El trato de nuestros demonios - Juegos de herederos(Сделка наших демонов - Игры наследников)

Эшлин резко затормозила у входа в больницу, оставив машину на стоянке с таким скрипом шин, что охранник у входа нахмурился, но, узнав её, лишь кивнул. Она не обращала внимания на правила парковки — сейчас все мысли были заняты одним. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным, пропитанным запахом мокрого асфальта и свежести. Эшлин шагнула к стеклянным дверям, чувствуя, как сердце бьётся чаще с каждым шагом. Внутри больницы пахло антисептиком и чем-то стерильным, но сегодня этот запах не вызывал привычного отвращения. Ада ждала её у лифтов, облокотившись на стену. Её серо-зелёные глаза, как всегда, светились теплом и облегчением. Увидев Эшлин, она выпрямилась и слабо улыбнулась. — Ты быстро приехала. — Не могла медлить. — Эшлин провела рукой по волосам, смахивая остатки дождя. — Как она? Ада кивнула в сторону коридора, и они пошли вместе. Шаги Эшлин звучали громче, быстрее. — В сознании. Пока слаба, но это нормально в такой ситуации. Если пришла в себя, значит, идёт на поправку. — Значит, точно поправляется, — хмыкнула Эшлин, но в голосе слышалось облегчение. Они свернули за угол, и перед ними вытянулся длинный больничный коридор с рядами дверей. В конце, у окна с видом на город, находилась палата Новы. Эшлин замедлила шаг и сквозь прозрачное стекло увидела её. Нова лежала на кровати, бледная, с уставшими глазами, но живая. Настоящая. Врач что-то записывал в карту, а она слабо кивала, отвечая на его вопросы. Губы её двигались медленно, голос, наверное, был тихим, но она говорила. Эшлин замерла у окна, не решаясь войти. Вдруг это сон? Вдруг она войдёт, а Нова снова окажется без сознания, с трубками и датчиками, как всё это время? Ада осторожно коснулась её плеча. — Не переживай. Сама знаешь, что она не оставит нас просто так. Скоро врач выйдет, и ты сможешь с ней поговорить. Эшлин почувствовала, как в груди что-то тёплое и лёгкое разливается, словно солнечный луч сквозь тучи. Она повернулась к Аде и, не говоря ни слова, слабо улыбнулась. В этом взгляде было всё — и благодарность за звонок, и признательность за заботу об Адене, и даже за эти простые, но такие нужные сейчас слова поддержки. Ада, кажется, поняла. Её глаза чуть сузились в ответной улыбке, и она слегка кивнула, будто говорила: «Не за что». Но тут взгляд Эшлин снова скользнул к стеклу — и замер. Нова смотрела прямо на неё. Сквозь прозрачную перегородку их взгляды встретились, и в серых глазах Новы, обычно таких спокойных и строгих, теперь читалось что-то умиротворённое. Она была слаба, но всё ещё здесь, вместе с Эшлин. И в этом взгляде не было ни боли, ни страха — только тихое облегчение. Улыбка на губах Эшлин стала ещё шире, почти неуместно яркой для её обычно сдержанного лица. Она не махнула рукой, не сделала никакого жеста — просто стояла, глядя на сестру, и этого было достаточно. Нова слабо приподняла бровь — едва заметное движение, но Эшлин узнала этот взгляд сразу. Девушка покачала головой, но в глазах светилось что-то тёплое, почти нежное. Дверь палаты открылась, и врач вышел, прерывая этот безмолвный разговор. — Вы можете зайти, — сказал он, — но ненадолго. Ей нужен отдых. Эшлин провела ладонью по лицу, стирая остатки усталости, и повернулась к Аде. — Иди домой. Я останусь. Ада открыла было рот, чтобы возразить — привычная забота светилась в её глазах, — но, встретив взгляд Эшлин, лишь кивнула. Она знала это выражение: спокойное, почти отстранённое, но с той самой стальной ноткой, которая не оставляла места для споров. — Хорошо, — Ада потянулась к сумке, поправляя ремень на плече. — Позвони, если что. Эшлин коротко кивнула, пальцы уже на ручке