El trato de nuestros demonios - Juegos de herederos(Сделка наших демонов - Игры наследников)

*Две недели спустя*

Эшлин сидела на краю кровати, механически разматывая надоевший за эти дни бинт с руки. Ткань отделялась от кожи с тихим шелестом, обнажая бледную полосу нетронутой кожи. Но её сознание было не здесь. Перед глазами снова стоял тот лес. Тяжёлый, сладковато-гнилостный запах, въевшийся в одежду и волосы. Неестественная поза Рави в багажнике, обёрнутого в грязную тряпку, будто ненужный хлам. И тут же — оглушительный выстрел, и тело Энрике, безвольно оседающее на землю с застывшей на лице улыбкой освобождения. Она зажмурилась, пытаясь прогнать образы. Это должен быть кошмар. Очередной чёрный сон, от которого она вот-вот проснётся в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, но с облегчением от понимания, что это всего лишь сон. Ледяная влага дождя, пронизывающая до костей. Резкие тени от фонаря, метавшиеся по грудам металлолома, превращавшие свалку в хаотичный адский пейзаж. Ноющая боль в ране на руке, которую она тогда едва ощущала под адреналином, а теперь чувствовала каждый раз, вспоминая ту ночь. Каждая деталь была выжжена в её памяти с пугающей чёткостью. Слишком отчётливой, слишком материальной для призраков кошмара. Это не было сном.

*Тот день*

— Копай, — голос Эшлин прозвучал хрипло, почти не её собственный. Она протянула Натану лопату, её пальцы, побелевшие от холода, сжались вокруг черенка с такой силой, что суставы выступили белыми буграми. Она вся промокла насквозь, мокрая ткань одежды неприятно липла к телу, а тяжёлая, насквозь пропитанная грязью обувь отяжелела, вязнув в размокшей земле. Она чувствовала себя абсолютно паршиво — не только физически, но и морально, будто вся грязь с этой свалки просочилась ей под кожу. И теперь она отдавала приказ, который звучал чудовищно даже в её собственных ушах. Приказ копать. Не яму, а могилы. Две могилы. Для тех, кого они не смогли спасти. Она не смотрела Натану в глаза, уставившись куда-то в пространство за его плечом, на тёмный контур ржавых автомобильных остовов. Но её поза, сжатые челюсти и неподвижное, застывшее в маске отрешённости лицо говорили о том, что другого выбора у них не оставалось. — Давайте расскажем Тому, он придумает, как выкрутиться, — голос Евы прозвучал слабо, прерываясь болезненным кашлем. Она едва удерживала фонарь, свет которого прыгал по мокрой земле и напряжённым лицам. Её собственная бледность и слабость злили Эшлин ещё сильнее, добавляя к беспомощности яростное чувство вины. — Как мы объясним полиции, как нашли тело? — Эшлин повернулась к ней, и её голос прозвучал резко, почти жёстко, перекрывая шум дождя. — Чьим пистолетом застрелился Энрике? Как он вообще оказался с нами? Каждый вопрос был как удар. Они висели в воздухе, не требуя ответа, потому что ответа не было. Только цепь необъяснимых фактов, которые приведут прямиком к ним. К тем, кто должен был оставаться в тени. Дикое желание снова подступило к горлу — закричать, швырнуть эту проклятую лопату, сломать её о ближайший ржавый остов. Выплеснуть хоть часть этой ядовитой безысходности. Но вместо этого её взгляд, тяжёлый и безжалостный, упал на Натана. На его растерянное, потерянное лицо. — Копай, — повторила она. И в этом одном слове не было ни злобы, ни приказа. Был лишь холодный, неумолимый груз необходимости. Признание того, что они перешли черту, с которой нет возврата к прежним правилам. Теперь они могли рассчитывать только на себя и на молчание земли. Взгляд девушки медленно, почти против воли, скользнул в сторону. Туда, где на мокрой, потрёпанной земле, в неровном свете фонаря, лежали два тёмных, неподвижных силуэта. Они казались инородными телами, чужеродными пятнами. Одно — скрюченное, неестественное, завёрнутое в грязную ткань. Другое — более стройное, с лицом, обращённым к хмурому небу, на котором даже сейчас читалось странное, непричастное спокойствие. Она не видела их лиц — лишь очертания, контуры, которые дождь уже начал стирать, смывая границы между плотью и грязью. Но в её памяти всплывало всё: бледная кожа Рави, улыбка Энрике. И этот контраст — ужас одного и освобождение другого — сжимал ей горло тисками, от которых не было спасения. Она резко отвела глаза, вновь уставившись в спину Натана, в его лопату, врезающуюся в сырую землю с монотонным, приглушённым стуком. Смотреть туда, на эти два тела, значило признать окончательность происходящего. А это было невыносимо.

***

Настоящее глубокий, рваный вдох вырвался из её груди, заставив тело содрогнуться. На мгновение это помогло — ледяные когти кошмара ослабли, и она вернулась в свою тихую, тускло освещённую комнату. Её рука непроизвольно потянулась к горлу, пальцы коснулись кожи, ощущая под ними частый, беспокойный пульс. Возникло слепое, почти неосознанное желание — сжать, заглушить эту внутреннюю дрожь физической болью, заменить одну агонию другой. Но пальцы так и не сомкнулись с силой. Они лишь легли на шею, почувствовав хрупкость костей под кожей, и замерли. Она не смогла этого сделать. Вместо этого она снова задышала — глубже, медленнее, вытесняя остатки ужаса систематичными, почти механическими вдохами и выдохами. Это было здесь и сейчас. Не свалка. Не дождь. Не могилы. Только она, тени на стенах и тяжёлое, но живое биение сердца в груди. Но стоило на миг отогнать один ужас, как на его месте тут же всплывали другие воспоминания. Менее жуткие, но оттого не менее болезненные. Под рёбрами ныла тупая, привычная болью — отзвук старой раны, напоминавшей о себе в самые неподходящие моменты. Голова гудела, словно в ней застрял рой ос — миллионы голосов, обрывков фраз, чужих и своих мыслей, которые никак не хотели замолкать. Эшлин провела ладонями по лицу, пытаясь физически стереть эту какофонию, но навязчивые образы не уходили. Они жили где-то глубоко внутри, пуская корни, становясь частью её самой. И с каждым таким воспоминанием боль под рёбрами усиливалась, а гул в висках нарастал, грозя поглотить всё остальное. Нога начала нервно дёргаться — короткие, беспокойные движения, которые она почти не осознавала. И тут же в нос ударил запах. Резкий, стерильный, с примесью хлорки и чего-то невыразимо лекарственного. Запах больницы. Тот самый, который она теперь ненавидела больше всего на свете. Он преследовал её повсюду. Казалось, он въелся в волосы, в поры кожи, пропитал одежду. Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть это навязчивое ощущение, но оно не исчезало. Оно было не снаружи. Оно было внутри — въевшееся в память, вскарабкавшееся по нервным окончаниям и прочно засевшее там, как ядовитый корень. Каждый вдох возвращал её в тот день, когда изменить было уже ничего нельзя. И от этого нога дёргалась всё быстрее, выбивая неслышный, отчаянный ритм тревоги. Она сидела на краю кровати, сжимая в руках тот самый браслет — холодный, безжизненный металл, который теперь казался ей не символом связи, а тяжёлым упрёком. Она должна была их защитить. Должна была уберечь. И снова не справилась.

