El trato de nuestros demonios - Juegos de herederos(Сделка наших демонов - Игры наследников)

Мерцающий экран ноутбука освещал лицо Эшлин, выхватывая из темноты резкие скулы, тени под глазами, тонкую линию сжатых губ. Пальцы замерли над клавиатурой, не двигаясь уже несколько минут. Ева лежала рядом, её дыхание было ровным, почти сонным. Тёплая ладонь скользила по руке Эшлин лениво, без цели — просто чтобы чувствовать её рядом. — Эш… — голос Евы был тихим, размытым сном. — Уже поздно. Эшлин не ответила. Глаза её были прикованы к экрану. Кадр дрожал — съёмка с камеры наблюдения парковки кафе. Сначала там не было ничего примечательного: люди приезжали и уезжали, а кто-то просто стоял компаниями, попивая кофе. Эшлин понадобилось время, чтобы заметить все на первый взгляд непримечательные детали. В кадре было видно, как она, Ева и Том заходили в кафе, и уже через пару минут на парковке появился мужчина на мотоцикле. На уже знакомом мотоцикле. Конечно же, его лицо не было видно из-за шлема. Незнакомец не спешил подходить к их машине. Он долго стоял на месте, оглядываясь и осматриваясь, скорее всего желая, чтобы вокруг было как можно меньше людей. И вот, когда он дождался подходящего момента, мужчина взял что-то в руку и подошел к их машине. Он делал это медленно, будто бы и вовсе не собирался подходить, но тут резко присел вниз, возле выхлопной трубы, засовывая туда взрывное устройство. Всё произошло в считанные минуты, никто и не заметил. Эшлин резко нажала паузу, застыв перед экраном. Её пальцы сжали край ноутбука так, что костяшки побелели. — «Этот мотоциклист…» Его движения, даже то, как он оглядывался — всё это было знакомо. А главное — его байк. Того самого гонщика, который пытался выбить её с трассы. Он не просто участвовал в гонках. Он следил за ней. Этот гонщик… Он работает на «Объединение». Она видела его раньше — в том же шлеме, с той же манерой держаться. Теперь он подложил им бомбу. Совпадение? Нет, это поручение. Эшлин медленно выдохнула, чувствуя, как холодная ярость заполняет её. Она закрыла ноутбук, погрузив комнату в темноту, но образ этого человека горел у неё перед глазами, как раскалённое клеймо. — Хавьер, — прошептала она в темноту. Его предложение внезапно обрело новый смысл. Тогда она отказалась. А теперь у Эшлин не было выбора. Она осторожно приподнялась, стараясь не тревожить Еву. Та всё ещё спала, её дыхание ровное, пальцы слегка сжали простыню там, где только что лежала рука Эшлин. На секунду Эшлин задержала взгляд на её лице — спокойном, безмятежном. Она тихо вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно, но Эшлин не включила свет. Пальцы сами набрали номер без колебаний. — Хавьер, — голос её был низким, чётким. — Я передумала. На том конце провода короткая пауза, затем — довольная усмешка. — Наконец-то. Когда? — Эшлин была готова поспорить, что сейчас он улыбался во все зубы. — Завтра. Но мне нужен один конкретный гонщик. Тот, что соревновался со мной в прошлый раз. Гарантируешь, что он будет? — Случайно не тот, кто так настойчиво пытался столкнуть тебя с трассы? Их было несколько, но один запомнился больше всех. — Он самый, — ответила Хантер. Голос Хавьера внезапно стал жестче: — Ты знаешь, что этот ублюдок следит не только за тобой? Он уже пару раз появлялся у моего клуба. Интересовался, кто с тобой общается. Думаю, Стефано проверяет, насколько мы «дружны». Эшлин стиснула зубы. Значит, Хавьеру это тоже не нравится. Хорошо. Теперь у них общая