двери. Она не сказала «спасибо» — между ними это не было необходимостью. Дверь палаты приоткрылась с тихим скрипом. Внутри было приглушённо: монотонный гул аппаратуры, мерцание экранов, отсчитывающих пульс, лёгкий запах антисептика, смешанный с чем-то нейтрально-больничным. Нова лежала, откинув голову на подушку, глаза полуприкрыты, но когда шаги Эшлин коснулись пола, она повернула лицо к звуку. — Привет, — голос Новы был тихим, хрипловатым от долгого молчания, но в нём угадывалась знакомая интонация. Эшлин замерла, осознавая странное спокойствие, разливающееся по телу от одного только звука голоса сестры. Это было необъяснимо — как может несколько хрипловатых слов снять напряжение, копившееся неделями? Но потом пришло понимание, от которого свело желудок: она ведь действительно не была уверена, что услышит этот голос снова. Тогда память услужливо подкинула обрывки тех ночей, когда она сидела на балконе, боясь даже вспомнить неподвижное лицо Новы, а в голове назойливо звучало данное обещание. Обещание, которое ненавидела всей душой. Как можно было думать о выполнении каких-то договорённостей, когда перед тобой — единственный человек, сумевший стать и опорой, и семьёй? Полтора года. Казалось бы, срок смехотворный. Но за это время Нова успела стать тем редким человеком, который одновременно заменял и родителей, которых у Эшлин никогда не было, и друга, которому можно доверять без оглядки. Она вытащила её из той ямы, куда Эшлин упорно карабкалась годами, считая это единственно возможным путём. И теперь этот голос, этот взгляд, это присутствие — всё стало вдруг таким хрупким, таким ненадёжным. Как долго она смогла бы носить в себе эту потерю, если бы… Нет, даже думать об этом было невыносимо. — Ты чего такая побитая? — нахмурилась Нова, медленно скользя взглядом по фигуре сестры. Её голос, ещё слабый после пробуждения, теперь прозвучал с привычной резковатой ноткой. До этого момента Эшлин действительно не задумывалась о своём виде. Ада, конечно, заметила, но в сложившейся обстановке предпочла не акцентировать внимание. Однако теперь, под пристальным взглядом Новы, всё встало на свои места: Мокрые волосы слиплись на лбу и висках, капли воды стекали за воротник водолазки. Ткань одежды, пропитанная дождём, облепила тело, делая отчётливыми контуры шрамов на предплечье — тех самых, что обычно скрывались под длинными рукавами. На виске краснела свежая ссадина, губа слегка припухла в уголке, где успела запекнуться кровь. Правая рука была туго перетянута бинтом. Эшлин провела языком по разбитой губе, ощущая солоноватый привкус крови, но тут же растянула губы в вызывающей ухмылке, опускаясь в кресло рядом с больничной койкой. — Захватывающая история, — усмехнулась она, нарочито небрежно отводя взгляд к забинтованной руке. Большой палец медленно провёл по перевязочному материалу, и под ним отозвалась тупая, ноющая боль. — Потом расскажу. Когда тебе станет лучше. Её голос звучал лёгким, почти игривым, но пальцы непроизвольно сжали подлокотник кресла, когда боль отозвалась по всей руке. — Как ты? — голос Эшлин внезапно потускнел, словно погас. Брови сдвинулись, образуя между ними тонкую складку. Видеть Нову такой — бледной, ослабленной — было неестественно, словно нарушение какого-то негласного закона мироздания. В голове проносились обрывочные мысли, острые, как осколки: А если бы я тогда осталась? Если бы не ушла, хлопнув дверью? Она сжала кулаки, чувствуя, как под ногтями впиваются в ладони. Ведь и сама была не лучше. Скрыла от Новы встречу с Кираном, а та в ответ — новость об Эмилии. Глупые, детские обиды, которые теперь казались такими нелепыми. — Я… — Эшлин закусила губу, ощущая горький привкус вины. — Я ошиблась