*Два дня после случившегося*

Эшлин долго не могла заставить себя пойти в больницу к Камалу.Не из-за нехватки времени или физической слабости — внутри всё было выжжено дотла. Осталось лишь пустое, мёртвое поле, покрытое пеплом и тишиной. Каждый раз, представляя его лицо — уставшее, но светящееся надеждой при её появлении, — её охватывала леденящая душу тошнота. Как сказать человеку, который называл её дочерью, что его настоящий сын мёртв? Что мальчика, которого он растил, о котором беспокоился, которого надеялся однажды понять и простить, больше нет? Это противоречило самому порядку вещей. Дети не должны умирать раньше родителей. Они должны идти вперёд, нести в себе их наследие, а не оставлять за собой лишь горечь и незаживающую рану. Хантер вошла в двери больницы, сжимая в ладони холодный металл браслета Рави. Каждый шаг по скользкому кафелю отдавался глухим эхом в её пустой груди. Это было справедливо — вернуть его Камалу. Отец должен был знать правду. Он заслуживал этого, какой бы горькой она ни была. Она понимала: возможно, сразу после этих слов мужчина, когда-то назвавший её дочерью, посмотрит на неё как на врага. Как на виновную в смерти его сына. И Эшлин не могла бы сказать, что он был бы неправ. В её памяти всплыло лицо Рави — не то, искажённое смертью на свалке, а живое, с дерзкой ухмылкой и добрыми, хоть и глупыми, шутками. Теперь она несла Камалу не просто кусок металла. Она несла весть о том, что этого света больше нет. Она остановилась перед дверью его палаты, почувствовав, как подкашиваются ноги. Глубокий вдох. Ещё один. Но никакое дыхание не могло подготовить её к тому, что предстояло сказать. Пальцы сжали браслет так, что его грани впились в кожу, а потом девушка всё же дёрнула за ручку, открыв дверь. Тишина. Не та привычная больничная тишина, наполненная мерным писком мониторов и сдержанными шагами, а абсолютная, звенящая пустота. Взгляд упал на аккуратно заправленную кровать. Слишком аккуратно. Стеллаж рядом был пуст — ни лекарств, ни личных вещей. Мониторы отключены, их экраны тёмные и безжизненные. Сердце Эшлин пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она сделала шаг внутрь, потом ещё один, будто ожидая, что Камал появится из ниоткуда с своей обычной, усталой улыбкой. Но палата была пуста. Совершенно пуста. Девушка быстрыми шагами направилась к стойке регистрации, всё ещё сжимая в руке браслет. В голове метались обрывочные мысли: «Его перевели. Ему стало лучше. Сейчас всё выясню». — Извините, — её голос прозвучал сдавленно, — подскажите, пожалуйста, куда перевели Камала Сингха? Из палаты двести семь. Медсестра за стойкой подняла на неё взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое, знакомое — то, что видят только те, кто постоянно работает со смертью. Она молча провела пальцем по экрану компьютера, и лицо её стало официально-бесстрастным. — Камал Сингх… — медсестра сделала паузу, и каждая секунда молчания прожигала Эшлин изнутри. — Скончался три дня назад. Ему потребовалась экстренная операция, но, к сожалению, возникли осложнения. Сердце не выдержало. Примите мои соболезнования. Эшлин не плакала. Не кричала. Она просто стояла, глядя сквозь медсестру, пытаясь понять, как мир может рухнуть так тихо — без вспышек, без предупреждения, всего лишь за несколько безразличных фраз у стойки регистрации. Три дня. Он умирал, а она собиралась с мыслями. Он ушёл, так и не узнав, что случилось с сыном. Так и не получив её последнего «прости». Слова повисли в воздухе, густые и нереальные. Эшлин не сразу осознала их смысл. Потом её будто ударили по затылку — резко, оглушительно. В ушах поднялся высокий, пронзительный звон, заглушающий всё вокруг. Больничный коридор поплыл, закружился. Она непроизвольно отшатнулась, оперлась ладонью о холодную стойку, чтобы не упасть. Губы пытались что-то сказать, сформулировать вопрос, но из них вырвался лишь бессвязный, сдавленный звук. Внезапно она ощутила невыносимую тяжесть браслета в своей руке. Он стал гвоздём в крышку гроба всего, что у неё оставалось. Теперь этот кусок металла был никому не нужен. Медсестра, избегая её взгляда, протянула ей прозрачный пластиковый пакет с личными вещами Камала. Внутри лежала сложенная одежда, потрёпанная книга и его телефон. Ничего ценного. Ничего, что могло бы рассказать о человеке, который носил эти вещи. Она взяла пакет. Рука не дрогнула. Внутри не было ни злости, ни отчаяния — только густое, беззвёздное онемение, будто всё, что могло чувствовать, уже сгорело дотла. Браслет Камала и браслет Рави. Теперь они лежали у неё в кармане, холодные и безмолвные, как два надгробия. Последнее, что осталось от семьи, которую она не смогла уберечь. Она развернулась и пошла прочь по коридору, не оглядываясь. Ей некуда было нести эти вещи. Некому их отдать. Они остались только с ней — тяжёлое, вечное напоминание.

