотря ни на что? Просто любить. — Джисони, — шепчет Минхо, едва слышно из-за шипения воды. Он накрывает щёки Джисона дрожащими ладонями — дрожащими настолько, что Джисону приходится схватить его за запястья, чтобы успокоить. — Ты ошибаешься. — Насчёт? — Желание, которое ты загадал на Чеджу… оно сбылось, — Минхо осекается и тяжело сглатывает, бродя по лицу Джисона напуганным умоляющим взглядом. — Прости, что заставил тебя в этом сомневаться, — он прижимает большие пальцы к уголкам губ Джисона, судорожно вздыхая, — Я тоже всегда буду выбирать тебя. Джисону кажется, что проходит целая вечность, пока он смотрит на Минхо и безуспешно пытается выдавить из себя хоть какой-то звук, — но на деле это, вероятно, занимает всего пару секунд. Он отдалённо слышит знакомое жужжание флуоресцентной лампы, перекрывающее шум включенной воды. Все ощущения, кажется, вмиг обостряются — кристально чистый звук отдаётся в ушах, а в глаза бьёт яркий, ослепляющий свет. Пульс беснуется в висках, будто пуля, безустанно рикошетящая о стенки черепа. Он не понимает, кто тянется первым, но вот они набрасываются друг на друга — бродя по телам нетерпеливыми руками и жадно вгрызаясь друг другу в губы. Минхо вжимает Джисона в стеклянную дверцу; как только их языки соприкасаются, в груди вспыхивают искры, и Джисон, не сдержавшись, стонет в поцелуй. Он обхватывает ногой бедро Минхо и запускает пальцы в его влажные волосы, слегка оттягивая. Кто-то из них смеётся — но вместе с этим Джисон чувствует на губах привкус солёных слёз, до конца не понимая, кому они принадлежат. Оба неуклюже тянут за кромку вымокшего свитера Минхо. — Блять, сними его уже, — выдыхает Джисон ему в губы, — Я хочу... Минхо наконец удаётся стянуть с себя свитер, и они оказываются кожа к коже — скользя пальцами по влажным спинам друг друга, спускаясь к бёдрам и поднимаясь к груди. Они ловят друг друга на полпути, будто складываясь в пазл — верхняя губа Джисона идеально обхватывает мягкий изгиб нижней губы Минхо, пока его ладонь гладит мягкую кожу на татуированном боку. Минхо тихо мычит в поцелуй, крепко сжимая его ягодицу и проскальзывая пальцами ко входу — невесомо поглаживая, будто спрашивает разрешения. Джисон тут же выгибается навстречу, шепча тихое «пожалуйста», и два пальца проникают внутрь так внезапно, что у него из лёгких выбивает воздух. — Ты… — Минхо усмехается, роняя голову на плечо Джисона. — Так вот, чем ты тут занимался, пока меня не было? — приглушённо бормочет он. — Да, — Джисон воздушно смеётся в ответ и тут же подаётся назад, чтобы пропустить пальцы Минхо глубже. — Я думал о тебе. — Чёрт, — Минхо крепче сжимает его талию свободной рукой, сгибая пальцы внутри, и Джисон стонет прямо ему в ухо. — Вспоминал о том, как хорошо ты обо мне заботился, — подначивает Джисон, тихо выдыхая, когда Минхо вынимает из него два пальца и возвращает уже три. Он ощущает чужую твёрдость на влажном бедре и напрягает мышцы, чтобы усилить трение. — Покажи мне, кому я принадлежу, — шепчет Джисон, задевая губами мочку чужого уха. Минхо поднимает голову, устремляя на него взгляд тёмных, полуприкрытых глаз; сердце Джисона будто сжимают в кулаке. — Я, блять, от тебя живого места не оставлю, — шепчет Минхо, медленно и чётко, скользя пальцами по смазке между его ног. — Уж постарайся, — отвечает Джисон с дерзкой ухмылкой, несмотря на охрипший голос и ослабшие колени. Минхо, кажется, какое-то время раздумывает над тем, чтобы стереть эту ухмылку с его лица, и решает, что у него нет никаких причин себе в этом отказывать. Джисон тут же сдаётся, углубляя поцелуй — не нежный и совсем не сладкий, но, наверное, лучший в его жизни. Минхо опускается на колени — грациозный, ослепительно красивый и непоколебимый, как природная стихия, — и смотрит на Джисона сквозь клубящийся пар. — Хён, — шепчет Джисон, гладя его по щеке. Минхо слегка поворачивает голову, потираясь носом о его ладонь, но тут же отстраняется. — Развернись и расставь ноги, — приказывает он, мягко похлопывая Джисона по внутренней стороне бедра. В голове случается короткое замыкание, и Джисон может лишь глупо