тогда. Снова. Последние слова прозвучали почти шёпотом, но в тишине палаты они отозвались гулко. Нова медленно повернула голову, и в её усталом взгляде вдруг мелькнуло что-то знакомое — то самое, что всегда появлялось, когда она понимала Эшлин лучше, чем та сама себя. — Мы обе, — просто сказала Нова, и в этих двух словах было больше прощения, чем в любых долгих объяснениях. Эшлин резко выдохнула, словно сбросив с плеч невидимый груз. Возможно, это и был тот самый момент, когда стоило наконец повзрослеть. А Нова замолчала, её дыхание стало чуть глубже. — Ты всегда винишь себя за всё, — продолжила она тише. — Но в этот раз… в этот раз ты сделала всё правильно. Эшлин замерла. В груди что-то сжалось — не боль, а что-то другое. Что-то, от чего вдруг стало трудно дышать. — Я… — её голос дрогнул, и она сжала челюсти от неспособности выразить то, что действительно чувствовала. Хотелось произнести что-то, опровергающее слова Новы, но она опустила глаза. Оперлась локтями на колени, сгорбившись. Зрелище это было отчаянным и усталым. Но затем — лёгкое прикосновение. Нова протянула руку, её пальцы, ещё слабые от долгого бездействия, осторожно накрыли сжатые кулаки Эшлин. — Я безумно рада, что ты тогда ушла, — губы Новы дрогнули в подобии улыбки. — Если бы ты осталась… если бы пошла с нами… — она сделала паузу, веки прикрылись на мгновение, будто за этим простым движением скрывалась целая буря мыслей. — Кто знает, что могло бы случиться? Может, сейчас здесь не было бы ни тебя, ни меня, ни Адена. Ты спасла нас, Эш. Рисковала собой, когда могла просто исчезнуть. Разве это ошибка? Монитор за спиной участил писк, выдавая её волнение. Нова глубоко вдохнула, пытаясь успокоить дыхание. — Все эти обстоятельства… Они просто проверяли нас. Но выводы ведь мы делаем сами. Ты и я. Вдвоём. Нова замолчала, её пальцы слегка сжали ладонь сестры. Глаза будто пробивали взглядом стены больничной палаты, возвращаясь в тот проклятый ангар. — Когда пуля попала… — её голос стал тише, хрипловатым. — Я подумала — всё. Конец. — Пальцы Новы непроизвольно сжались на простыне, образуя складки. — Такая глупая, банальная смерть. Посреди хаоса, в грязи, без… без всего. Она резко вдохнула, будто до сих пор чувствовала тот момент. — А потом… потом ты ворвалась, как ураган. И знаешь что? — Нова повернула голову, и в её глазах вспыхнуло что-то острое, почти злое. — Я разозлилась. Потому что он мог выстрелить и в тебя. И мы бы лежали там вместе. Две сестры. Два трупа. Эшлин не ответила сразу. В её глазах, обычно таких холодных и пустых, стояла влага, отражающая тусклый больничный свет. Когда она заговорила, голос звучал хрипло, будто пропущенный через тернии: — Я бы ни о чём не жалела. Просто. Твёрдо. Без пафоса. Нова замерла, изучая её лицо. Она видела — это не было бравадой. Эшлин действительно так думала. И в этом была вся её трагедия. — Ты… — Нова начала, но слова застряли в горле. Она видела, как дрожат пальцы Эшлин, сжимающие её руку. Как напряжены плечи под мятой тканью водолазки. Как в глазах, несмотря на все усилия, читается та самая пустота, которая пугала больше всего. — Эш… — она попыталась снова, но Эшлин резко встряхнула головой, словно отгоняя навязчивую мысль. — Не надо. Я не смогла бы… Она не договорила. Не получилось. Вместо этого резко провела рукой по лицу, стирая несуществующую пыль — или слёзы, которые так и не пролились. Нова молчала. Она видела внутренний мир Эшлин. Он был похож на разбомбленный город — руины там, где должны быть улицы, пепелища вместо домов. Годы боли, предательств, потерь оставили после себя выжженную землю. И то, что Эшлин вообще ещё стояла на ногах, было чудом. Но самое страшное — Эшлин знала это. Знало это и её подсознание, даже