***

Настоящее Ирония судьбы оказалась чудовищной в своей завершённости. Они так мечтали о единстве, о чём-то, что свяжет их крепче крови и обид. И они его получили. Не в жизни, о которой грезили, а в молчаливой, безжалостной симметрии смерти. Отец и сын, такие разные и так и не нашедшие понимания при жизни, ушли почти одновременно, оставив после себя лишь эти два холодных круга из серебра. Браслеты, задуманные как символ связи, стали её надгробным камнем. Теперь они лежали у неё на ладони — не напоминание о семье, а безмолвный, материальный упрёк. Осязаемое доказательство того, что все её попытки что-то исправить, что-то сохранить, привели лишь к ещё большей потере. Она хотела дать им нить, чтобы они не потеряли друг друга. В итоге они нашли друг друга без неё, в небытии, а ей в наследство достались лишь эти тяжелые, бессмысленные безделушки. Эшлин вздрогнула от стука в дверь. Она медленно поднялась с кровати, уже зная, кто за ней пришёл. — Ева, заходи, — тихо произнесла она, разрешая войти. Дверь открылась, и на пороге появилась Мортем. На ней было белое платье с изящным разрезом на бедре, подчёркивающее каждую линию её тела. По лёгкой ткани были рассыпаны нежные синие цветы, создавая простой, но удивительно гармоничный узор. Платье словно было создано для неё — оно идеально повторяло изгибы фигуры, делая её образ одновременно нежным и завораживающим. Она вошла в комнату, и её присутствие словно наполнило пространство тихим светом. Взгляд Евы был полон тепла и беспокойства, но даже в этой тревоге она выглядела прекрасно. — Ты готова? — мягко спросила Ева, делая шаг ближе. Она склонила голову набок, и в её улыбке читалась лёгкая тревога, смешанная с нежностью. — Да, — кивнула Эшлин, опуская взгляд. Она не пыталась скрыть усталость, залегшую тёмными тенями под глазами и сковавшую её плечи тяжёлой неподвижностью. Да и не смогла бы — Ева всегда видела её насквозь. — Знаю, что ты не хочешь идти, — Ева приблизилась ещё на шаг, и её палец нежно коснулся тыльной стороны руки Эшлин, — но тебе это нужно. Хотя бы ненадолго отвлечься. Пальцы Евы мягко коснулись тонкой цепочки на шее Эшлин, скользнули по холодному металлу, едва ощутимо задевая кожу. Её взгляд скользил по острым ключицам, отмечая, как отчётливо они выступили за последние недели. А Эшлин в это время смотрела на неё. На тёмные ресницы, опущенные к скулам, на сосредоточенную линию губ, на нежные синие цветы на белом платье, которые, казалось, трепетали в такт её дыханию. Она сделала лёгкий, почти неуловимый шаг вперёд. Пространство между ними исчезло, растворилось в тишине комнаты. Теперь их разделяли лишь складки платья да тёплое, живое биение двух сердец — одно тревожное и учащённое, другое — уставшее, но отзывающееся глухим, нарастающим гулом. Эшлин не отводила взгляда. В этом молчаливом приближении было больше нежности, чем в любых словах. Было позволение быть рядом. Быть увиденной — не героем, не солдатом, а просто уставшей девушкой. — Надевай это платье почаще. Оно тебе очень идёт, — прошептала Эшлин, и её голос прозвучал так тихо, что был слышен лишь благодаря тому, что их лица находились в сантиметрах друг от друга. Ева подняла взгляд, встретившись с её серыми глазами. И увидела в них то, что было предназначено только для неё — редкую, сберегаемую в самых глубинах нежность. Ту самую, которую Эшлин никому больше не позволяла видеть. — Моя любимая льдинка, — улыбка Евы стала ещё теплее, ещё лучезарнее. Она приложила ладонь к щеке Эшлин, и кожа под её прикосновением будто оживала, согреваясь долгожданным теплом. Большой палец нежно провёл по изгибу скулы, задерживаясь на тонкой коже под глазом, словно стирая следы усталости. Потом она наклонилась и коснулась губами самого уголка её губ — лёгкое, почти воздушное прикосновение, больше обещание, чем поцелуй. Затем последовало второе прикосновение — к щеке, такое же бережное, наполненное безмолвной поддержкой. — Самая любимая, — прошептала она, не отрываясь от её взгляда, — и самая сильная. Эшлин лишь горько хмыкнула в ответ, резко мотнув головой. Это движение было резким, почти отрывистым — как будто она физически сбрасывала с себя её ладонь, её слова, её веру. — Сильная, — она повторила это слово с такой едкой, саморазрушительной иронией, что оно повисло в воздухе тяжёлым и чужим. — Да, конечно. Она отвернулась, скрестив руки на груди, словно пытаясь стать меньше, спрятаться от этого ярлыка, который теперь казался ей не комплиментом, а жестоким напоминанием о всех её провалах. Сильные — не теряют тех, кого должны были защитить. Сильные — не стоят растерянные перед пустой больничной палатой. Сильные — не позволяют всему рухнуть. А она… она чувствовала себя лишь пустой оболочкой, на которую наклеили чужое, неподъёмное звание. И от этого её тошнило. Но Ева не отступила. Её руки мягко, но настойчиво легли на талию Эшлин, а светлые волосы Мортем, словно пушистая завеса, частично скрыли её лицо, смешавшись с тёмными прядями Эшлин. — Посмотри на меня, пожалуйста, — её просьба прозвучала не как приказ, а как тихая мольба, полная терпения и нежности. Эшлин медленно подняла взгляд. Серые, наполненные самоедством глаза встретились с тёплыми, полными непоколебимой веры. В них не было осуждения, лишь безграничное понимание и тихая грусть. — Ты можешь злиться на себя, — тихо сказала Ева, её пальцы нежно переплелись на спине Эшлин, — можешь ненавидеть это слово. Но я всё равно буду повторять его. Снова и снова. Потому что сила — это не в том, чтобы не падать. А в том, чтобы находить в себе силы подниматься. Даже когда кажется, что всё кончено. Она прикоснулась лбом ко лбу Эшлин, закрыв глаза. — И я буду убеждать и напоминать тебе об этом, как бы тебе ни хотелось. Эшлин болезненно усмехнулась, её пальцы дрогнули и накрыли руки Евы, сжимающие её талию. Прикосновение было одновременно и благодарностью, и попыткой отстраниться. Сила. Какое это было удобное, простое слово, пока она сама не стала его заложницей. Оно превратилось не в опору, а в клетку, в тяжёлый ярлык, который не оставлял права на слабость, на ошибку, на обычную человеческую боль. Сильные не плачут. Сильные не ломаются. Сильные не чувствуют себя такими опустошёнными и беспомощными, стоя над двумя могилами, которые сами же и приказали выкопать. Быть сильной для других оказалось проще, чем позволить кому-то быть сильным для тебя. Потому что это означало признать, что ты не справляешься. Снять доспехи и обнажить незажившие раны, в которых самой страшно признаться. И самое горькое было в том, что этот ярлык «сильной» она навесила на себя сама — своим упрямством, своей замкнутостью, своей вечной готовностью нести всё в одиночку. А теперь он бумерангом вернулся, и его отражение в глазах Евы, полных любви и веры, жгло сильнее любого упрёка.

