Часть 42
26 сентября 2025 г., 21:21
Киран прислонился к поручню, его взгляд всё ещё блуждал в сторону, куда скрылись Эшлин и Ева. Закатное солнце растекалось по небу кроваво-багровыми мазками, окрашивая всё вокруг в тревожные, но прекрасные тона.
— Куда это наши двое пропали? — произнёс он задумчиво, больше самому себе, чем ожидая ответа.
— Отстань от них, — резко, почти сухо бросила Нова, не отрывая взгляда от горизонта. Её брови были сдвинуты в лёгкой досаде. — Рот у тебя не закрывается ни на секунду.
Киран усмехнулся, но в этой усмешке не было привычного ему нахвальства — лишь усталая, какая-то горькая тень.
— Когда я приходил к тебе, ты была куда любезнее, — пробормотал он почти шёпотом, глядя куда-то в сторону набегающих волн. Он и сам не понял, хотел ли, чтобы она это услышала, или просто не смог удержаться.
Тишина повисла на пару секунд, нарушаемая лишь криком чаек и шумом прибоя.
— Что? — тихо, без всякого выражения спросила Нова, наконец поворачивая к нему голову. Её лицо было невозмутимым, но в глазах, поймавших последние лучи солнца, мелькнуло что-то неуловимое — может, любопытство, а может, предупреждение.
Ветер трепал его непослушные кудри, а угасающие лучи солнца падали на лицо, освещая лишь одну его половину — резко очерчивая скулу и уголок губ, оставляя другую в тени. Это разделение было похоже на метафору всего, что он сейчас чувствовал. Киран не улыбался; лишь напряжённые мышцы щеки безуспешно пытались выдать нечто, отдалённо напоминающее улыбку.
Нова сказала, что он не умеет молчать. Возможно, она была права. Но сейчас слова, обычно такие лёгкие на языке, застряли где-то глубоко внутри, тяжёлым, невысказанным комом.
— Что ты имеешь в виду? — повторила Нова, и на этот раз в её голосе прозвучало не просто раздражение, а лёгкое, едва уловимое напряжение.
Киран медленно перевёл на неё взгляд. Свет заката играл в его глазах, но не мог разогнать их странную, затуманенную серьёзность.
Глаза Новы расширились. В её памяти, словно сквозь густой туман, заметались смутные, размытые образы: приглушённый свет лампы, стерильный запах больницы, постоянный тихий гул аппаратуры. И голос. Низкий, спокойный, настойчивый голос, который пробивался сквозь толщу беспамятства и боли, как луч света в кромешной тьме.
Она всегда думала, что это был всего лишь сон — один из многих причудливых и пугающих кошмаров, посещавших её в том состоянии. Ощущение, что она не одна, что кто-то держит её за руку, говорит с ней... Она списывала это на бред и галлюцинации, на работу травмированного мозга.
Но сейчас, глядя на него, на его серьёзное, не улыбающееся лицо, освещённое закатом, она с абсолютной, обжигающей ясностью поняла — это не был сон.
— Ты... — её собственный голос прозвучал тихо и сбивчиво. — Это был... ты?
Она видела, как сжались его пальцы на поручне, как он отвел взгляд, будто внезапно смутившись.
— Да, — его голос был тихим и плоским, лишённым привычной бравады. — Я приходил. Почти каждый день. И лишь один раз застал Тома. Больше я его не видел рядом с тобой.
Он произнёс это не с упрёком, а с холодной констатацией факта, который до сих пор отзывался в нём горьким осадком.
Нова молчала, переваривая это. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанным.
— Зачем? — наконец выдохнула она, и в этом одном слове смешались недоверие, растерянность и какая-то смутная, трепетная надежда.
Киран резко, почти болезненно усмехнулся, но в его глазах не было веселья — лишь усталая горечь.
— А разве я мог иначе? — он повернулся к ней, и закатный свет теперь полностью освещал его лицо, обнажая каждую черту — усталость вокруг глаз, напряжённую линию рта. — Думаешь, я сидел бы сложа руки и просто ждал, когда ты очнёшься? После всего, что случилось?
Он сделал шаг вперёд, и его голос понизился, стал интенсивнее, почти рычащим.
— Я боялся за твою безопасность. Каждую секунду. Пока ты была там, беспомощная, я не мог... — он замолчал, сжав кулаки, искажая выражение лица. — Кто-то должен был убедиться, что с тобой всё в порядке. Что никто не придёт и не добьёт тебя, пока ты не можешь постоять за себя.