если днём она надевала маску холодной, уверенной в себе девушки. Нова видела, как порой по ночам сестра просыпается в холодном поту, как её трясёт от панических атак, которые та тщательно скрывает. Как она иногда смотрит на свои руки, будто не узнавая их — руки убийцы, руки жертвы. И Нова знала — если бы она действительно умерла в том ангаре, Эшлин бы не выдержала. Даже Ева, со всей своей любовью и терпением, не смогла бы удержать её на плаву. Потому что Эшлин держалась только на трёх вещах: ненависти к «Объединению», любви к Еве и Нове. На той самой сестре, которая когда-то вытащила её из ада. — Я обещала быть рядом, — наконец сказала Нова, сжимая её пальцы. — Я никуда не денусь и не оставлю тебя. Эшлин резко вдохнула, будто эти слова обожгли её. Она посмотрела на их соединённые руки — свои, покрытые шрамами и синяками, и Новы, бледные, с капельницей, впившейся в вену. — Обещаешь? — это прозвучало по-детски, наивно. Но именно так — беззащитно и искренне — Эшлин могла говорить только с Новой. Та слабо улыбнулась, сжимая её пальцы чуть сильнее. — Обещаю. Но даже когда это слово повисло в воздухе, Эшлин чувствовала, как что-то внутри неё сжимается в холодный ком. Обещание, которое она дала в ангаре, звенело у неё в ушах, как колокол, от которого не спрятаться. «Избавишься от «Объединения»… будешь жить дальше…» Она опустила взгляд, чтобы Нова не увидела тень в её глазах. — Когда мы ездили на тот склад, там был один человек… Эшлин говорила медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом. Голос её звучал приглушённо, словно она боялась, что слишком громкое признание разобьёт хрупкое равновесие между ними. — Он предупредил меня о том, что должно было случиться в тот день. Если бы не он… я не уверена, что всё сложилось бы так, как сложилось. Эшлин взглянула на сестру исподлобья — её глаза напоминали взгляд загнанного зверя, зажатого в клетке собственных мыслей. Пальцы её по-прежнему сжимали руку Новы, но хватка уже ослабла, будто силы покидали её вместе с каждым новым словом. А потом пришла вина. Она накатила внезапно, сокрушительной волной, заставляя сердце сжиматься в груди. Эшлин почувствовала, как её дыхание стало прерывистым, а в горле застрял ком, мешающий говорить. — «Лицемерка…» — О ком идёт речь? Голос Новы прозвучал тихо, без резкости — ни злости, ни напряжения. Возможно, у неё просто не осталось сил. А может, она видела, как Эшлин сжимается под тяжестью правды, которую не может выговорить сейчас. Губы Хантер дрогнули, слабая улыбка скользнула по ним и тут же погасла. Взгляд, только что наполненный мучительной решимостью, снова потух, опустился в пол. Она была готова. Готова выложить всё, что копилось внутри, превращаясь в камень на сердце. Но едва она вдохнула, собираясь заговорить, дверь палаты приоткрылась. — Прошу прощения, но время посещения закончилось. Медсестра стояла в проёме, мягко, но неумолимо напоминая о правилах. Эшлин молча кивнула, и лишь тогда женщина удалилась, оставив сёстрам считаные минуты на прощание. — Я расскажу позже. Эшлин поднялась с кресла, натянуто улыбаясь. Голос её звучал неестественно ровно, будто за этой фальшивой лёгкостью скрывалась пропасть. — Я останусь здесь до утра. Хочу убедиться, что ты в безопасности. Отдыхай. — Эш… Пальцы их переплелись в последний миг — неохотно, словно не желая отпускать. Нова моргнула, резкая складка легла между бровей, будто от внезапной боли. Раны на теле заживали, но внутри шевельнулось что-то тёмное и беспокойное. А потом она осталась одна. Дверь закрылась за Эшлин с тихим щелчком. Нове всё ещё виделись её опущенные плечи, бледное, исчерченное усталостью лицо, пустые глаза, в которых не осталось ни искры. Это пугало больше всего.

