El trato de nuestros demonios - Juegos de herederos(Сделка наших демонов - Игры наследников)

«Брат — это тот, чья рука первая поднимется, чтобы помочь, и последняя, чтобы ударить. Пока однажды не станет первой и для того, и для другого.»

Прохладный воздух от кондиционера мягко окутывал кожу Новы, помогая расслабиться в глубоком кресле. Пальцы сами тянулись к шее, где проступали синеватые следы от недавно касавшихся ее пальцев. Само нападение казалось теперь размытым, почти нереальным — будто всё произошло с кем-то другим, а она лишь очнулась, когда всё уже закончилось. Но куда острее были другие воспоминания. Слова Доминики. Та женщина говорила спокойно, взвешенно, будто боялась спугнуть. Но Нова видела — за этой внешней сдержанностью скрывалось напряжение. А сама она в тот момент могла только молчать. Что можно сказать, когда рушится всё, во что ты верил? Она, всегда считавшая себя ближе всех к сердцу «Объединения», оказалась слепой. Рядом с ней годами находились те, кто отнял у неё настоящую жизнь. И она ничего не заметила. Нова провела ладонью по лицу, сдавленно вздохнув. Всё, во что она верила, оказалось ложью. Она доверяла не тем, была слепа к очевидному, и теперь ощущала лишь тяжёлую, давящую пустоту. И самое невыносимое — в этот момент ей отчаянно хотелось, чтобы рядом был Киран. Не Том. Она даже видеть его сейчас не могла — слишком привыкла обходиться без его поддержки в трудные минуты. Но с Кираном всё было иначе. Стыдно? Возможно. Но её сердце, всё её существо тянулось именно к нему. Она взяла телефон и позвонила. Рассказала всё, не скрывая. И лишь потом вспомнила о Томе. Но было уже поздно — что-то менять, что-то наверстывать. Её чувства к нему угасли, и винить её в этом было нельзя. Когда-то они действительно любили друг друга. Но это «когда-то» осталось далеко в прошлом. Самое страшное было в том, что Нова не испытывала к Тому даже злости. Только равнодушие — пустое и безразличное. Её больше не волновало, где он, с кем проводит время или почему его не было рядом, когда она нуждалась в поддержке. Последняя нить, связывавшая их, оборвалась в тот момент, когда она боролась за свою жизнь, а он появился лишь однажды. А тот, кого, казалось, она должна ненавидеть, был рядом всё это время. Да, она поступила с ним ужасно. Никто не заслуживает предательства. Но Нова любила Кирана, и рядом с ним она перестала думать о чувствах других. Только о своих — тех, что кружили голову и заполняли всё внутри. Самое страшное заключалось не в том, что её предали. А в том, что она сама стала предательницей. Она предала Тома, позволив своим чувствам уйти к другому. И, глядя на свою дрожащую руку, она понимала: ничто не оправдывает её поступка. Но разве можно было требовать от разбитого сердца следовать правилам? Она пыталась злиться на Тома, на его отсутствие, на его холодность — но не могла. Вместо гнева в ней было лишь леденящее душу равнодушие. И это было хуже любой ненависти. Ненависть — это ещё чувство. А равнодушие — это конец. Признание того, что связь мертва, и прощать уже попросту нечего. В тот момент Нова наконец осознала: её ошибка была не в поцелуе с Кираном, а в том, что она когда-то согласилась быть с Томом. Даже когда её губы встречались с губами Кирана, она думала не о боли, которую причинит Салазу, а о том, что сама стала той, кого всегда презирала — предателем. Но остановиться уже не могла. Теперь даже страх потерять моральную опору казался бессмысленным — почва под ногами уже провалилась. С любимыми не расстаются. А если это случилось — значит, где-то в сердце уже не было любви. Позже, через годы, можно будет понять, что уход стал ошибкой. Но время не повернуть назад, и чужие жизни уже сложатся без тебя. Киран приехал быстрее, чем она ожидала. Доминика предупредила охрану, поэтому его пропустили без вопросов. Он почти ворвался в комнату, где Нова стояла с рюкзаком за плечом, готовая к отъезду. Не говоря ни слова, он сбросил рюкзак на пол и вплотную подошёл к ней. Его руки мягко, но настойчиво обхватили её лицо. Она давно не видела его таким — глаза выдали страх, который он обычно тщательно скрывал. Он внимательно смотрел в её глаза, ища отражение собственного ужаса, но видел лишь пустоту и такую сильную боль, что она даже не пыталась её скрыть. В этот момент Нова была перед ним полностью открыта. — Кир… — тихо прошептала она, обхватывая его за поясницу и прижимаясь ближе. — Всё хорошо… Теперь я рядом, — он тихо прошептал, касаясь губами её макушки и позволяя ей