моргать в ответ. Минхо выжидающе вскидывает бровь. — Чёрт, ладно, — Джисон отворачивается от него, опираясь ладонями о запотевшую стеклянную перегородку и широко расставляя ноги. Колени дрожат — дрожит всё тело — и когда Минхо укладывает ладони на его бёдра, медленно поглаживая их вверх-вниз, Джисон, слабо всхлипнув, вжимается лбом в запотевшее стекло. Минхо осыпает поцелуями ямочки у основания его позвоночника, спускается по изгибам ягодиц, и Джисон неосознанно тянется назад, навстречу его губам, безмолвно умоляя о большем. — Держи себя раскрытым, — говорит Минхо, и Джисон ощущает чужую улыбку на своей коже, когда тут же подчиняется. Он чувствует себя грязным и уязвимым — в лучшем смысле этого слова. Пульс колотится в ушах, и Джисон прогибается сильнее, вцепляясь пальцами в собственные ягодицы. От первого же прикосновения чужого языка перед глазами начинают плясать звёзды. — Пожалуйста, — снова выдыхает он. Минхо плотно прижимается всей поверхностью языка к его входу, поднимаясь вверх длинной влажной полосой, и Джисон неосознанно дёргает бёдрами вперёд, проезжаясь членом по прохладному стеклу. Он продолжает что-то бессвязно лепетать, просить и материться на Минхо, который, ухмыляясь, неторопливо кружит языком вокруг колечка мышц и довольно мычит, будто отчаяние Джисона его забавляет. Но затем Минхо сжимает пальцами его бёдра, проталкивая язык внутрь, и Джисон валится на перегородку с поражённым вздохом. Он, блять, готов взорваться от того, как внутри всё горит, — от того, как его трясёт. Перед глазами плывёт, и весь мир вокруг будто сужается до одних лишь прикосновений Минхо. — Боже, — Джисон чувствует, как на коже выступает пот. Всё тело пробивает крупной дрожью, и он почти теряет равновесие. — Боже, блять. Минхо шлёпает его по ягодице, оставляя после своей ладони приятное жжение, и Джисон тихо вскрикивает. — Не ёрзай, — ворчит Минхо, снова проскальзывая в него языком, неряшливо и мокро. Джисон подаётся назад, думая о том, что обязательно постыдился бы стонов, слетающих с его губ, если бы ему не сорвало крышу настолько. Головка члена раз за разом проезжается по стеклу, и с уголка глаза срывается слеза, когда он сбивчиво шепчет: — Я скоро. Хён, ты скоро меня… Язык и руки Минхо тут же исчезают. Джисону не стыдно признать, что он скулит во весь голос. — Минхо, — торопит он, рассеянно потираясь о перегородку. — Войди уже, пожалуйста. — Презерватив- — Забудь, — выдавливает Джисон сквозь зубы. — Ты сказал, что ты не… и я тоже, так что… Минхо поднимается на ноги, и Джисон видит, как тот встряхивает головой, будто пытаясь прийти в себя. — Да, — выдыхает он, — Да, хорошо. — Хочу почувствовать тебя так же, как раньше, — шепчет Джисон, выгибая спину. — Хочу закапать своей спермой всю эту чёртову квартиру. Минхо рвано усмехается. — Извращенец, — с тихим восторгом шепчет он. Он берёт Джисона за подбородок и разворачивает к себе, мягко целуя. Джисон запрокидывает голову назад — мышцы на шее напрягаются, но он потерпит, — и посасывает чужой язык с тихим стоном, абсолютно не заботясь о том, где он только что побывал. Игнорируя тихие всхлипы Джисона, призывающие поторопиться, Минхо выливает ещё одну порцию смазки между его ягодиц и вдавливает её пальцами внутрь. Он вдруг замирает, затихая на пару секунд, — а затем целует татуировку на плече Джисона. — А это что такое? — бормочет он. Джисон чувствует, как желудок ухает вниз. Он хватает Минхо за руку и притягивает его ближе — впечатывая грудью в свою спину и надеясь, что тот не успел как следует всё разглядеть. Об этом как-нибудь потом, решает он. — Хён, не тормози, — жалуется Джисон, и Минхо наконец сдаётся. Он подхватывает Джисона под бедро, приподнимая его ногу, и проскальзывает в него одним плавным толчком. Джисон выдыхает, раскрыв рот в немом стоне и скользя ослабшими пальцами вниз по стеклу. Он будто дышит этим сладким тянущим чувством, давлением члена Минхо, разрывающим его пополам, тёплым дыханием на своей коже. Он так по всему этому скучал. — Так хорошо? — шепчет Минхо, утыкаясь носом в его щёку, и Джисон может лишь молча кивнуть. Минхо