***

Едва дверь за спиной Эшлин закрылась, она опустилась в кресло, которое, к счастью, оказалось рядом. Девушка провела рукой по волосам — жест нервный, почти болезненный, будто так можно было стряхнуть с себя усталость. Но чем сильнее она сжимала пряди, тем явственнее ощущала тупую боль — словно наказание за собственную беспомощность. Она не ожидала, что вместо облегчения придет это — тяжесть под рёбрами, давящая, ломающая изнутри. Всё это время Эшлин верила: стоит Нове очнуться, и мир снова обретёт краски. Но почему же теперь стало только хуже? Может, с ней и правда что-то не так? Сколько это уже длилось? Дни сливались в мучительную вереницу, где каждая надежда оборачивалась разочарованием. Казалось, вот оно — конец кошмару, но вместо облегчения приходило что-то новое: полумёртвое подобие покоя или очередная беда. Когда это чувство наконец отпустит? Когда мысли перестанут терзать её, как острые когти? Способна ли она на исцеление, или её ждёт лишь бесконечная боль, не несущая ничего, кроме опустошения? Ей было почти девятнадцать, но за эти короткие годы она пережила столько, сколько не выпадало на долю никого из её окружения. Она была ребёнком, который слишком рано забыл, что такое беззаботность. Вместо того чтобы взрослеть постепенно, ей пришлось в одночасье стать воином. У неё не было детства — ни смеха на школьных переменах, ни первых беззаботных влюблённостей, ни глупых мечтаний. Вместо выпускного — больница и шрамы, вместо новых нарядов — смена внешности, чтобы выжить. Пока её сверстники гуляли, пили коктейли и сплетничали о парнях, она думала о вещах, которые не должны занимать голову девушки её возраста. Как перевезти оружие. Где найти надёжных людей. Как не дать себе сломаться. Где-то очень глубоко внутри ещё теплилась тоска по обычной жизни — по смеху без оглядки, по лёгкому сердцу. Но это чувство было похоронено под слоями боли, страха и необходимости выживать. Осталось ли в ней что-то живое? Или война забрала всё? Эшлин не хотела вечно жить в этой тьме. Она устала от боли, которая стала такой привычной, что уже казалась частью её самой. Устала смотреть в зеркало и видеть там не девушку, а тень — измождённое лицо с потухшими глазами, в которых не осталось ни искорки былого огня. Она пыталась держаться, сжимала зубы, отгоняла слабость — но стоило остаться одной, как стены снова смыкались вокруг, и мир превращался в бесконечный туннель без выхода. И только Ева… Ева была тем самым лучом, который пробивался сквозь эту тьму. Тёплым, живым, настоящим. Она была всем, чего Эшлин не могла себе позволить, — нежной, беззащитной, открытой. И в этом заключалась самая мучительная ирония: чем больше Эшлин любила её, тем сильнее злилась на себя. Потому что Ева видела её слабости. Видела, как она просыпается по ночам из-за кошмаров, как сжимается в комок от внезапных воспоминаний, как иногда просто сидит, уставившись в стену, будто за ней скрывается что-то страшное. И самое ужасное — Ева не отворачивалась. Не боялась. Не убегала. А Эшлин злилась. Не на Еву — никогда на неё. А на себя. За то, что не может дать ей нормальную жизнь. За то, что вместо прогулок под луной и смеха без причины Ева получает панические атаки, тревожные звонки и вечное ожидание — вернётся ли она сегодня? — «Без меня ей было бы лучше» — эта мысль въелась в сознание, как ржавчина. И ведь это правда, не так ли? Ева могла бы жить спокойно, без страха, без этой вечной тяжести на сердце. Встречать рассветы не с тревогой, а с улыбкой. Любить кого-то, кто не принесёт в её дом тревогу. Но каждый раз, когда Эшлин пыталась представить Еву без себя, в груди разрывалось что-то острое, болезненное, почти невыносимое. Потому что, даже осознавая это, она не могла отпустить. Была слишком эгоистична, слишком привязана к этому свету, который дарила ей Ева. И самое странное — она до сих пор не понимала, что Ева в ней нашла. Что можно любить в человеке, который принёс с собой только боль? Который даже в самые тихие моменты не может расслабиться, потому что за каждым углом ему чудится опасность? Который иногда просыпается с криком, потому что во сне снова видит кровь на своих руках? Эшлин не находила ответа. Но Ева держалась. Держалась даже тогда, когда Эшлин отталкивала её в приступе ярости или замыкалась в себе на дни. Держалась, когда та возвращалась с очередным синяком или раной, помогала обработать её, попутно говоря о том, что ей нужно быть осторожнее. И в эти моменты Эшлин чувствовала себя одновременно и спасённой, и виноватой. Потому что знала — она не заслуживает такой любви. Но отказываться от неё уже не могла. Сейчас, сидя в больничном коридоре, Эшлин сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она хотела позвонить Еве. Хотела услышать её голос, убедиться, что та в безопасности, что спокойствие где-то ещё существует. Но пальцы не слушались. — «Что я скажу ей? Что снова не справляюсь? Что мне страшно, хотя Нова уже в сознании?» Стыд заползал под кожу, жгучий и невыносимый. Она закрыла глаза, пытаясь представить Евины руки — тёплые, мягкие, нежные. Те самые руки, которые вытаскивали её из самых глубоких провалов. Но даже мысль об этом казалась предательством. Потому что если она позвонит сейчас — Ева примчится сюда, бросив всё. И снова будет смотреть на неё с этой смесью любви и боли. А Эшлин не могла больше видеть эту боль в её глазах.

Утро следующего дня

Когда Нову перевели в обычную палату, Эшлин тут же рванула за едой, будто от этого зависела её жизнь. Усталость, накопившаяся за ночь на жёстком больничном стуле, боль в мышцах после падения с мотоцикла — всё это отступило на второй план перед одной мыслью: Нове нужно что-то вкусное, что-то, что скрасит эту больничную атмосферу. А ещё… это был способ оттянуть момент. Эшлин не знала, как Нова отреагирует на Кирана. Не знала, какие слова полетят в её сторону, когда та увидит его на пороге палаты. Хорошего, если честно, она не ждала. Но хотя бы еда могла немного смягчить удар. Или так ей хотелось верить. Как раз в момент, когда Эшлин ждала кофе для себя и сестры, телефон в кармане завибрировал. Это была Ева, и девушка, не раздумывая, взяла трубку. В тот момент, когда бариста наливал в стаканчики ароматный кофе, телефон в кармане брюк резко завибрировал. Эшлин машинально сунула руку в карман и, едва мельком увидев имя «Ева» на экране, тут же поднесла трубку к уху, даже не дожидаясь окончания заказа. — Привет, — произнесла она, и в её обычно хрипловатом голосе неожиданно