прижаться к себе. Он чувствовал, как её плечи вздрагивают от сдерживаемых рыданий, как всё тело напряжено, но не торопил. Пусть выплачется, пусть выдохнет — сейчас ей это было нужнее любых слов. Киран продолжал держать Нову в объятиях, чувствуя, как дрожь в её теле постепенно стихает. Он не задавал вопросов, не требовал немедленных ответов — просто был рядом, давая ей опору в своём молчаливом присутствии. Когда её дыхание наконец выровнялось, он мягко подвёл её к креслу и усадил, а сам опустился перед ней на колени, не выпуская её рук из своих. Она говорила тихо, обрывочно, прижимаясь к его плечу. Рассказывала о нападении, о раненой Эшлин, о женщине по имени Доминика и о той правде, что перевернула всё с ног на голову. Её голос звучал глухо, без эмоций, будто она сама не до конца верила в произошедшее. Киран слушал, не перебивая, лишь изредка проводя ладонью по её спине успокаивающим жестом. Когда слова закончились, в комнате воцарилась тишина, густая и тяжёлая. Киран не спешил её нарушать, давая Нове время собраться с мыслями. Его пальцы мягко сжимали её ладони, напоминая, что она не одна. — Так значит… Эта женщина… Доминика, она ваша мать, — медленно проговорил Киран, будто проверяя каждое слово на вес и правдивость. — Да. Она выжила и всё это время искала нас с Эшлин. — Нова закрыла лицо руками, её голос дрогнул. — А мы… мы даже не знали, что она существует. Киран молча опустил голову ей на колени, понимая, что сейчас любые слова будут бесполезны. Она запустила пальцы в его волосы, и это простое прикосновение говорило больше, чем целые фразы. — Мне жаль, милая… — прошептал он, и в этих словах была не просто жалость, а полное понимание всей глубины её боли. Нова медленно проводила пальцами по волосам Кирана, ритмично, почти медитативно. С каждым движением её дыхание становилось глубже и ровнее. Тяжёлый камень на душе никуда не исчез — правда оставалась правдой, — но тепло его тела рядом и его поддержка стали тем, что не давало ей сорваться в пустоту. — Спасибо, что пришёл, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от потолка. — Ты позвала, — глухо ответил он, его голос прозвучал почти шёпотом. — Я не мог не прийти. — Что случилось? — раздался суровый голос из дверного проёма. Нова и Киран резко отпрянули друг от друга, словно пойманные за чем-то запретным. Эшлин и Ева, стоявшие в дверях, синхронно приподняли брови, наблюдая эту сцену. — Вы как дети, честное слово, — с лёгким раздражением покачала головой Эшлин, проходя в комнату. — Так что случилось? — смягчив тон, спросила она, обращаясь к сестре. Нова перевела взгляд на Еву, и та едва заметно покачала головой, давая понять, что ничего не рассказывала. — Я смотрю, тебе лучше, язвочка, — заметил Киран. Уголки его губ дрогнули в доброй, чуть озорной ухмылке, а глаза прищурились. Эшлин в ответ лишь снова закатила глаза, но её рука непроизвольно легла на живот, где под просторной футболкой скрывались стерильные бинты. — Не то слово, — сухо бросила она, но в углу рта всё же дрогнула тень улыбки. — Так что произошло? Молчание в ответ лишь усилило её беспокойство, которое быстро перерастало в раздражение. Эшлин нахмурилась, обводя присутствующих тяжёлым взглядом, и остановилась на Еве. — Милая? — попыталась она сохранить спокойствие, но в глазах уже вспыхивали знакомые всем искры готовности к конфликту. — Я позову Доминику. Думаю, она всё сама расскажет, — Ева не стала дожидаться возражений и быстро вышла в коридор, оставив Кирана и Нову под тяжёлым, испытующим взглядом Эшлин. Эшлин посмотрела в лицо Новы, оно выражало усталое недоумение. Она чувствовала, что за время её отсутствия произошло что-то важное, что-то, что заставило Нову выглядеть такой разбитой, а Кирана — так напряжённо молчать. — Что произошло, пока меня не было? — повторила она свой вопрос, на этот раз более мягко. Нова подняла на неё глаза, и Эшлин увидела в них такую боль и растерянность, что её собственная тревога мгновенно усилилась. Они с Новой всегда чувствовали странную связь, но сейчас эта связь ощущалась как никогда остро — будто их раны, физические и душевные, были каким-то странным образом связаны. — Кто эта женщина? — Эшлин склонила голову набок, её пронзительный взгляд будто пытался заглянуть в самую душу сестры. Нова отводила глаза, словно боясь, что Эшлин сумеет прочесть в них правду, которую та должна была услышать не от неё, а лично от их матери. — Она всё расскажет, Эш, — тихо произнесла Нова, опуская взгляд. Киран непроизвольно