цель. — Тогда почему бы просто не взять его в клубе после гонки? — спросила она. — В моём клубе — мои правила, — резко ответил Хавьер. — Этот тип никогда не заходит внутрь — приезжает, гоняет и исчезает. Да и если устроишь тут стрельбу или похищение, клиенты разбегутся, а полиция начнёт задавать вопросы. Нет уж, девочка, делай это на трассе. — На трассе… — протянула Эшлин, обдумывая варианты. — Приходи завтра днём, — продолжил Хавьер, и девушка даже удивилась, что в его голосе не было обычного сарказма. — Мы что-нибудь придумаем. Буду ждать. Она положила трубку, глядя в тёмное окно. Завтра она снова окажется на трассе. И на этот раз она не просто выиграет гонку. Она найдёт того, кто поставил бомбу под их машину, и заставит его рассказать всё. Даже если придётся разобрать его по частям. Эшлин осторожно толкнула дверь плечом, и та закрылась с едва слышным щелчком. В комнате царил полумрак — только бледные полосы лунного света пробивались сквозь щели между тяжелыми шторами, ложась на кровать серебристыми полосами. Ева лежала на боку, укрывшись до подбородка, но одеяло сползло, обнажив её плечо и часть спины, задрав футболку. Дыхание её было ровным, почти неслышным, только едва заметное движение груди выдавало, что она не просто притворяется. А потом — лёгкий вздох, едва уловимое изменение ритма. — Кому звонила? Голос Евы был низким, тёплым от сна, слова слегка заплетались, как будто она всё ещё наполовину в грёзах. — Утром расскажу, — прошептала она, кончиками пальцев касаясь внутренней стороны запястья Евы. Кожа там была мягкой, почти горячей после сна. Ева не настаивала. Вместо этого её пальцы сомкнулись вокруг запястья Эшлин, слабо потянув её к себе. — Холодная, — пробормотала она, но не отстранилась. Наоборот — прижала ладонь Эшлин к своей щеке, задерживая там на секунду, чтобы согреть. Потом провела ею по шее, к плечу, будто проверяя, насквозь ли она промёрзла. Эшлин позволила ей это. Она легла рядом, и тело Евы тут же потянулось к ней — голова нашла привычное место в изгибе плеча, рука обвилась вокруг талии. Даже сквозь ткань пижамы Эшлин чувствовала её тепло. Это было так знакомо, так… правильно, что на мгновение она забыла, зачем вообще уходила. — Ты дрожишь, — заметила Ева, её голос был уже на грани сна, но пальцы всё равно начали медленно двигаться вверх по руке Эшлин, от локтя к плечу, лёгкие, едва ощутимые прикосновения, будто разгоняющие холод. — Это пройдёт, — ответила Эшлин и, наконец, обняла её, притягивая ближе. Ева издала тихое, сонное «м-м» и прижалась лицом к её шее. Дыхание её было глубоким, ровным, тёплым на коже. — Всё хорошо, — прошептала Эшлин, больше для себя, чем для неё. Она закрыла глаза, вдыхая её запах. Это было опасно — позволять себе такие моменты. Но сейчас, всего на одну ночь, Эш решила забыть обо всём. Пальцы Евы скользнули по её спине, медленно, едва касаясь, будто рисуя невидимые линии. То ли успокаивая, то ли просто потому, что даже во сне её руки искали контакт. Эшлин задержала дыхание, чувствуя, как эти лёгкие прикосновения разгоняют холод внутри. Она не заслуживала этого — такой простой, такой искренней нежности. Но, чёрт возьми, как она хотела просто утонуть в ней, хотя бы на эту ночь. — Спи, — прошептала она, губы коснулись макушки Евы. Та лишь глубже зарылась в её объятия, пальцы сжали ткань её футболки. — Ты тоже, — ответила Ева, слова уже терялись где-то на грани сознания. Эшлин закрыла глаза и действительно через время уснула, хоть и с трудом.