так глубоко внутри него... Джисон клянётся, что чувствует его у себя в животе. Крепкие танцорские бёдра удерживают устойчивый, непоколебимый ритм, и Джисон вскрикивает от затяжных грубых толчков, рефлекторно сжимаясь вокруг его длины. Ему так хорошо, что он вот-вот заплачет. — Вот так, милый, — мягко шепчет Минхо ему в шею, вжимаясь всё сильнее. Джисон податливо размякает в его руках, позволяя двигать собой как угодно и беззвучно выдыхая с каждым взмахом чужих бёдер. Минхо довольно мычит, целуя его за ухом. — Вот так, только для меня. — Только для тебя, — повторяет Джисон, будто даёт обещание. Он находит свободной рукой ладонь Минхо, лежащую на его животе, и сжимает её, пропуская чужие пальцы между своих. Звуки шлепков кожи о кожу эхом отражаются от кафельных стен — оглушительно громкие на фоне льющейся из душа воды. — Я близко, — дыхание сбивается окончательно. — Уже совсем близко, чёрт. Минхо отпускает его бедро, оборачивая пальцы вокруг изнывающего без внимания члена. Джисон запрокидывает голову ему на плечо и склоняет её чуть вбок, будучи уверенным, что Минхо точно знает, чего он хочет — конечно же, он знает. — Вот он, ярый фанат Сумерек, — фыркает Минхо. Джисон мстительно сжимает его внутри себя, вслепую протягивая руку и хватаясь за отросшие волосы. Минхо, резко выдохнув, вжимается носом в его шею и вонзает зубы в нежную кожу, параллельно надавливая большим пальцем на уретру; Джисон стонет так громко, что Сынмин и Чонин, живущие сверху, наверняка ещё год будут ему это припоминать. Джисон резко выгибает спину и напрягается всем телом, кончая горячими пульсациями Минхо на пальцы — его прошибает настолько сильным оргазмом, что он почти отключается. Минхо прижимает его к своей груди и впивается в шею ещё сильнее, удерживая Джисона на месте и изливаясь глубоко в него с тихим низким стоном. К тому времени, когда кто-то из них находит в себе силы пошевелиться, вода становится холодной. Минхо выключает душ, помогает Джисону отлипнуть от перегородки и разворачивает его к себе, вновь притягивая в объятия. Он нежно целует его в щёку и гладит по волосам — будто это не он только что затрахал Джисона до полусмерти. — Нихуя себе, — красноречиво изрекает Джисон, моргая в потолок. Плечи Минхо сотрясаются от смеха, когда он целует след от укуса на шее Джисона, чтобы хоть немного перекрыть болезненные ощущения. — Ауч, — Джисон тычет в отметину пальцем. — Да ты зверь. — Сам напросился, — довольно улыбается Минхо. — Тебе идёт. Джисон смеется в ответ. Тепло, разливающееся в груди, растапливает уже было поселившейся в ней лёд — будто солнечные лучи наконец добрались до его уставшего сердца. — А ты у нас собственник? — Да, — невозмутимо признаётся Минхо, пожимая плечами. Но что-то вдруг привлекает его внимание, и его брови едва заметно хмурятся. — Это… созвездие Скорпиона? — неверяще спрашивает он, застывая пальцами над татуировкой Джисона, будто боится её коснуться. — О… — Джисон утыкается лбом в висок Минхо и кивает. — Да, оно самое. — И в нём кот, — шепчет Минхо. Он звучит так, будто счастлив — беззаботно и беззастенчиво счастлив. — Он там живёт, — Джисон, изогнув губы в улыбке, прижимается губами к груди Минхо — прямо над сердцем — и будто чувствует, как оно бьётся под тонкой кожей. — Я же говорил, что ты дурак, хён, — говорит он. — Я всегда был только твоим. Минхо подбрасывает рюкзак на плече и выходит из здания аэропорта, волоча за собой тяжеленный чемодан. Какая-то женщина врезается в него и скомканно извиняется, тут же бросаясь дальше по своим делам. Это мрачное декабрьское утро встречает Минхо запахом дождя. Металлически-серое небо покрыто тёмными нагромождёнными тучами. Сеул вокруг него просыпается, пульсируя знакомым, приятным сердцебиением. Минхо полюбил Токио — но здесь его дом, и он по нему скучал. Поставив рюкзак на чемодан, он достаёт телефон и прикусывает губу в раздумьях. Половина восьмого утра... рановато, чтобы звонить Джисону, но он больше не может ждать. Прошло слишком много времени — три бесконечных, мучительных месяца. Проходит ровно четыре гудка, прежде чем Минхо слышит