***

Морской воздух, насыщенный запахом соли, водорослей и свежего ветра, ударил Эшлин в лицо, как только она вышла из микроавтобуса. Она обернулась и протянула руку Еве, чтобы та не споткнулась на неровной поверхности. Пальцы их сплелись — на мгновение, но Эшлин почувствовала лёгкое, обнадёживающее сжатие. За ними вышел Киран, молча повторив тот же жест для Новы. Его движение было привычным, почти автоматическим, но в нём читалась та же забота. — Какая из них наша? — спросила Ева, её взгляд скользил по ряду белоснежных яхт, покачивающихся на воде у пристани. Солнце играло на их полированных бортах, слепя глаза. Эшлин на секунду задержала взгляд на одной из них — не самой большой, но изящной, с плавными линиями и тёмными стёклами иллюминаторов. — Вон та, — кивнула Нова в сторону. — Мы на яхтах приехали кататься? Серьёзно? — Эшлин усмехнулась, но в её голосе не было радости, лишь горькая ирония и недоумение. Взгляд её скользнул по роскошным судам, будто ища подвох. — Это шутка? Или там внутри нас ждёт очередной «деловой партнёр» с новым списком задач? Она не могла поверить, что в такое время, когда мир рухнул и всё внутри выжжено дотла, они действительно могут позволить себе нечто столь же легкомысленное, как прогулка на яхте. Это казалось издевкой — делать вид, что ничего не произошло, пока в её памяти свежи образы потерь и боли. Ева мягко коснулась её руки, прерывая поток скепсиса. — Серьёзно, — с лёгкой, почти беззаботной улыбкой подтвердила Ева, уверенно увлекая Эшлин за собой по трапу. Эшлин порой ловила себя на том, что замирает, рассматривая её. Взгляд скользил по разрезу на бедре, открывающему кожу, обожжённую солнцем, останавливался на тонкой талии, которую так и хотелось обвить рукой. Она следила, как ветер играет светлыми прядями Евы, развевая их, словно нимб, и как её тонкие, изящные пальцы цепко держат её руку. Эшлин знала, что ночью эти самые пальцы могут быть безжалостными — требовательными, уверенными, знающими каждую линию её тела. Эта мысль отзывалась глухим, тёплым импульсом где-то внизу живота, заставляя кровь бежать чуть быстрее. Это было настолько сексуально, что дыхание Эшлин на мгновение сбивалось, а по коже пробегали мурашки. В этом контрасте — между нежной дневной грацией Евы и её ночной, доминирующей страстью — была особая, почти опасная магия, которая заводила Эшлин сильнее любого слова или прикосновения. За ними последовали Нова и Киран. Они держались на расстоянии, будто между ними проходила невидимая стена, но время от времени их взгляды всё же встречались. Нова смотрела холодно и отстранённо, однако, когда Киран отворачивался, в её глазах проскальзывало нечто большее, чем просто равнодушие — что-то глубинное, тщательно скрываемое. Киран же предпочитал улыбаться и отпускать лёгкие шутки, даже если Нова отвечала на них резко и без намёка на мягкость. Но даже такие колкости были для него предпочтительнее полного молчания. Кажется, он готов был терпеть её сухость, лишь бы сохранить между ними хоть какую-то связь, пусть и такую хрупкую. Когда Ева и Эшли отошли на достаточное расстояние вперёд, Киран решил заговорить: — Так и будешь злиться на меня? — с нарочито беззаботной ухмылкой спросил Киран, засовывая руки в карманы шорт. Нова видела эту ухмылку — ту самую, что выводила её из себя до безумия. Но его глаза были скрыты за тёмными стёклами солнечных очков, и это лишало её главного: возможности разглядеть в них ту самую неуверенность, что он так тщательно скрывал за маской бравады. Его ядовито-зелёные глаза всегда выдавали его с головой — в них читалось всё, что он пытался заглушить шутками и показным спокойствием. — А у тебя есть другие предложения? — холодно парировала Нова, отворачиваясь к морю. Но краешком глаза всё равно отмечала его напряжённую позу, сжатые кулаки в карманах шорт. — Зачем ты вообще сюда приперся? — Не поверишь, но твоя сестрёнка сама меня позвала, — воодушевлённо ответил Киран, словно не замечая её тона. — Сказала помочь обеспечить безопасность. Ты чего такая злая? Я ведь ещё ничего не сделал. — Это пока, — коротко хмыкнула Нова. — Удивляюсь, что Эшлин вообще терпит твоё общество. А то, что она позвала тебя с нами — для меня вообще сюрприз. — Я умею располагать к себе людей, — его голос приобрёл лёгкий, опасный намёк. — Ну, ты же понимаешь, о чём я. Да и твоему любимому она не особо доверяет, так что… Нова резко остановилась и потянула его за рукав, заставляя остановиться. Её пальцы впились в ткань. — Слушай сюда и запомни раз и навсегда, — её голос стал тихим, но таким острым, что даже Киран на мгновение замолчал. — Не смей даже намекать на то, что было между нами. Забудь. А уж про Тома тем более молчи.И если ты сегодня испортишь день нам всем, а в особенности Эшлин, — она пригнулась чуть ближе, — я самолично придушу тебя. Мы приехали сюда отвлечься. Ты либо помогаешь, либо не мешаешь. Понял? — Понял, — коротко ответил Киран, не отрывая взгляда от её глаз. Они простояли так ещё несколько секунд, обмениваясь немыми вызовами, будто пытаясь измерить глубину взаимной неприязни и того странного напряжения, что всегда висело между ними. Нова первая отвернулась и ускорила шаг, догоняя Эшлин и Еву, которые, увлечённые разговором, даже не заметили, что позади никого нет. Киран проводил её взглядом, и на его губах появилась едва заметная, но уверенная ухмылка. — Ничего, любимая, — тихо проговорил он себе под нос, прежде чем тронуться вслед за ними. — Мы ещё не закончили этот разговор.