— Если ты не любишь, то зачем ты это делал? — голос Новы прозвучал приглушённо, почти безжизненно. Её взгляд, ещё секунду назад полный смятения, теперь потух, уступив место горькому разочарованию.
Киран замер. Его собственная маска — маска безразличия, которую он с таким трудом выстраивал все эти месяцы, — дала трещину. В его глазах мелькнула тень боли, прежде чем он снова взял себя в руки.
— Когда ты стала такой доверчивой? — его голос приобрёл лёгкий, язвительный оттенок, но в нём слышалась и усталость. — Будешь верить каждому моему слову?
Киран сделал последний шаг вперёд, закрывая расстояние между ними. Нова отступила, пока её бёдра не упёрлись в холодную столешницу, отрезая путь к отступлению.
— Мы хотели уколоть друг друга, и у нас это получилось, — его голос был низким, срывающимся на рычание. — Но хватит. Я не буду больше врать.
Он впился в неё взглядом, в котором плясали и боль, и ярость, и годами копившаяся мука.
— Меня тошнит от присутствия Тома рядом с тобой. Меня выворачивает, когда ты смотришь на него. Меня физически коробит от того, что ты отдала ему своё сердце.
Он был так близко, что она чувствовала его дыхание на своей коже, видела мельчайшие трещины в его обычно насмешливом выражении лица.
— Я до сих пор люблю тебя, — вырвалось у него наконец, не крик, а сдавленный, хриплый выдох, полный ненависти к самому себе за эту слабость, за эту неизбывную, неподконтрольную потребность.
— Кем я из-за тебя стала? — её шёпот был едва слышен, но он прозвучал громче любого крика в напряжённом пространстве между ними.
Их губы почти соприкасались, дыхание смешалось в единое целое. И тогда она сама закрыла это ничтожное расстояние, её губы нашли его с отчаянной, жадной решимостью. Её рука скользнула ему на шею, властно притягивая его к себе.
Но её доминирование было мимолётным. Киран ответил мгновенно — с той самой яростной, животной интенсивностью, что всегда таилась в нём под маской насмешки. Его рука обвила её талию, прижимая к себе так сильно, что её тело выгнулось, полностью отдаваясь его контролю. Поцелуй стал глубже, жарче, полным непрощённых обид и невысказанной тоски.
— Я не изменщица... — её протест прозвучал сдавленно, разбиваясь о его губы. — Я не могу с ним так поступить...
— Ты уже это сделала, — его голос прозвучал хрипло прямо у её губ, в нём не было сомнений, лишь горькая, победоносная правда. — Так что целуй меня и забудь об этом уроде.
Это не было просьбой. Это был приказ, запечатанный новым, ещё более властным поцелуем, который не оставлял места для сомнений, для мыслей о ком-то другом.
Нова ощущала, как внутри неё разрываются два противоположных мира. Острая, колющая вина — холодная и рациональная, напоминающая о доверии Тома, о данных ему обещаниях. Она предавала его здесь и сейчас, её тело, её губы, её душа — всё принадлежало другому.
Но поверх этой вины, сметая её, накатывало чувство освобождения, такое мощное и всепоглощающее, что перехватывало дыхание. Это было похоже на долгожданный вдох после долгих лет под водой. Все эти месяцы она загоняла свои истинные чувства в самую глубь, пытаясь убедить себя, что выбрала правильный, безопасный путь. Что то, что она чувствует к Кирану, — это лишь опасная иллюзия, которую нужно подавить.
Но сейчас, в его объятиях, под его властными, знакомыми прикосновениями, все эти стены рухнули. Она не думала о завтра, о последствиях, о морали. Она чувствовала только его — его запах, его тепло, его яростную, безоговорочную любовь, которая всегда была её и проклятием, и спасением.
Резкий удар кулака о столешницу прозвучал глухо и неожиданно, заставив обоих вздрогнуть. Киран сделал это почти бессознательно, поддавшись наплыву эмоций, которые не могли найти иного выхода.
Ни он, ни Нова не обратили бы на это внимания, поглощённые друг другом, если бы не тихий, но отчётливый звук упавшего на пол предмета, последовавший сразу за ударом.
Они разом оторвались друг от друга, их дыхание сбито, губы запомнили тепло недавнего поцелуя. Взгляды, ещё секунду назад затуманенные страстью, теперь устремились вниз, в полумрак под столом.