***

Девушка устроилась на балконе в кресле. В руках она держала чашку чая, пар от которого медленно растворялся в теплом утреннем воздухе. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Она прикрыла глаза, вдыхая аромат бергамота, но расслабиться не получалось — мысли возвращались к сегодняшнему дню, к гонке, к тому, что ей предстояло сделать. За спиной послышался шорох — дверь на балкон открылась. Эшлин не обернулась, но уголки её губ дрогнули. — Доброе, — произнесла она, отпивая чай. Ева, всё ещё сонная, с растрёпанными волосами, остановилась в дверном проёме. Она зевнула, потирая глаза, и только потом разглядела Эшлин. — Ты уже… — голос её был хриплым от сна. — Да, — кивнула Эшлин, наконец поворачиваясь к ней. — Чай остынет, если будешь долго собираться. Ева фыркнула, но в её глазах мелькнула тёплая искорка. — Терпела, пока я высплюсь, а теперь торопишь? Эшлин улыбнулась, но не ответила. Вместо этого она протянула Еве вторую чашку, стоявшую на маленьком столике. — Пей. Потом поговорим. Ева взяла чашку, обхватив её обеими руками, будто пытаясь согреться, хоть на улице и без того было душновато, и прислонилась к дверному косяку. Она сделала глоток, закрыла глаза на секунду, наслаждаясь вкусом, а потом медленно открыла их и уставилась на Эшлин. — Что-то случилось? Эшлин отставила свою чашку и вздохнула. — Ты только не волнуйся, но я вчера кое о чём договорилась… — После этих слов обычно и нужно начинать волноваться, — сухо ответила Ева, приподнимая бровь. Эшлин усмехнулась. — Я сегодня участвую в гонке, — выпалила Эшлин, наблюдая, как лицо Евы постепенно теряет сонную расслабленность. Блондинка медленно поставила чашку, её пальцы на мгновение задержались на фарфоре. Зелёные глаза изучали Эшлин — не с осуждением, а с той особой внимательностью, когда Ева собирала пазл из её мыслей. — Это из-за вчерашней записи? — спросила она наконец. — Того гонщика? Эш кивнула. Ева вздохнула, провела рукой по волосам — жест, который Эш видела сотни раз, когда та обдумывала сложное решение. — Ты уверена, что это единственный способ? — в её голосе не было протеста, только лёгкая тревожная нота. Как если бы она уже знала ответ. — Да. — Эшлин не стала смягчать интонацию. Они обе знали — когда её голос звучал так, обсуждение заканчивалось. Ева закусила губу, её взгляд скользнул к окну, где утреннее солнце заливало балкон золотистым светом. Казалось, она взвешивала что-то — не сам план, а то, какую роль в нём займёт. — Хорошо, — сказала она наконец, поворачиваясь к Эшлин. — Но могу ли я хотя бы… — она запнулась, ища нужное слово, — быть рядом? Не просто ждать где-то в стороне. Эшлин почувствовала, как что-то тёплое разливается у неё в груди. Она протянула руку, провела пальцами по запястью Евы. — Я как раз собиралась попросить тебя о подстраховке. Уголки губ Евы дрогнули в подобии улыбки — той, что появлялась, когда она понимала, что Эшлин и правда учитывает её присутствие в своих планах. — Тогда я пойду приведу себя в порядок, — Ева поднялась, но перед тем как уйти, задержала её взгляд. — И, льдинка?.. Постарайся вернуться в одном куске. Эшлин кивнула, наблюдая, как Ева исчезает в комнате. Она снова взяла чашку, но не пила — просто держала её в руках, чувствуя остаточное тепло.

***

Солнце поднялось выше, заливая балкон ярким светом. Эшлин отпила глоток остывшего чая, и горечь бергамота неожиданно показалась ей приятной. Она думала о Еве, о её внезапной покорности. Это было непривычно, но почему-то грело душу. Эшлин привыкла всё решать сама, не посвящая никого в свои планы. Но Ева… Ева видела её насквозь. И принимала. Уже когда Мортем вернулась во второй раз, она сделала это неожиданно, так что Эшли вздрогнула на месте. — Но если хочешь знать моё мнение… — Ева вновь взяла чашку, её движения были плавными, почти небрежными. Утренний свет мягко очерчивал линию её шеи, скользил по обнажённым ключицам, терялся в вырезе чёрного топа. Эшлин задержала взгляд. Тонкие лямки едва сдерживали ткань, обтягивающую грудь, а свободный крой брюк, подчёркнутый широким ремнём, лишь подчёркивал хрупкость её талии. — …ты слишком долго смотришь, — голос Евы вывел её из оцепенения. Эшлин медленно подняла глаза — зелёные, с лёгкой усмешкой, уже ждали её. — Не могу остановиться, — призналась она, не пытаясь оправдываться. Ева сделала глоток чая, её губы слегка