***

Компания расположилась на просторных диванах палубы, с которых открывался безмятежный вид на бескрайнее море. Яхта плавно рассекала волны, оставляя за собой пенный след, а солнце мягко согревало кожу. Ева и Эшлин устроились на одном диване. Эшлин пристроилась в объятиях Евы, прижавшись к ней спиной и чувствуя каждое дыхание, каждый вздох. Под столом, скрытая от посторонних глаз, нога Эшлин нервно подрагивала — быстрый, мелкий тик, выдававший внутреннее напряжение, которое не отпускало её даже в моменты кажущегося покоя. Ева какое-то время просто наблюдала, надеясь, что та сама успокоится. Но когда стало ясно, что Эшлин даже не осознаёт этого движения, будто её тело жило отдельной, тревожной жизнью, она мягко опустила ладонь ей на бедро. Её пальцы легли тёплым, уверенным весом, мягко сжимая мышцы, не чтобы остановить, а чтобы напомнить о том, что здесь нет угроз. — Всё хорошо, — тихо прошептала Ева ей на ухо, её губы почти касались мочки. Голос был низким, успокаивающим, как шум прибоя за бортом. Эшлин вздрогнула, лишь сейчас заметив непроизвольную дрожь в своей ноге. Но под давлением ладони Евы и звуком её голоса мышцы постепенно начали расслабляться. Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, позволяя телу вновь обрести покой. Лёгкий ветерок трепал тёмные волосы Эшлин, и понемногу напряжение начало покидать её тело. Она не просто расслаблялась морально — мышцы, долгое время скованные постоянной готовностью к опасности, наконец обмякли. Она буквально растаяла в руках Евы, позволив себе на мгновение забыть о боли, которая стала её вечной спутницей. Ева не говорила лишних слов. Её пальцы мягко скользили по плечу Эшлин, время от времени она наклонялась и оставляла лёгкий поцелуй у неё на макушке. Эшлин чувствовала необъяснимую ясность. Это было похоже на то, как после недели густого, непроглядного тумана вдруг появляется единственный чистый луч света. Он не ослепляет, а просто тихо ложится на кожу, и ты понимаешь: вот он. Точка опоры. Всё остальное — боль, шум в голове, тяжёлые воспоминания — никуда не делось, но отодвинулось, утратило свою власть, потому что здесь, в этом луче, тихо и безопасно. Это чувство было связано с дыханием Евы у её уха, с теплом её ладони на бедре. Оно было простым и конкретным, как якорь, не дающий унесеть в бурю. Эшлин не думала о словах — «любовь», «спасение», «нежность». Она просто ощущала это физически: её собственное тело, налитое свинцом усталости, по капле отпускало своё напряжение и доверялось другому телу. Полное, безоглядное доверие, в котором не было ни капли страха. Она позволила себе это — стать на мгновение просто частью Евы, тёплым грузом на её руках, и в этой простоте заключалась вся необычность и вся сила того, что она чувствовала. Девушка бросила взгляд на Нову. Та сидела на отдельном диване, откинувшись на спинку и запрокинув голову назад. Её поза была расслабленной, но в ней читалась лёгкая отстранённость, будто она мысленно находилась где-то далеко. Руки, лежащие на спинке дивана, казались безвольными, но пальцы слегка постукивали по ткани — единственный признак внутреннего напряжения. Киран не пытался сократить дистанцию. Он сидел на некотором расстоянии, соблюдая негласные границы, и непринуждённо болтал с Евой о чём-то нейтральном — возможно, о море, о погоде, о планах на день. Его голос звучал спокойно, но взгляд периодически скользил в сторону Новы, будто приглашая её присоединиться к беседе. Однако Нова оставалась в своей раковине. Она не игнорировала их нарочито — просто смотрела вдаль, на горизонт, где небо встречалось с водой, и её мысли явно витали где-то далеко от этого разговора. Иногда её губы слегка шевелились, будто она вела беззвучный диалог сама с собой, но ни один звук не срывался с них. Эшлин медленно вращала ножку бокала с вином, рассеянно наблюдая, как свет играет в темно-рубиновой глубине напитка. Ее взгляд скользнул по гладкой поверхности стекла, остановившись на собственном усталом отражении. В голове, с навязчивой и безжалостной ясностью, звучала одна и та же мысль. Она не была криком, это было скорее тихое, но неумолимое крушение всякой надежды, разъедающее изнутри. Эшлин вновь и вновь спрашивала себя, когда же наконец закончится этот бесконечный кошмар, сменится ли состояние постоянного, изматывающего выживания на возможность просто жить: дышать полной грудью, строить планы, чувствовать себя в безопасности. От этих бесплодных размышлений в горле встал тяжелый, давящий ком, а сердце сжалось от острого, физически ощутимого страдания. Взгляд непроизвольно метнулся вверх, к ослепительной лазури неба. Солнце жгло глаза, заставляя их слезиться, но Эшлин не отводила их. Она вглядывалась в бесконечную, безмятежную синеву, пытаясь проникнуть взглядом за ее пределы. В этот миг ей казалось, что где-то там, за этим непостижимым простором, существует иное пространство — место, где нет места страданиям, где сама мысль о боли и утрате кажется абсурдной. Девушка продолжала смотреть в небо, и в ее сознании родилась тихая, почти молитвенная мысль: — "Надеюсь, вам там хорошо, и ваша боль наконец утихла." Она с горькой ясностью осознала, что глаза ее слезятся теперь не от ослепительного солнца, а от тяжести, что накопилась глубоко в сердце.