хриплое «да?» — Джисони, — говорит он, улыбаясь так широко, что люди наверняка обходили бы его стороной, если бы его лицо не было скрыто под маской. На другом конце слышится тихое копошение, и Минхо представляет Джисона, сидящего на их кровати — растерянного ото сна и с гнездом на голове. — Хён, — бормочет он с нотками беспокойства. — Всё в порядке? — Всё отлично, — говорит Минхо, подходя к такси и ожидая, пока водитель откроет багажник. — А что тогда? — на другом конце провода что-то шуршит. — Где ты в такую рань? — В аэропорту. Я только что приземлился. — В аэропорту? — сонно пищит в трубку Джисон, — Ты же должен был прилететь на следующей неделе! Феликс вообще-то планирует устроить вечеринку в честь твоего возвращения! Он звучит так возмущённо, что Минхо не может не рассмеяться. — Что ж, допустим, я не мог больше ждать, — говорит он, прижимая телефон к плечу, пока убирает чемодан в багажник. — А, вот как? — тянет Джисон, — Настолько скучал по мне? — Пф. Как тебя там, говоришь, зовут? Смех Джисона раздаётся прямо ему в ухо — низкий и тёплый. — Давай скорее домой, детка, — говорит тот, бесцеремонно бросая трубку. Минхо едва успевает забраться на заднее сидение, как телефон вибрирует от нового сообщения. Джисон прислал ему свою задницу. Это не какой-то там художественный кадр — кажется, он просто засунул телефон под одеяло и сделал фото, даже не глядя. Минхо усмехается, качая головой. Он настолько влюблён, что это чувство, кажется, физически занимает всё пространство грудной клетки. Теперь оно дарит ему лишь счастье и тепло. Он больше не задумывается ни о соулмейтах, ни о метках. Если где-то и есть его родственная душа, которую он однажды встретит, Минхо с радостью будет готов предложить ей свою дружбу. Ну, или нет. Ему, честно говоря, уже всё равно. Минхо улыбается, гладя пальцами маленькое созвездие Девы, расположившееся среди остальных татуировок на внутренней стороне его предплечья. Где-то над его рёбрами — в том же самом месте, где находится метка Джисона — набито имя Чанбина. — Смотри, у нас теперь парная, — сказал Минхо с самодовольной ухмылкой, когда сделал тату, и Джисон тогда чуть не помер — ему даже пришлось присесть, чтобы не покалечить себя в приступе дикого хохота. — Девушка Чанбина тебя уроет, — хрипел он, давясь слезами от смеха. Чанбин тоже плакал, но его слёзы были абсолютно искренними — такой уж он крепкий орешек с зефирной сердцевиной. Он сгрёб Минхо и Джисона в удушающие объятия и отказывался отпускать их, игнорируя все жалобы до тех пор, пока Минхо не упомянул, что у него в ботинке припрятан карманный нож. — не начинай без меня, — пишет он Джисону. — поздно — убери от себя руки, я уже близко — я тоже, — отвечает Джисон. Вот же ушлёпок. Когда Минхо выкатывает чемодан из лифта, Джисон уже ждёт его у двери в одних лишь расстёгнутых джинсах, болтающихся на бёдрах. Он стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, засунув большие пальцы в петли на поясе и выставив напоказ накачанные руки в тандеме с крошечной талией. Это напоминает сцену из какой-то кринжовой романтической новеллы, и Минхо хочется рассмеяться, — потому что он знает, что Джисон ведёт себя так намеренно, — но это не мешает сердцу сделать в груди двойное сальто при одном его виде. Джисон приветствует его ленивой, многозначительной улыбкой. Волосы, недавно окрашенные в иссиня-чёрный, спадают на милое кругловатое лицо, а на мягкой щеке виднеется едва заметная складка от подушки. На правой руке, в тусклом свете коридора, поблёскивает серебряное кольцо, которое Минхо вновь надел ему на палец шесть месяцев назад. — Хён? — улыбается Джисон. Минхо отпускает ручку чемодана, позволяя ему упасть на пол. — М-м? Джисон, глядя на него сияющими от радости глазами, раскрывает руки навстречу. Минхо не уверен, было ли им суждено найти друг друга. Не уверен, может ли выбор в действительности изменить судьбу. Но в чём он уверен точно — так в это в том, что нашёл своё. Вот оно, стоит прямо перед ним. Улыбнувшись, Минхо делает шаг вперёд, — в объятия Джисона — и больше никогда не собирается его отпускать.