сжал её плечо, сам не замечая, как тяжёлое, тревожное чувство снова сдавило ему грудь. Эшлин не стала давить дальше, но внутри зашевелилась тревога — как змея, шипящая и кусающая изнутри, отравляя душу своим ядом. — «Что на этот раз?» — с горькой усталостью подумала она, переводя взгляд на сестру. Внимание Новы теперь было полностью приковано к Кирану, и он отвечал ей тем же. — «Хоть у кого-то всё хорошо.» Эшлин с раздражением наблюдала, как Доминика вошла в комнату, но тишина лишь затягивалась. Она повернулась к женщине, выразительно приподняв бровь. — Мы так и будем молчать? — сухо спросила она, затем перевела взгляд на Еву, устроившуюся в углу на стуле. Та даже не смотрела в её сторону. — «А с тобой что, любимая?» — пронеслось в голове у Эшлин, но вслух она не произнесла ни слова, лишь сжала пальцы. — Кто вы? — прямо спросила Эшлин, не отводя взгляда от женщины. Её глаза были точно такого же холодного оттенка, как и у самой Эш. — Я не буду говорить сразу, — спокойно ответила женщина. — Сначала я расскажу историю. А потом ты сама поймёшь, кто я. Эшлин сжала челюсти так, что на скулах выступили белые пятна, но коротко кивнула. — Я вас слушаю.

*Одинадцать лет назад. Объединение*

В просторном конференционном зале, откуда открывался панорамный вид на весь город, застывший в огнях ночи, сидели три фигуры. Воздух был напряжённым, густым, будто перед грозой. У одного конца стола, откинувшись на спинку кресла, сидел мужчина статной, мощной комплекции. Его лицо, покрытое короткой, тёмной щетиной, казалось, было высечено из гранита — жёсткие линии, твёрдый подбородок, сжатые губы. Но главное — глаза. Светло-серые, как зимнее небо перед бураном, они были суровыми и колкими одновременно. В них читалась непоколебимая воля и привычка командовать. Его руки, большие и сильные, лежали на полированной поверхности стола, сжатые в кулаки, белые от напряжения на костяшках. Это был Стефано Блэкфорд. Рядом с ним сидел мужчина, поразительно на него похожий — та же стать, тот же уверенный постав плеч, тот же тёмный оттенок волос. Но при ближайшем рассмотрении различия проявлялись. Его черты были чуть менее резкими, а взгляд, такого же светло-серого оттенка, — более вдумчивым, с лёгкой тенью усталости в уголках. Над его левой бровью зиял старый, побледневший шрам, придававший лицу не суровость, а отпечаток пережитых испытаний. Его руки тоже лежали на столе, но пальцы были не сжаты, а спокойно сложены. Это был Натаниэль Блэкфорд. — Мы готовы сотрудничать, Альфонсо, — голос Натаниэля Блэкфорда был ровным и холодным, как сталь. Он не повышал тона, но каждое слово било точно в цель. — Но… условия необходимо немного скорректировать. Альфонсо Салаз, сидевший напротив, напрягся. Его пальцы непроизвольно сжали дорогую ручку, лежавшую на столе. — Я не могу работать по-другому, — он попытался говорить твёрдо, но в его голосе проскальзывала оборонительная нотка. — Я и так во многом пошёл на уступки. Вы это знаете. И тогда в диалог мягко, почти невесомо, вплыл голос Стефано Блэкфорда. Он не кричал, не повышал интонацию — в этом не было нужды. Его спокойный, размеренный тон обладал куда большей силой, чем любая ярость. — Ты уверен, что вообще можешь диктовать условия? — Стефано слегка наклонил голову, и его пронзительный взгляд, казалось, видел насквозь всю ложь и страх Альфонсо. — Не думай, что, если в ту историю с нападением поверили все, то поверим и мы, — продолжил Стефано, его губы тронула едва заметная, безжалостная улыбка. — Правда ведь имеет свойство всплывать… Рано или поздно. Мы всего лишь предлагаем тебе помощь. А вместе с ней — и власть. Но только на наших условиях. Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое сознание Альфонсо, как яд. — Ведь что останется от твоего безупречного фасада, если эта правда станет достоянием общественности? Особенно… для твоей дочери. Внутри Альфонсо что-то щёлкнуло. Его взгляд внезапно потух, словно погасла последняя свеча, а затем принял жёсткие, безжизненные очертания. Черты лица застыли, стали чужими, отстранёнными. Он снова изменился. Превратился в того, кем становился в самые тёмные моменты. А ведь и правда… почему он отказывается? Дети, которых он может оставить без всего… Они поймут? Поймут ли то зло, в которое он превратился? Увидят ли, что всё это — ради них? Ради их будущего, ради того, чтобы они жили в достатке, никогда не зная нужды, страха, унижений? Но это так странно, так чудовищно нелепо. Альфонсо Салаз вряд ли когда-нибудь согласился бы