*Две недели назад*

Глубокий, размеренный вдох, а потом выдох, что должен был загнать обратно нахлынувшие чувства. Но сердце девушки, вопреки всем усилиям, продолжало учащённо и гулко биться о рёбра, словно загнанная птица в клетке. Оно не желало слушать доводы разума. Она облокотилась о прохладную столешницу раковины, упираясь в неё ладонями. Во мраке ванной комнаты лишь экран её телефона, лежащего на краю, источал холодное, призрачное сияние, выхватывая из темноты её отражение в зеркале. Лицо было мокрым: капли воды стекали на подбородок и дальше — в раковину. Она предпочла этот безжизненный электрический свет резкому основному — он был мягче, приглушённее, не ранил воспалённое внутреннее смятение. Эшлин намеренно закрылась в ванной, не в силах вынести сейчас ничьих взглядов — особенно Евы. Память снова и снова возвращала её к тем моментам, когда их взгляды пересекались, когда они с Натаном копали могилы. В глазах Евы читалось не просто сожаление — там был страх. Чистый, неразбавленный ужас, который она пыталась скрыть, но который Эшлин уловила с безошибочной точностью. Этот образ преследовал её, отпечатавшись в сознании: бледное лицо, расширенные зрачки, чуть дрогнувший уголок губы. Что Ева думала о ней сейчас? Пугалась ли она её действий, её состояния? Или причина её страха была в чём-то другом — или в ком-то другом? Вопросы крутились в голове, не находя ответов, лишь усиливая тяжесть на душе. Эшлин чувствовала, как от этих мыслей сжимается горло. Отвращение подкатывало к горлу едким, физиологичным комом. Её выворачивало от сладковато-тяжёлого трупного запаха, въевшегося в ноздри, в волосы, в самую суть. От липкой, запекшейся грязи на руках, которую, казалось, уже никогда не смыть. От самого осознания того, что они с Натаном делали — эти монотонные, кошмарные движения: волочить, бросать, закапывать. Механическая работа, за которой стояла чья-то прерванная жизнь. Но хуже всего было то, что Ева всё это видела. Она была немым свидетелем этого погребального ритуала, и в её молчаливом наблюдении был не просто ужас, а приговор. Её взгляд делал Эшлин соучастницей не только в глазах окружающих, но и в её собственных. Он запечатывал ужас происходящего, лишая возможности сделать вид, что ничего не было. Влажная прохлада зеркала под ладонью внезапно уступила место другому ощущению — призрачному, едва уловимому присутствию за спиной. — Что такое, Эшлин? Больно? — прозвучал голос. Спокойный, ясный, тот самый, что знал наизусть каждую её тревогу. Эшлин медленно обернулась. В дверном проеме, растворяясь в тенях, стояла Камила. Ни капли удивления не возникло в ответ — лишь горькое, привычное смирение. Вместо него нахлынула щемящая, знакомая нежность. Камила была последним мостом в ту, другую жизнь, которая теперь казалась сном. Призраком, которого её измученная психика вызывала из небытия, чтобы не сломаться окончательно. Она не ответила, лишь сжала края раковины белее, позволив молчанию стать ответом. Как можно было объяснить призраку, что больно не где-то в одном месте, а везде, что тело помнит тяжесть лопаты, а душа — вес каждого брошенного в землю кома? — Уходи, — тихо сказала Эшлин сквозь зубы. — Не надо. Я и так всё знаю. — Что ты знаешь? — голос Камилы прозвучал прямо у самого уха, тихо, но с безжалостной чёткостью. Она сделала шаг вперёд, сократив расстояние между ними до нуля, и теперь стояла вплотную за спиной Эшлин, её незримое присутствие ощущалось кожей — как лёгкое дуновение, как память о тепле. Эшлин замерла, не в силах оторвать взгляд от зеркала. В его мутной глубине отражалась она одна — бледная, с запятнанными щеками, с глазами, полными немого ужаса. Пространство за её спиной было пустым, лишь игрой теней и света. Но она чувствовала Камилу каждой клеткой — её взгляд, устремлённый прямо на себя, её молчаливый, требовательный вопрос. Она видела только своё отражение, разбитое и одинокое, и смотрела в глаза самой себе, пытаясь найти в них ответ на вопрос, который задала Ками. Что она знала? Она знала всё. И это знание было тяжелее земли, которую она сегодня перелопатила. — Может, знаешь, как мучился Рави, когда его убивали? — голос призрака был холодным и точным, как лезвие. — Или, может, припоминаешь, как мучилась я, когда вскрывала себе вены? А может, тебе известно, что чувствовал Энрике? Каждое слово било точно в цель, без злобы, но и без капли сожаления. Это была просто констатация фактов — ужасных, невыносимых фактов, которые Эшлин пыталась похоронить вместе с телами. — Что ты от меня хочешь?! Замолчи! — вырвалось у Эшлин, её собственный голос прозвучал хрипло и отчаянно, сорвавшись на крик. Она сжала виски пальцами, пытаясь выдавить из головы этот спокойный, методичный голос, вскрывавший её память. Но он продолжал звучать внутри, ещё громче, ещё неумолимее. — Ты можешь не кричать, я всё равно буду громче. Всегда буду громче, как бы ты ни хотела, — произнёс голос с ледяным, нечеловеческим спокойствием, в котором не было ни злобы, ни торжества — лишь непреложная истина. — Думаешь, ты так легко выкинешь из головы то, что случилось с Рави? Нет, Эшлин. У тебя не получится. Не получится так, как случилось со мной. Что ты скажешь его отцу? Давление в висках нарастало, каждый вопрос вгонял в сознание новую иглу. И тогда, почти беззвучно, сквозь стиснутые зубы, Эшлин выдавила ответ — не оправдание, а горькое, израненное признание, обращённое к призраку: — Я никогда не забывала тебя, Ками. Не любила… но не забывала. Эти слова повисли в тяжёлом воздухе ванной, став одновременно признанием вины, данью памяти и криком о том, что некоторые раны не затягиваются — они лишь приоткрываются вновь, стоило лишь надавить. — Кем ты стала, а? — голос Камилы понизился до шёпота, но от этого он стал лишь пронзительнее. Он звучал не извне, а из самой глубины сознания, холодный и разоблачающий. — Разве борцы за справедливость роют могилы и прячут тела? Эшлин почувствовала, как её собственное отражение в зеркале будто упрекает её. Бледное лицо, испуганные глаза — лицо не героя, а соучастника. — Ты уже давно не на своей светлой стороне, — продолжила девушка, и каждое слово падало, как камень. — Ты такая же, как они. Это была не просто фраза. Это был приговор. Эшлин молча смотрела на свои руки — руки, что держали лопату, тащили безжизненные тела. Руки, которые теперь казались ей чужими. В них не было ни силы праведника, только тяжелая, липкая грязь вины, которую не смыть никакой водой. — Они умерли не по моей вине, — пыталась отрицать Эшлин. — Не я их убила. — Тебе нужно было следить за Рави внимательнее. И быть осторожнее с Энрике. Не ты убила их, но ты могла это предотвратить. Моя смерть совсем ничего для тебя не значила? Тогда как ты спасешь дорогих тебе людей? Как спасёшь Еву, раз у тебя всё сыпется из рук? Пауза была густой, давящей, заполненной лишь мерцанием экрана. — Ты видела, как она на тебя смотрела? Думаешь, такую Эшлин она может полюбить? — Заткнись… — это был не крик, а сдавленный стон, полный бессилия. Эшлин съёжилась, будто от физического удара, её плечи сжались под тяжестью каждого произнесённого слова. Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от собственного отражения и от этого голоса, который знал все её самые уязвимые и больные места. Но спрятаться было некуда — призрак был внутри. — Ты стала тем, кого из тебя и выращивали. — Голос звучал уже не как шёпот, а как безжалостный вердикт, отзывающийся эхом в самой глубине её существа. — Ты пытаешься показать свою силу, но где она, если ты не можешь противостоять даже призракам прошлого? Эшлин бессильно опустила руки, её взгляд утонул в собственном отражении — разбитом, потерпевшем поражение. — Как ты хочешь победить, если пытаешься и победить, и никого не потерять? Уверена, что справляешься? Я вот нет. Последняя фраза прозвучала с леденящей душу окончательностью. — Признайся себе, Эшлин. Ты не спасла их. Снова. Эти слова обрушились на неё всей своей невыносимой тяжестью. Не «ты не смогла», а «ты не спасла». Разница была в принятии вины, в осознании того, что провал не был случайностью — он был закономерностью. Стеклянная стена иллюзий, за которой она пыталась укрыться, треснула, и сквозь неё хлынула ледяная правда. Она стояла лицом к лицу с тем, кем стала, и не могла больше отрицать очевидного. Она стояла лицом к лицу с тем, кем стала, и не могла больше отрицать очевидного. И это было самым страшным — не крик, не ярость, а эта тихая, безоговорочная капитуляция перед фактом. Правда, которую нашептывало её же израненное сознание, оказалась куда беспощаднее любых упрёков со стороны. Это был не голос Камилы — это был её собственный внутренний судия, облачившийся в знакомые черты, чтобы добить её с максимальной жестокостью. Вина — странная штука. Сначала она горит острым, обжигающим пламенем, от которого хочется бежать, кричать, отрицать. А потом она остывает. И превращается в тяжёлый, неподъёмный свинец, который заполняет всё нутро, вытесняя собой всё остальное. Ты не просто чувствуешь её — ты ею становишься. Каждая клетка, каждый вздох пропитываются этим осознанием: ты не смог. Ты не уберёг. Ты не спас. И самый чудовищный парадокс заключался в том, что даже это саморазрушение, эта готовность принять на себя всю вину мира, была лишь ещё одной уловкой ума. Попыткой хоть как-то совладать с хаосом, навести порядок в катастрофе, назначив виноватого — себя. Потому что если виновата она, значит, в мире всё ещё есть хоть какая-то, пусть и изуверская, логика. Страшнее было признать, что иногда всё просто происходит. Хаотично, несправедливо, бессмысленно. И ты — всего лишь песчинка в этом жернове, не способная ничего изменить. Но её личный жернов перемолол чужие жизни. И этот груз было не сбросить. Он навсегда врос в плечи, стал частью анатомии. Теперь ей предстояло научиться жить с этим весом. Дышать с ним. Просыпаться с ним. Смотреть в глаза Еве, зная, что в её взгляде навсегда поселилась тень того ужаса, который она увидела на свалке. И прощать себя она не собиралась. Потому что это прощение стало бы самым страшным предательством по отношению к тем, кого она не смогла защитить. — Ты проиграла. Проиграла самой себе, — прозвучало в тишине, и в голосе Ками впервые проскользнули ноты не злорадства, а какой-то бесконечной, усталой печали. — И других ты не спасёшь. Последние слова обрели форму едва слышного, но оттого ещё более мучительного шёпота, входящего прямо в сознание: — Против судьбы не пойдёшь. Вихрь отчаяния и ярости вырвался наружу. — Замолчи! — крикнула Эшлин, резко развернувшись и бросаясь вперёд, чтобы встретиться с тем, кто произнёс это. Но её взгляд упёрся в пустоту. Влажный воздух ванной был недвижим. Лишь тусклый свет телефона освещал холодный кафель и её собственное, искажённое болью отражение в зеркале. Никого. Только она, давящая тишина и гулкое эхо её собственного крика, затихающее в четырёх стенах. Рука, сжатая в кулак, бессильно опустилась. Осталась лишь леденящая душу правота этих слов, впитывающаяся в кожу, в кости, в самое нутро. Признание поражения, которое теперь висело на ней тяжелее любого плаща.