Их сердца, и без того бешено колотившиеся в груди, замерли на мгновение, а затем застучали ещё чаще и громче — но теперь не от желания, а от внезапно нахлынувшего леденящего предчувствия.
— Кто бронировал яхту? — голос Кирана прозвучал резко, нарушая тяжёлую тишину. Он поднял взгляд, и его глаза, холодные и напряжённые, уставились на Нову.
Вопрос, простой на первый взгляд, ударил её, как обухом. Она буквально ощутила, как ледяной холодок пробежал по позвоночнику и резко, отчётливо ударил прямо в голову, на мгновение затуманив сознание. В горле пересохло.
— Том, — выдохнула она почти беззвучно, и это имя прозвучало как приговор.
*Десять лет назад. Том*
Ему было семнадцать. Он был обычным подростком, не знавшим по-настоящему больших бед. Его дом был крепостью — местом, где пахло свежей выпечкой и всегда царило ощущение полной безопасности. Единственной его заботой было помочь Аде с домашним заданием по математике. Всё изменилось в тот самый вечер. Он вернулся со школы, скинул рюкзак в прихожей и сразу почувствовал неестественную, гнетущую тишину. Не было слышно ни голоса матери из кухни, ни звука отцовского голоса из кабинета, ни смеха Ады. — Мам? Пап? — его слова повисли в пустоте, никто не ответил. Тишину нарушала лишь приглушённая, непонятная возня из ванной комнаты. Её дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы из щели струился холодный, безжизненный свет люминесцентной лампы. И ещё... на безупречно белом кафеле пола у самого порога лежала одна-единственная, ярко-алая капля. Пока он стоял и смотрел на неё, растерянный, откуда-то из-за двери выползла ещё одна, медленно сливаясь с первой в маленькое, уродливое пятно. Его сердце заколотилось где-то в горле, стало трудно дышать. Каждая клетка тела кричала, чтобы он развернулся и убежал. Но ноги сами понесли его вперёд. Он медленно, будто во сне, приблизился к двери и заглянул в щель. То, что он увидел, навсегда похоронило в нём того семнадцатилетнего мальчика, который верил, что его дом — самая надёжная крепость. Его мозг отказывался обрабатывать картинку. Он будто разделился на две части: одна кричала в ужасе, а другая настойчиво твердила, что это кошмарный сон, галлюцинация, всё что угодно, только не реальность. Его отец, всегда такой сдержанный и добрый, стоял над тем, что ещё недавно было его матерью. Её тело, обезображенное, неестественно скрюченное, лежало в ванне, а вода, подкрашиваясь алым, медленно переливалась через край. В воздухе стоял густой, медный запах крови, перемешанный с привычным ароматом хвойного геля для душа — невыносимая, кощунственная смесь. Но самое ужасное были его глаза. Глаза отца. В них читалось нечеловеческое безумие — дикое, животное, — но в то же время и всепоглощающий, панический страх. Он смотрел на свою работу и тяжело, хрипло дышал, словно только что пробежал марафон. Его руки, залитые красным, беспомощно дрожали. Юноша не знал, что делать. Всё решилось, когда отец повернул голову и увидел его. Впервые в жизни парень испугался собственного отца. Он отступил назад, уже готовый бежать, боясь, что участь матери настигнет и его. Но отец сразу схватил его за грудки, смотря отчаянно-диким взглядом. — Я не хотел... Это получилось случайно... Внутри Тома всё пылало и выворачивалось наизнанку. Каждое прикосновение отца, его окровавленных рук, жгло кожу как раскалённое железо, вызывая волну тошноты и первобытного ужаса. Он чувствовал себя запачканным, осквернённым самой этой близостью к безумию и смерти. Но сквозь огонь паники и отвращения в нём загорелась одна-единственная, ледяная точка — мысль об Аде. Он сделал шаг назад, вырываясь из отцовских объятий, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо, хотя всё тело предательски дрожало: — Где Ада? Эти два слова, выжатые из самой глубины души, повисли в кровавом воздухе ванной комнаты. В них было не вопрос, а требование. Весь его страх, всё отчаяние были сейчас подчинены одной цели — найти сестру. — Гуляет, — ответил Альфонсо, и в его голосе прозвучала усталая, почти животная искренность. Он смотрел куда-то мимо Тома, в кровавую точку на стене. — Она не должна этого видеть. Никогда. Том сглотнул ком в горле, проводя дрожащей рукой по волосам. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, а за спиной, всего в паре метров, лежало то, что ещё несколько часов назад было матерью. Сам воздух, густой от запаха железа и смерти, давил на грудную клетку, не давая дышать. — Что нам делать?.. — его вопрос прозвучал сдавленно, почти по-детски, полный беспомощности и ужаса перед неизбежным. Альфонсо медленно перевёл на него взгляд. Безумие в его глазах поутихло, уступив место ледяной, расчётливой ясности, которая была едва ли не страшнее. — Сейчас сюда приедут люди, — произнёс он тихо, методично, словно зачитывая инструкцию. — Всё будет выглядеть так, будто на нас напали. Том молчал, с ужасом осознавая, что замысел отца безупречен. Все действительно поверят. Альфонсо в глазах общества был идеалом — примерный семьянин, успешный бизнесмен, благотворитель. Его слово весило больше, чем любые улики. Никто не знал главного. Никто не видел трещины, медленно раскалывающей его разум. У него было диагностировано диссоциативное расстройство личности. Близкие знали об этом, иногда замечали короткие, странные вспышки — мгновенные отключения, несвойственные ему резкие смены настроения, взгляд, уходящий в никуда. Но это казалось безобидными особенностями. Никто — ни жена, ни тем более дети — не могли представить, что эта тлеющая трещина однажды прорвётся такой чудовищной, кровавой лавой. Первый кулак отца, обрушившийся на его лицо, был не холодным и точным, а дрожащим, неуверенным. Удар был скорее жестом отчаяния, чем расчёта. Альфонсо отшатнулся, глядя на свою собственную руку с таким ужасом, будто она принадлежала не ему. Его глаза, ещё несколько минут назад застилаемые безумием, теперь были полны осознания — мучительного, всепоглощающего. — Прости... — его голос сорвался на хриплый шёпот, больше похожий на стон. — О, Боже, что я наделал... Он не бил его больше. Вместо этого его руки, всё ещё липкие, схватились за голову, будто он пытался выдавить из себя того демона, что всё это совершил. Он смотрел на тело жены в ванной, и по его лицу текли слёзы, смешиваясь с пятнами крови. Позже, сквозь туман боли и шока, Том поднялся. Он видел не расчетливого монстра, а сломленного, рыдающего человека, охваченного таким раскаянием, что на его фоне даже физическая боль казалась не такой сильной. — Что нам делать?.. — на этот раз вопрос Тома прозвучал не только из его уст. Его повторил отец, глядя на сына умоляющим, потерянным взглядом, ища в нём спасения, которого сам для себя не заслуживал. Именно Альфонсо, заглушая рыдания, предложил план. Но теперь это была не холодная схема, а отчаянная попытка хоть как-то защитить оставшихся детей от правды, которую он сам не мог вынести. Ада так ничего и не узнала. Отец отправил её к подруге с трясущимися руками и притворной улыбкой, за которой скрывалась бездна стыда. Она вернулась в дом, где пахло чужими людьми и хлоркой, и услышала красивую, отполированную ложь о нападении бандитов. Ей продали историю о героическом отце и несчастном случае, унесшем маму. Том видел, как её глаза наполнялись слезами доверия и скорби. И он не смог их отнять. Он не смог заменить эту, пусть и ужасную, правду на другую, неизмеримо более чудовищную. Он не хотел видеть, как свет в глазах сестрёнки померкнет не только от потери, но и от чистого, всепоглощающего ужаса перед человеком, который должен был быть их защитником. Он предпочёл носить эту тайну в одиночестве, как осколок стекла в самом сердце, который резал его каждый раз, когда он смотрел на отца, притворяясь, что всё в порядке. С того самого дня прежний Том исчез, уступив место Томасу. Отец постепенно забывал свою прежнюю личность. Его взгляд стал холодным, голос — ровным, безжизненным, пока не срывался на внезапные, яростные крики. Это был уже не его отец, и Том это понимал. Самое страшное было в том, что отец забыл. Забыл своё настоящее горе, свою скорбь. Теперь он не притворялся — он искренне верил, что ничего не случилось. Болезнь победила, стерев личность целиком, и теперь в отцовской коже жил кто-то чужой, холодный и пустой. Том потерял обоих родителей в один день. Только мама лежала в сырой земле, а папа ходил по этой же земле, смотрел на него чужими глазами, и от этого было в тысячу раз больнее. Он скучал по отцу, который был рядом, но навсегда утрачен.