на убийство людей собственными руками. Он не стал бы торговать наркотиками и оружием, попирать закон и сеять страдания. Тот Альфонсо — муж, отец, человек с чистой совестью — никогда на это не пошёл бы. Но… это был уже не он. Тело осталось тем же. Голос, шрам на правой руке — всё то же. Но тот, кто сейчас сидел за столом напротив Блэкфордов, холодно оценивая их предложение, был лишь тенью. Осколком сломленной личности, который взял на себя всю грязь и тяжесть решений, чтобы спасти то, что осталось от их семьи. Чтобы тот, настоящий Альфонсо, мог однажды, возможно, посмотреть в глаза своим детям без стыда. Он медленно кивнул. В этом жесте не было согласия — была капитуляция. Капитуляция того, кем он был когда-то. С этого кивка началось формирование чего-то нового, чудовищного и необратимого. Той организации, которую они впоследствии с ледяной иронией назовут «Объединение». Это слово должно было звучать как символ силы и порядка. На деле же оно стало клеймом, подписавшим приговор не только им самим, но и их детям. Они продали души, мечтая о достатке и благополучии для своих семей. Но взамен породили не наследие, а проклятие. Их дети не получили будущего — они унаследовали вечный страх, гнетущую тайну и несчастье, что пустило корни в самой основе их жизни. Достаток оказался позолотой на оковах. Благополучие — иллюзией, разрушаемой каждую ночь кошмарами. И тихий семейный уют, который они так отчаянно пытались сохранить, был навсегда отравлен тенями «Объединения». И казалось бы, в этой организации, скреплённой общим грехом, должна была царить своя, извращённая идилия. Братство, подписанное кровью и взаимной выгодой. Но иллюзии рассеялись быстро. «Объединение» никогда не было семьёй. Это был склеп, где каждый призрак был сам за себя. Здесь не жалели — здесь использовали. Не поддерживали — выжимали все соки, пока партнёр был полезен, а затем отбрасывали в сторону, как отработанный материал. Здесь царил холодный, бездушный расчёт. Каждый шаг, каждое рукопожатие, каждая улыбка были продиктованы единственным вопросом: «Что я с этого получу?». Все искали свою лестницу наверх, в тот самый «высший мир», ради призрака которого и продали душу. Каждый мечтал о большей власти, о большей доле, о большей безнаказанности. И они карабкались по этим скользким, отполированным ледяным эгоизмом ступеням, толкаясь локтями, подставляя друг друга, предавая тех, кто ещё вчера считался союзником. Да только до вершины дошли не все. Многие сорвались вниз, сломленные теми, кто был сильнее, хитрее или безжалостнее. Их имена стирались из документов, их тела исчезали в городской канализации, а их дела делили между собой те, кто оказался на шаг впереди в этой бесконечной, бессмысленной гонке за призрачным могуществом. Натаниэль, всегда стоявший ближе всех к Стефано, оказался слепцом в собственной игре. Он верил в образ, созданный братом: что «Объединение» — это лишь влиятельный бизнес-клуб, возможно, с жёсткими методами, но в рамках дозволенного. Он не предполагал, что реальность куда чудовищнее. Стефано лгал ему искуснее и изощрённее, чем кому бы то ни было. Он выстраивал целые миры из полуправд и умолчаний, зная, что Натаниэль, с его жёстким внутренним стержнем, его понятиями о чести и справедливости, никогда не согласится на то, что творилось в тенях. Натаниэль не знал о безымянных могилах, о контейнерах с оружием, уходящих в зоны конфликтов, о тоннах наркотиков, отравляющих улицы городов. Он верил, что их состояние строится на рисковых, но легальных сделках. Стефано нуждался в нём — в его уме, его респектабельности, его умении договариваться с чистыми на руку политиками и бизнесменами. Натаниэль был безупречной лицевой стороной монеты, чью оборотную, кровавую сторону он тщательно от него скрывал. Но правда, как это всегда и бывает, нашла свой путь. Она вышла наружу обрывком шифрованного разговора, случайной цифрой в отчёте, который не должны были ему показать, потухшим взглядом человека, которого он когда-то уважал. И когда всё сложилось в единую, ужасающую картину, ярость Натаниэля была страшной и холодной. Он не кричал. Не ломал мебель. Он застыл, и тишина вокруг него стала звенящей и смертоносной. Это была редкая для него ярость — не вспышка, а извержение вулкана, долгие годы дремавшего под толщей обмана. Он понял, что его доверие, его вера в брата, всё, что они строили бок о бок, — было возведено на фундаменте из костей и лжи. И теперь этому фундаменту предстояло рухнуть, увлекая за собой их обоих.