изогнулись. — Значит, тебе нравится? — Больше, чем гонки. — Вот это уже серьёзно, — Ева рассмеялась, но в её взгляде промелькнуло что-то тёплое, что заставило Эшлин забыть о предстоящем дне хотя бы на мгновение. — Так о чем ты там? — Эшлин наконец вернула разговор в нужное русло, хотя в глубине души предпочла бы не обсуждать гонки до самого вечера. Но недомолвки с Евой были для неё неприемлемы. — Эта идея с гонками… — Ева поставила чашку, её пальцы слегка сжали край стола. — В прошлый раз тебя еле уговорили. Что изменилось вчера? Эшлин почувствовала, как напряглись её плечи. — Я нашла того, кто подорвал нашу машину. — Она провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость. — Вчера посмотрела записи с камер. Бомбу заложил один из гонщиков. Тот самый, что пытался столкнуть меня с трассы. — И что? — Голос Евы стал резче. — Ты решила дать ему второй шанс закончить начатое? — Милая, я уже не первый и даже не второй раз в подобном. Да, осечки бывают, но не на подобных гонках, там нет для меня противников. — А вот с этого места по подробнее, — нахмурилась блондинка, поворачиваясь всем корпусом к Эшлин. Хантер закусила губу — она ненавидела признаваться в слабостях, но Ева заслуживала правды. — Когда я только приехала в Испанию… — Эшлин отставила чашку, её пальцы непроизвольно сжались. — Мне было… тяжело. Нова пыталась помочь, но я не готова была её слушать. Не доверяла до конца. Она провела рукой по волосам, зачесывая их назад. — Нужно было чем-то отвлекаться. Вот я и нашла подобные развлечения…

*Год назад*

Байк под ней был холодным, металлическим зверем, готовым к прыжку. Эшлин сидела в седле, пальцы в перчатках сжимали руль — не слишком сильно, ровно настолько, чтобы чувствовать контроль. Вокруг толпились гонщики, смеялись, перебрасывались словами, нервно переминались с ноги на ногу. Кто-то пил энергетики, кто-то курил, кто-то просто пялился в телефон, будто пытаясь отвлечься от предстоящего старта. Она не чувствовала ни прохлады металла, ни вибрации двигателя, ни запаха бензина и горячего асфальта. Всё это проходило сквозь неё, как сквозь пустую оболочку. Она думала о Еве. Не хотела. Пыталась не думать. Но мысли возвращались снова и снова, как прилив, который невозможно остановить. Её грудь сжималась, дыхание становилось поверхностным, будто лёгкие отказывались наполняться воздухом. Под рёбрами — тупая, ноющая боль, не от шрама, а от чего-то глубже. От того, что не заживёт. Она вспоминала, как Ева касалась её. Не так, как все остальные — не осторожно, не с опаской, не с расчётом. А просто. Будто Эшлин не была оружием, не была опасностью, не была тем, кого нужно бояться. И это было хуже всего. Потому что теперь этого больше не было. И никогда не будет. Эшлин смотрела на всех скрытым за тонированным стеклом шлема взглядом, и в душе её не шевельнулось ничего. Ни волнения, ни азарта, ни даже привычного адреналинового предвкушения. Только пустота. Глубокая, бездонная, как провал в груди. Она была здесь, но её не было. Тело — да, оно сидело на байке, дышало, двигалось, жило. Но внутри? Пепел. Пепел от ярости, что выжгла всё. Пепел от обиды, которая так и не рассыпалась в прах, а застряла где-то меж рёбер, как осколок. — «Меня нет», — это была её мантра последних месяцев. Шрам на рёбрах ныл тупой, назойливой болью, будто подтверждая её мысли. Тот день. Тот выстрел. Кровь. Глаза Евы, полные вины. — «Ты предала меня.» — но это уже не имело значения, потому что Эшлин предала всех первой. Она сжала руль сильнее. Вокруг смеялись. Кто-то толкнул её байк, проходя мимо — случайно или нарочно, ей было всё равно. Она даже не повернула голову. — «Они не знают меня. А те, кто знал — мертвы… По крайней мере, для меня…» Нова была единственной, кто остался. Которая помогла ей исчезнуть. Которая не задавала лишних вопросов. Которая просто… была там. Но даже Нова не могла заполнить эту пустоту. Двигатель её байка рычал тихо, ровно, будто зная, что его время ещё не пришло. Эшлин закрыла глаза на секунду. Боль. Только боль оставалась чем-то реальным. Физическая — от шрамов, от переломов, от бессонных ночей. Душевная — от воспоминаний, которые она не могла вырвать, как сорняк. Гонки… Они были единственным, что хоть как-то приглушало этот вой внутри. Скорость. Опасность. Мгновения, когда мир сужался до трассы, до рёва мотора, до собственного