*Настоящее*

Эшлин вздрогнула, резко вернувшись в настоящее. Сознание, ещё секунду назад тонувшее в кошмарах прошлого, с тревожной ясностью зафиксировало детали: тёплое дерево палубы, солёный бриз и… близость Евы. Она почти вжалась в неё, искажая личное пространство, сама не осознавая того. Её взгляд метнулся к Киран, чьи губы двигались в размеренном рассказе, но слова доносились как сквозь воду — бессвязно и глухо. Мортем сидела рядом, её взгляд был воплощением непонимания, а пальцы поглаживали её бедро — нежное, но натянутое прикосновение, попытка забрать на себя её внезапное напряжение, сделать вид, что ничего не происходит. Эшлин отстранилась, ощущая жар на щеках. Её глаза встретились с взглядом Евы — нежным, улыбчивым, таким спокойным на поверхности. И в эту самую секунду, в глубине её собственного смятения, возник ледяной осколок вопроса: что на самом деле скрывается за этой мягкостью? Страх? Доверие? Или тихая, затаённая ненависть, прикрытая вежливой улыбкой? Она попыталась ответить улыбкой в ответ, но чувствовала, как она получается натянутой, почти гримасой. Шум моря и голоса спутников внезапно показались ей неестественно громкими. — А ты как будешь праздновать, Эш? — внезапно обратился к ней Киран, сменяя тему разговора. Эшлин медленно перевела на него взгляд, будто возвращаясь из далёких глубин собственных мыслей. — Праздновать что? — механически переспросила она, нахмурив брови. — День рождения. Он ведь уже через неделю. Уж точно что-нибудь придумала, — хмыкнул мужчина, потягивая из своего стакана виски. Его слова повисли в воздухе, казались такими нелепыми и неуместными на фоне того, что творилось у неё внутри. — Нечего праздновать. Не до этого, — отмахнулась она, стараясь, чтобы голос прозвучал твёрдо и окончательно. Но её взгляд успел уловить мгновенный, едва заметный обмен взглядами между Новой и Евой. Они переглянулись, и в этом молчаливом диалоге было полное понимание, общая мысль, о которой Эшлин могла только догадываться. Что они замышляли? Сожалели ли они о ней? Или планировали что-то, о чём она знать и не должна? — Не будь так категорична, — включилась в разговор Нова. — Ты и прошлый день рождения не праздновала. Свой настоящий день рождения. Это не дело, сестрёнка, — девушка говорила бодро, наверное, пыталась передать своё настроение и сестре. Эшлин почувствовала, как её плечи непроизвольно напряглись. Эта забота, эти попытки вернуть её к обычной жизни, казались ей сейчас такими же чужими и далёкими, как и шум волн за бортом. Она видела искреннее беспокойство в глазах сестры, но оно лишь отзывалось тяжёлым грузом вины. Как можно говорить о праздниках, когда в памяти ещё так свежи образы свежей земли и безмолвных свидетелей? — Посмотрим. Пока ничего не могу сказать, — Эшлин натянуто улыбнулась, чувствуя, как эта улыбка жжёт губы. — Решим. Может, ещё передумаешь, — мягко произнесла Ева, и её губы коснулись виска Эшлин в лёгком, тёплом поцелуе. — Пойдём, пройдёмся? Вопрос прозвучал как спасательный круг. — Да, конечно, — согласилась Эшлин без малейших колебаний, почти с облегчением. Встать и уйти из-за этого стола, от праздных разговоров о днях рождениях, от взглядов, полных недоумения и заботы, которую она сейчас не в силах была принять — это было единственным верным решением. Она нуждалась в движении, в свежем воздухе, в возможности хоть на минуту перестать притворяться. И в том, чтобы побыть наедине с Евой — единственным человеком, рядом с которым эта ноша хоть на мгновение казалась чуть менее тяжёлой.