***

Тот день был пропитан ледяной сыростью до самого основания. Ливень обрушился стеной, хлёсткий ветер гнал по трассе тучи, разрываемые вспышками грома. Но Натаниэля это не пугало. Он стоял на обочине, прислонившись спиной к мокрому капоту своего автомобиля, и дождь безжалостно хлестал его по лицу, стекая за воротник дорогого пальто. Он промок до нитки. Тёмные волосы, обычно безупречно уложенные, теперь волнились и прилипли ко лбу и вискам. Внутри бушевала тихая буря, по сравнению с которой ураган на улице казался лишь эхом. Всего час назад он сказал Доминике, что им нужно ненадолго задержаться — «решить последние дела с братом», а затем они навсегда покинут Америку, забрав дочерей, и начнут всё с чистого листа. Он произнёс это с лёгкостью, которой не чувствовал, глядя в её доверчивые глаза. Теперь же эти слова отдавались в нём горькой ложью. «Чистый лист» был залит грязью и кровью того, что он сейчас знал. Он ждал. Не двигаясь, почти не дыша. Смотря, как фары проносящихся машин расплываются в потоках воды. Он ждал машину брата. И с каждой минутой холод снаружи всё больше сливался с ледяной пустотой внутри. Сквозь водяную пелену в очередной раз брызнули фары, слепя и размываясь в потоках дождя. Но на этот раз — это были именно те огни, которых он ждал. Чёрный автомобиль плавно притормозил прямо за его машиной, встал на обочину, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом ливня и шинами проезжающих мимо машин. Водительская дверь открылась, и из машины вышел Стефано. Он, как и Натаниэль, словно игнорировал непогоду. Без пальто, без зонта, в лишь одном костюме, который моментально промокал, прилипая к телу. Он не спеша закрыл дверь и пошёл вперёд спокойным, размеренным шагом, словно они встретились в солнечный день в своём офисе. Его лицо было невозмутимым, но в глазах, поймавших отблеск фар, читалась настороженность. Он подошёл почти вплотную, и теперь они стояли друг напротив друга — два силуэта в кромешной тьме, заливаемые ледяной водой, два брата, разделённые внезапно выросшей между ними пропастью из лжи и предательства. — Ты позвал меня в такое время, в чём срочность? И почему именно сюда? — голос Стефано был ровным, низким баритоном, который едва пробивался сквозь шум ливня. Он стоял, не шевелясь, вглядываясь в лицо брата, но видел лишь глаза, что горели изнутри холодным, обжигающим пламенем. Натаниэль молчал. Он склонил голову набок, и с его промокших волн струйками стекала вода, смешиваясь с дождём на асфальте. Казалось, он собирался с мыслями, но когда он наконец поднял взгляд, в нём не осталось ничего, кроме леденящей пустоты и горького разочарования. — Я всё знаю, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, едва слышно. — Всё. Стефано не дрогнул. На слова брата он лишь цинично приподнял бровь, сохраняя маску холодного спокойствия. — О чём ты? — его голос по-прежнему звучал ровно, но в глубине глаз мелькнула опасная искра. — Хватит! — рёв Натаниэля заглушил даже гром. Он рванулся вперёд, с силой вцепившись в мокрый пиджак брата, скомкав дорогую ткань в кулаках. — Я знаю, чем на самом деле является «Объединение»! В кого ты меня превратил?! Как мне смотреть в глаза своей жене и дочкам?! Может, скажешь мне?! Стефано резко оттолкнул его, не силой, но внезапным, ядовитым напором. — Убери руки! — его голос впервые зазвучал остро, как лезвие. — Именно потому я ничего и не сказал! Потому что ты слишком «правильный»! Слишком мягкий! Он выпрямился, с презрением отряхивая пиджак. — Я лишь использовал твои способности в нужном русле! Сделал всё, чтобы мы были на вершине! Неужели какие-то… букашки, — он выплюнул это слово с леденящим