появились тёплые нотки. Пальцы свободной руки непроизвольно сжали край стойки, оставляя на пластике едва заметные царапины от слишком сильного нажима. Фоновый гул кофейни, звон посуды, смех за соседним столиком — всё это вдруг отошло на второй план. В трубке раздавался знакомый голос, и Эшлин почувствовала, как что-то тёплое и лёгкое разливается по груди, временно вытесняя постоянную тяжесть. Голос Евы в трубке был таким тёплым, что Эшлин на мгновение закрыла глаза, представляя её улыбку — ту самую, которая появлялась только для неё, чуть кривоватая, с ямочкой на левой щеке. — Ты где? — спросила Ева, и в её интонации не было упрёка, только лёгкая тревога, спрятанная за мягкостью. — В кофейне у больницы, — Эшлин прикусила губу, поворачиваясь к окну. — Нужно же возвращать Нову к привычной жизни, — хмыкнула она, но уже через мгновение стала серьёзнее. — Ты как? Ничего не произошло? — Нет, не переживай, — ответила Ева, и можно было поспорить, что её улыбнуло это беспокойство. — Просто… — Ева сделала паузу, и в трубке послышался лёгкий шорох — наверное, она перевернулась, устроившись поудобнее. — Просто хотела услышать твой голос. Убедиться, что ты ещё стоишь на ногах. Эшлин закрыла глаза, чувствуя, как что-то внутри неё размягчается, несмотря на все попытки сохранить привычную жёсткость. — Я в порядке, — пробормотала она, но тут же поправилась: — То есть… держусь. — Знаю, — Ева ответила тише, и в её голосе вдруг появились нотки той самой нежности, от которой у Эшлин перехватывало дыхание. — Ты устала, — констатировала Эшлин, глядя, как бариста за стойкой взбивает молочную пену. — Я скоро приеду. Как только подъедет замена для Новы. — Льдинка, — Ева слегка фыркнула, и в этом звуке было столько привычной, почти домашней ласки, что Эшлин на миг забыла, где находится. — Не волнуйся так. Тут ещё люди, никто никуда не денется. И мы же дежурим по очереди — я пока отдыхаю. А вот тебе бы не помешало, особенно после… ну. После падения. Эшлин машинально дотронулась до бока, где под одеждой скрывался свежий синяк. — Да ладно, — буркнула она. — Пустяки. — Пустяки, — повторила Ева, и было слышно, как она качает головой. — Ладно, обещай, что хотя бы кофе допьёшь, прежде чем нестись сломя голову? За стойкой бариста поставил перед ней дымящийся стаканчик. Аромат горького эспрессо смешался со сладковатым запахом латте. — Обещаю, — сказала она, и впервые за этот разговор её губы дрогнули в почти улыбке. — У вас там еды нет. Напиши мне, что привезти, а то не хочется, чтобы вы все там сидели голодные. — Хорошо. Спрошу у всех и напишу, — согласилась девушка. Эшлин на мгновение задержала телефон у уха, словно не желая отпускать этот момент. — Люблю тебя, — проговорила она тише, чем обычно, почти смущённо, но в этих словах не было ни капли сомнения. — Я тоже, — ответила Ева, и даже через статику связи было слышно, как она улыбается. — Будь осторожна, ладно? — Постараюсь, — Эшлин усмехнулась, представляя, как Ева сейчас наверняка качает головой, зная её «старания». — И кофе допей, — добавила Ева уже строже, но тут же смягчила тон. — Пожалуйста. — Допью, — пообещала та. — До встречи, — повторила Ева, и перед тем, как положить трубку, Эшлин услышала тихую фразу. — Целую.