сердца, бьющегося так сильно, будто оно пыталось вырваться из клетки рёбер. Эшлин закрыла глаза, чувствуя, как воспоминания накатывают, словно волны, одна за другой, смывая всё на своём пути. Любовь. Это слово когда-то казалось ей абстракцией, чем-то далёким и нереальным, как сказка для детей. Она выросла в мире, где чувства были слабостью, а доверие — роскошью, которую нельзя было себе позволить. Но потом появилась Ева. С её зелёными глазами, которые видели сквозь все маски. С её упрямством, которое не давало Эшлин спрятаться. С её нежностью, которая растапливала лёд в груди, капля за каплей. Ева научила её любить. Научила чувствовать. Научила быть живой. А потом растоптала всё это. Она взяла это хрупкое, чудесное чувство — и разбила его. Это сделала она сама. Она, которая позволила страху победить и отвернулась первой. И теперь, стоя среди шумной толпы, Эшлин наконец признала то, что так долго отрицала: предательство Евы сломало её. Не физически. Это нельзя было сравнить с пулей, которая её чуть не убила. Гораздо хуже. Потому что Ева предала её своими действиями, предала её доверие, любовь, веру в то, что Эшлин способна быть лучше. И когда Эшлин не оправдала этих ожиданий, когда сама разрушила всё, что между ними было, — это сломало её куда сильнее, чем любая физическая рана. Потому что теперь она знала: она могла быть счастливой. И сама отказалась от этого. Добровольно. Осознанно. И в этом было самое страшное предательство — предательство самой себя. Но Эшлин знала, что уже это сделала и будет делать, потому что её чувства сжирали её изнутри из-за всего, что случилось, они не могли быть на её стороне, потому она думала о том, о чём, кажется, и не должна. Эшлин не понимала, почему её до сих пор заботит жизнь Евы, чем она сейчас занимается и скучает ли вообще? Этим она себя и предавала. Дул слабый ветер, но он не пробивался сквозь плотную ткань её мотокуртки, не касался кожи, не приносил того лёгкого холода, который мог бы напомнить, что она всё ещё жива. Эшлин сидела неподвижно, будто вросла в железного зверя под собой. Память была коварной штукой — она вытаскивала обрывки прошлого именно тогда, когда это было больнее всего. Зелёные глаза. Тёплые пальцы, вплетающиеся в её волосы. Голос, который звучал так, будто в нём умещалось всё солнце мира. — «Ты не такая, какой себя считаешь,» — когда-то говорила она, искренне в это веря. Эшлин стиснула зубы, понимая, что слова Евы никогда не были правдой. Ева думала, что видит её настоящую. Но нет — она видела только то, во что хотела верить. Видела ту Эшлин, которая могла бы быть, если бы мир не был жестоким, если бы прошлое не тянулось за ней, как тень. Наверное, Ева убедилась в этом и разочаровалась, раз решилась на такой поступок, как измена. И Эшлин не могла её винить. Потому что она и правда оказалась хуже, чем Ева могла предположить. Эшлин думала, что никогда больше не станет причиной чьей-то смерти, не возьмет в руки оружие, но этого не произошло. Она и сама не поняла, как обезумела. — «Но она предала меня первой.» Мысль пронеслась, как искра, но тут же погасла. Шум вокруг стал приглушённым, будто кто-то выкрутил громкость мира. В ушах звенело, в груди ныло, а в голове — бардак. — «Ты скучаешь по ней.» Нет. — «Ты до сих пор любишь её.» Нет. — «Ты хочешь, чтобы она была здесь, чтобы она снова посмотрела на тебя так, будто ты ей и правда была когда-то нужна.» Нет. Но тело помнило. Помнило, как Ева прижималась к ней ночью, будто боялась, что Эшлин исчезнет. Помнило, как её губы шептали что-то нежное между поцелуями. Помнило, как она смеялась — громко, беззаботно, так, что Эшлин, против своей воли, начинала улыбаться в ответ. И одна мысль, которая повторялась снова и снова, как проклятие: — «Она счастлива без тебя.» — «А ты — нет», — эта мысль была болезненнее всего. И самое страшное было то, что Эшлин хотела, чтобы Ева была счастлива. Даже если без неё. Даже если это значило, что она навсегда останется вот здесь — в этой пустоте, в этом одиночестве, в этом аду собственных мыслей. Потому что она заслужила это. И теперь ей оставалось только сидеть на этом байке, сжимать руль до хруста в пальцах и ждать, когда прозвучит старт. Ждать, когда скорость наконец заглушит всё. Хотя бы на время. Мёртвые не должны помнить. Но Эшлин помнила. И это было хуже любой физической боли или пытки.