***

Девушки встали у перил яхты, опершись о прохладный металл. Внизу, в темноте, мерно вздымались и с шумом разбивались о борт волны, подёрнутые лунной дорожкой. Ева встала вплотную за спиной Эшлин, и её тепло стало живым щитом от пронизывающего морского ветра. Время от времени она касалась губами её шеи — лёгкие, почти невесомые поцелуи, которые заставляли мышцы Эшлин понемногу расслабляться, отпуская хоть толику напряжения. — Как ты? — неожиданно для самой себя первой нарушила молчание Эшлин. Ева слегка отстранилась, удивлённая таким вопросом. — Нормально… Насколько это вообще возможно сейчас, — она тихо хмыкнула, и в этом звуке слышалась усталая горечь. — Уверена? — не отступала Эшлин, поворачивая голову, чтобы увидеть выражение её лица. — Да, — ответила Ева, но её взгляд был направлен куда-то вдаль, за горизонт. — Но ты, кажется, нет. Она произнесла это тихо, но с такой пронзительной точностью, что Эшлин почувствовала, как снова сжимается горло. Ева видела её насквозь, даже когда та пыталась спрятаться за молчанием. — В чём дело, trozo de hielo? — тихо спросила Ева, заглядывая в её холодные серые глаза, которые под этим взглядом сразу же потеплели, утратив ледяную скорлупу. Эшлин сделала глубокий вдох, чувствуя, как слова подступают к горлу тяжёлым комом. — В тот день, когда всё произошло… Ты смотрела на меня со страхом. Ты боялась меня и того, что я сделала… Она хотела продолжить, отвернуться, спрятать дрожь в голосе, но Ева мягко развернула её к себе, приложив ладонь к её щеке. Кожа Евы была тёплой, и это прикосновение ощущалось как якорь в бушующем море. — Нет… Милая, нет… — блондинка медленно покачала головой, и в её глазах светилась нежность и боль. — Я боялась, но не тебя, а за тебя… За то, что будет с тобой, с нами после той ночи. Она провела большим пальцем по скуле Эшлин, стирая воображаемую слезу. — У нас не было выбора тогда. Мы не могли пойти в полицию, и то решение, что ты приняла, было правильным. Да, мне было страшно. Но я боялась за тебя и правильно делала. Я вижу, что с тобой происходит, и мне до сих пор тревожно. — Не стоит, — выдохнула Эшлин, опуская голову. Это был не отказ, а признание собственной невыносимой тяжести, которую она не хотела возлагать на плечи Евы. — Стоит, — твёрдо, почти безжалостно парировала та. Её пальцы нежно сжали подбородок Эшлин, заставляя встретиться взглядами. — Ты устала от всех этих планов и опасностей. Ты уже сходишь с ума, так нельзя. — Всё нормально, — попыталась соврать Эшлин, но её голос дрогнул. — Именно потому ты просыпаешься каждую ночь от кошмаров? — продолжила Ева, и каждый её вопрос был точным ударом, снимающим слой за слоем защиту. — Или, может, из-за того, что всё нормально, ты ушла спать в другую комнату? А может, из-за этого ты плачешь в туалете, пока никто не видит? Эшлин замерла, её глаза расширились от потрясения и уязвимости. — Как ты?.. — Думала, я ничего не слышу? — в голосе Евы не было упрёка, лишь глубокая, щемящая боль. — Я всегда слышу. Просто ждала, когда ты сама захочешь сказать. Но ты не говоришь. Только копишь это в себе, пока не треснешь по швам. — Я не говорила не потому, что не доверяю, — голос Эшлин дрогнул, став тихим и надтреснутым. — Мне даже самой с собой тяжело это обсуждать, Ева. Всё не так просто. Она смотрела куда-то в сторону, на тёмные волны, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются предательские слёзы. Признаться в этом вслух было равносильно тому, чтобы снова пережить всё — каждый звук, каждый запах, каждый миг того ужаса. — Я понимаю, — Ева мягко сжала её руки, и в её прикосновении не было ни давления, ни нетерпения, лишь безграничное терпение и участие. — Правда, понимаю. Но я боюсь за тебя. Финал этой войны уже близок, и я хочу, чтобы ты была в строю в самой лучшей форме, а не разбитая и уничтоженная. Эшлин молча опустила голову, тяжёлый выдох вырвался из её груди. Слова закончились. Осталась только гнетущая, но странно облегчающая тишина, в которой не нужно было больше притворяться. — К сожалению, — её голос прозвучал с горькой, искажённой самоиронией, — тебе достался самый поломанный и бракованный экземпляр из всех девушек мира. В этих словах была вся её боль, всё отчаяние и уверенность в собственной неисправимой повреждённости. Она произнесла это как приговор — себе и предупреждение — Еве. Но Мортем лишь мягко покачала головой, её светлые волосы коснулись щеки Эшлин. — Не бракованный, — возразила она тихо, но твёрдо. — Уникальный. Со своими трещинами. И я люблю каждую из них. Потому что сквозь них теперь светится твоя сила. — Мне очень больно, Ева. — Голос Эшлин сорвался, став тихим и надтреснутым, будто её горло сдавили те самые невидимые тиски, о которых она говорила. — До сих пор больно, и она не проходит. Эти раны ноют и не дают мне спать… есть… дышать. Она говорила, не поднимая глаз, глядя куда-то в область сердца Евы, словно ища там точку опоры. Слова, копившиеся неделями, вырывались наружу рваными, необработанными кусками правды. — Мне так хочется, чтобы всё это наконец закончилось. Чтобы перестать бояться каждого шороха, каждой тени. Перестать ощущать эту тяжесть… которая ложится на плечи с утра и не уходит даже ночью. Она давит… постоянно. Эшлин сделала прерывистый вдох, и её плечи слегка содрогнулись. — У меня болит… всё. Всё внутри. И я не знаю, как это остановить. Впервые за все эти недели молчания, саморазрушения и отчаянных попыток убежать от самой себя она позволила кому-то заглянуть в самую гущу своего ада. И Ева просто слушала, не перебивая, впитывая каждое слово, каждый сломанный звук, становясь живым щитом против той тишины, что так долго пыталась её уничтожить. — Я знаю, милая… Вижу, — её шёпот был тёплым и безгранично мягким, как очередной поцелуй, который она оставила на лбу Эшлин. — И как бы мне ни хотелось забрать твою боль… я понимаю, что не смогу. Ева прижалась щекой к её волосам, позволяя Эшлин чувствовать каждое слово не только на слух, но и вибрацией своего голоса. — Я могу лишь помочь тебе отпустить её. По кусочкам. Забыться… хоть ненадолго. — Её рука медленно гладила спину Эшлин, будто пытаясь сгладить напряжение в каждой мышце. — Мне тоже больно. Но больно — за тебя. За то, что на плечах моей любимой лежит столько всего… Мне так жаль, льдинка. В её голосе не было жалости, унижающей своей снисходительностью. Была лишь разделённая тяжесть — тихая, но упрямая готовность стоять рядом, даже когда небо обрушивается на них обеих. — Рядом с тобой мне легче, но сейчас мне не хочется разговаривать. Давай просто забудемся на ближайшие несколько часов. Я не хочу думать или вспоминать… Тихий намёк был понят без слов. Ева внимательно посмотрела на Эшлин, видя не похоть, а отчаянную потребность в забвении, в тактильном подтверждении того, что они всё ещё принадлежат друг другу. — Ты уверена, что хочешь сделать это именно так? — тихо уточнила Ева, давая ей последний шанс отступить. Это был вопрос не о согласии, а о честности перед самой собой. — Да, — ответила Эшлин без колебаний, и в этом одном слове был весь её слом, вся усталость и единственная просьба о спасении. — Хорошо, милая. Больше не было нужды в словах. Уже через мгновение палуба опустела. Остался лишь мерный шум волн, бьющихся о борт, да тёплый, знакомый запах — смесь морской соли, кожи и чего-то неуловимого, что всегда витало между ними. Запах взаимной поддержки и безоговорочной преданности, который сейчас был нужнее любых разговоров.