***

Эшлин аккуратно расставила контейнеры с едой на больничном столике, подвинутом к кровати Новы. Аромат свежеиспечённых круассанов, горячего шоколада и пряного тыквенного супа наполнил стерильную палату уютом, на мгновение заставив забыть о белых стенах и назойливом запахе антисептика. Нова, уже заметно окрепшая за последние сутки, с благодарностью приняла стакан латте из рук сестры. Пар поднимался от напитка, оседая на её ресницах, когда она делала первый глоток. — Спасибо, — прошептала Нова, прикрывая глаза от удовольствия. — Я уже думала, что кроме этой отвратительной овсянки мне ничего тут не светит. Эшлин хмыкнула, отламывая кусочек шоколадного маффина. — Не переживай, я заплатила медсёстрам, чтобы они больше не приносили тебе эту дрянь. — Ты даже не представляешь, как здесь отвратительно кормят. — Представляю. В прошлый раз, когда я тут валялась, ты притащила мне кофе из той дыры возле вокзала. — Она скривилась, вспоминая. — Он был настолько горький, что я подумала, будто это месть за что-то. Нова рассмеялась, но сразу же застонала, схватившись за живот. — Не смеши меня, — пробормотала она, но в уголках губ всё ещё играла улыбка. Эшлин наблюдала за ней, пряча собственную тревогу за маской безразличия. Она развернула салфетку с сэндвичем, делая вид, что полностью поглощена процессом, но на самом деле следила за каждым движением сестры. — Так, — Нова отпила ещё глоток кофе и откинулась на подушки. — Теперь рассказывай. Что я пропустила? Эшлин подняла глаза, встретив её взгляд. Серые, почти прозрачные глаза Новы смотрели на неё с привычной прямотой, но теперь в них читалось что-то ещё — усталость, да, но и твёрдость. Как будто даже после пули, крови и долгого забытья она оставалась той же Новой — непробиваемой, несгибаемой. Эшлин отложила еду, собираясь с мыслями. — Рави сбежал. Нова не выглядела удивлённой. — Том говорил, что подозревает его. Видимо, оказался прав. — Он был одним из тех, кто организовал ту засаду. Нова замерла, её пальцы сжали стакан чуть сильнее. — Ясно. Короткий обмен фразами, но за ним стояли недели боли, гнева и неразберихи. Эшлин видела, как пальцы Новы сжали простыню, как её челюсть напряглась на секунду. Это была их общая ошибка — довериться этому человеку. Ошибка, стоившая им многого. — А как там Аден? Он в порядке? — тише спросила Нова, сжимая губы в тонкую линию. — Восстанавливается. Плечо сильно повредили, но жить будет. — А Ева? Эшлин замешкалась. Кажется, сестра задала вопрос не просто так. Она молчала не потому, что не знала ответа, а потому, что одно лишь имя заставляло её сердце сжиматься. Нова подняла бровь. — Ты снова с Евой. Это не было вопросом. Эшлин напряглась, ожидая осуждения, гнева, хотя бы недовольства. Но Нова лишь вздохнула и отпила кофе. — Я предполагала, что это случится. Эшлин удивлённо моргнула. — Даже лекцию не прочитаешь? Нова покачала головой. — Это твой выбор. Да, мне она не нравится. Да, я до сих пор не уверена, что она не предаст тебя снова. — Она посмотрела на сестру. — Но я видела, как ты смотришь на неё. Даже когда ненавидела — всё равно любила. Эшлин опустила глаза. — Я не знаю, правильно ли это. — А кто вообще знает? — Нова слабо улыбнулась. — Мы все делаем ошибки. Главное — не ври себе, тогда станет легче. В этот момент раздался стук в дверь. Тихий, почти неуверенный. Эшлин не повернулась. Не нужно было. Она знала, кто там. — Войдите, — сказала девушка, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала. Дверь открылась. Киран стоял на пороге, его кофейные волосы слегка растрёпаны, как будто он бежал сюда. Руки его были пусты — никаких цветов, никаких подарков, только сжатые пальцы и белые костяшки. Но больше всего Эшлин заметила его глаза. Они были прикованы к Нове. А она… Нова сидела, застыв, как статуя. Её губы слегка приоткрылись, глаза расширились, наполняясь чем-то невыразимым — шоком, болью, гневом, надеждой. Всё сразу. Тишина. Густая, давящая, как перед грозой. Киран сделал шаг вперёд. — Привет, — прошептал он, и это одно слово прозвучало так, будто он нёс в нём всю свою вину, всю тоску, всю невозможность забыть её. Она смотрела на него, и в её взгляде читался только один вопрос: — Как ты посмел прийти сюда? Нова ничего ему не ответила вслух. Глаза её хоть и были расширены, но не от удивления, а от боли. Они просто смотрели друг на друга — он, не смея подойти ближе, она, не зная, как реагировать. А Эшлин сидела между ними, понимая, что ей теперь придётся объяснять всё. И это будет гораздо тяжелее, чем она думала.