*Настоящее*

Эшлин отхлебнула чай, чувствуя, как его терпкая горечь смешивается с ещё более горькими воспоминаниями. Она аккуратно поставила фарфоровую чашку на стеклянную поверхность стола, но даже этот осторожный жест прозвучал неожиданно громко в хрупкой утренней тишине. — В общем, тогда я участвовала в гонках регулярно, — продолжила она, намеренно отводя взгляд в сторону, чтобы не видеть, как меняется выражение лица Евы. — Несколько месяцев подряд. Пока… не перестало хватать. — Хватать? — Ева приподняла бровь, её пальцы замерли вокруг собственной чашки. — Адреналина. Я начала искать острых ощущений, — продолжила она, наконец подняв глаза. — Обгоняла на опасных виражах, сокращала дистанцию до сантиметров… Однажды моё зеркало бокового вида разлетелось вдребезги о столб. — Губы её дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Я тогда даже не испугалась. Наоборот. Чувствовала себя… живой. Ева напряглась, её пальцы непроизвольно сжали чашку так сильно, что костяшки побелели. Но она промолчала, давая Эшлин закончить. — В последние разы я уже не просто рисковала, — голос Эшлин стал глуше, — я буквально играла со смертью. Вылетала с трассы, переворачивалась… Однажды очнулась в трёх метрах от горящего мотоцикла. — Она провела рукой по левому боку, где под одеждой скрывался шрам. — После этого решила завязать. Поняла, что следующего раза может не быть. Ева резко подняла глаза, и Эшлин увидела в них то, чего боялась больше всего — немой укор, смешанный с беспокойством. — Но ты же… — Осталась цела? Да. — Она усмехнулась без радости. — Хотя могла и не остаться. После последнего падения решила, что игра не стоит свеч. Наступила пауза. Где-то за балконом пролетела птица, нарушив тишину пронзительным криком. — И что, — наконец нарушила молчание Ева, — этот… мотоциклист с камер — исключение? — Гонки Хавьера — это другой мир, Ева. Там нет правил, нет ограничений. Там… — она замялась, подбирая слова, — там люди получают кайф не от победы, а от того, насколько близко могут подойти к краю. А Змей… — её голос дрогнул, — он перешёл все границы. Он не просто рискует — он заставляет других платить за свои амбиции. Ева откинулась на спинку стула, её лицо стало непроницаемым. — И чего же ты хочешь добиться? — спросила она, тщательно выговаривая каждое слово. — Допустим, ты победишь в гонке, но какая тебе от этого польза? — С чего ты взяла, что я собираюсь побеждать? — ухмыльнулась Эшлин. Она наклонила голову набок, видя, что Ева совсем перестаёт понимать её ход мыслей. — Я запуталась, льдинка. Чего ты хочешь? Зачем тогда идешь? Эшлин медленно выдохнула, её пальцы сжали край стола до побеления костяшек. — Мне нужна информация. Мы сейчас в мёртвой точке, с которой не можем сдвинуться. Ева нахмурилась, в её зелёных глазах мелькнуло понимание, смешанное с тревогой. — Но гонки анонимные. Он не снимет шлем просто так, — голос Евы звучал ровно, но в нём угадывалось внутреннее напряжение. Она мысленно перебирала варианты, пытаясь предугадать ход мыслей Эшлин. — Именно поэтому я не буду побеждать, — ответила Эшлин, и в её спокойном тоне слышалась холодная стальная решимость. — Я подрежу его. Выбью с трассы в нужном месте. Ева замерла, её пальцы непроизвольно сжали подлокотники кресла. — Ты… серьёзно? — Мы всё просчитали. Если сделать это в конце пелетона, последствия будут минимальны. Мы увезём его, — Эшлин слегка наклонилась вперёд, — Хавьер обеспечит «слепую зону» без камер. Натан будет ждать в условленном месте. Мы возьмём этого ублюдка и уйдём до того, как кто-то опомнится. Ева медленно поднялась, её движения были резкими, словно её тело реагировало быстрее, чем сознание. — Ты слышишь себя? — её голос дрогнул, став низким и опасным. Она нависла над Эшлин, зелёные глаза пылали. — Это безумие. Эшлин не моргнула, встречая её взгляд. — Это единственный способ вытащить его из тени. Я не собираюсь умирать, Ева. — Но ты ведь можешь дать ему выиграть, и уже из клуба мы сможем его выкрасть. К чему эти крайности? — развела руками девушка. — Хавьер отказался от этого варианта. Не хочет, чтобы в стенах его клуба такое происходило. — Хорошо, но мы ведь не можем просто так его похитить. Ясно же, что на финиш придем на одного, а то и на два гонщика меньше. — Не совсем. Все, кто слетают с трассы, обычно не едут до финиша. Поэтому у нас не будет с этим проблем. Ева сжала челюсть. Она до последнего не хотела, чтобы всё так происходило, но выхода и правда больше не было. — Хорошо. Но могу ли я еще чем-то помочь? Ты просишь меня просто наблюдать. Я не хочу так… — Я прошу тебя доверять мне. Всё будет нормально. Эшлин достала телефон, проводя пальцем по экрану, увеличивая изображение. — Здесь, на этом повороте, — она ткнула в точку на карте, — мы его подрежем. Натан будет ждать в двухстах метрах за поворотом с медицинской бригадой. Ева нахмурилась, изучая маршрут. — Сомнительная затея — давать медицинской бригаде узнать, что случится. Как мы потом увезем его? — Хавьер обеспечит две машины, — объяснила Эшлин. — Первая — официальная медицинская, она проследует к месту аварии по правилам. Вторая — наш транспорт с Натаном. Машины будут стоять в разных местах, медики не смогут увидеть, что случилось на самом деле. — Но там ведь камеры. Если не медики, то зрители всё увидят. — У Хавьера все камеры в этом секторе будут «неисправны» ровно на семь минут. Ева медленно кивнула, все еще не выглядя полностью убежденной. — А сам гонщик? Если он очнется раньше? — Дозированный наркоз. Его введут через шприц-дротик, когда он будет подниматься после падения. Со стороны это будет выглядеть как травма, — коротко ответила Эшлин. — Достаточно, чтобы довезти до безопасного места. Натан знает, что делать. Она убрала телефон с картой и посмотрела Еве в глаза. — Все продумано. Хавьер не хочет проблем в своем клубе, а нам нужен этот гонщик. Это единственный способ сделать все чисто. Тишина повисла между ними, напряжённая и звенящая. Наконец Ева резко выдохнула, её плечи опустились. — Эш… — она провела свободной рукой по лицу. — Ладно, но я до сих пор не понимаю, почему ведусь на это. — Спасибо, — улыбнулась девушка, протягивая руку девушке. Они обе знали — это была ложь. Но иногда она — единственное, что остаётся. Эшлин ненавидела саму мысль о том, что на хрупкой коже Евы могут появиться новые шрамы. Её собственное тело уже давно стало картой пережитых битв — каждый рубец, каждый шрам рассказывал свою историю. И если бы существовала возможность, она без колебаний приняла бы на себя любую боль, предназначенную Еве — каждый удар, каждую рану, каждый новый след, который мог бы появиться на этой идеальной коже. Лишь бы сохранить её нетронутой. Но себя… Себя она уже не пыталась беречь. Её душа давно перестала быть цельной, расколовшись на осколки, которые невозможно собрать воедино. Как разбитое зеркало, отражающее лишь искажённые обрывки того, кем она была когда-то. Но в этом хаосе оставалось одно ясное, незыблемое правило — она будет щитом для тех, кто ещё оставался ей дорог. Для Евы. Для братьев и сестёр. Для тех немногих, кому она ещё могла доверять. Мир мог обрушиться на них всей своей тяжестью — она встретит этот удар, не дрогнув. Потому что их безопасность стоила любых её шрамов, любых ран, любой боли. Даже если это означало окончательно потерять себя. Главное, чтобы они выжили. Главное — вытащить информацию об «Объединении». Даже если для этого придётся стать тем, кого она когда-то ненавидела.