равнодушием, — стоят наших разногласий, брат? У нас есть всё, о чём можно мечтать! Власть, деньги, влияние! Какая разница, кто и как приводит нас к этому? Его глаза сверкали в темноте, лишённые всякой вины, полные лишь уверенности в своей правоте. — Мы победители, Натаниэль. А победителей не судят. — Ты всегда стремился к вершине! — голос Натаниэля сорвался на хриплый крик, полный боли и гнева. — Ну и как оно, Стефано?! Ты доволен?! Или тебе до сих пор мало, и ты хочешь ещё?! Он сделал шаг вперёд, не обращая внимания на дождь, заливающий его лицо. — Ты всегда соревновался с кем-то, даже если это был просто ветер! Но сам подумал хоть раз — а что эта твоя «вершина» на самом деле?! — он с силой ткнул пальцем в мокрый асфальт. — Это просто мираж! Ты гонишься за тем, чего нет! Ты построил своё царство на песке, который сейчас же и осыпется! И ради чего? Ради того, чтобы в итоге остаться одному в этом дворце из грязи и крови?! Его слова, словно удары хлыста, секли воздух. — Ты называешь это победой? Это поражение, Стефано! И никакие деньги и власть не заткнут ту дыру внутри, которую ты сам же и вырыл! — Плевать я хотел на то, что у меня внутри! — Стефано парировал с ледяной, откровенной яростью. Его лицо, обычно столь контролируемое, исказила гримаса презрения. — Какая разница?! Даже отец всегда твердил нам: не важно, что внутри, а главное — какое положение мы занимаем. Какую силу имеем! Он резко выдохнул, и пар от его дыхания смешался с ледяным ливнем. — Мне плевать на тех, кто мёртв. Я не воскрешу их своей виной или раскаянием. Они были слабыми. Они стояли на пути. — Его голос стал низким, почти звериным рычанием. — Я убил всех, кто осмелился нам помешать. И убью тех, кто посмеет встать на пути в будущем. Это закон силы, Натаниэль. Закон, который ты никогда не мог принять. Он сделал шаг вперёд, его глаза пылали фанатичной убеждённостью. — Ты говоришь о душе? О совести? Это роскошь для тех, кто может себе это позволить. Мы же строим империю. А империи не строятся на доброте. Они строятся на костях. Натаниэль смотрел на брата, но видел перед собой не его. Сквозь пелену дождя и ярости проступали черты отца — его жёсткий, не терпящий возражений взгляд, его сжатые губы, произносящие те же самые ядовитые истины. Того самого человека, который с детства пытался выковать из них железных наследников своей жестокой философии. И Натаниэль всегда чувствовал, как что-то внутри него сопротивляется, отторгает эти законы, как тело отторгает яд. Он видел боль в глазах матери, подавленную жестокость в «воспитательных» методах отца, и его собственная душа сжималась в комок протеста. Он не хотел такого мира. Не хотел силы, купленной ценой чужого страдания. Но Стефано… Стефано впитывал эти уроки, как губка. Для него слова отца стали не просто указаниями — они стали священным писанием, единственно верным путём к могуществу. Он принял эту картину мира, где слабый обречён, а сильный волен делать всё, и никогда не оглядывался назад, чтобы усомниться. Он не задавался вопросом, а должен ли мир быть таким. Для него это был данный свыше порядок вещей, который нужно не оспаривать, а покорять. И сейчас, глядя в его глаза, полные непоколебимой уверенности, Натаниэль понимал, что говорит не с братом. Он говорит с призраком их отца, который навсегда поселился в Стефано, вытеснив всё человеческое. И это осознание было хуже любой злости. — Я сменил фамилию. — Голос Натаниэля прозвучал тихо, но с абсолютной, непоколебимой твёрдостью, перекрывая шум ливня. Он не отводил взгляда от брата. — Теперь меня зовут Натаниэль Хантер. Сегодня я забираю Доминику и девочек, и мы улетаем отсюда. Словно раскат грома, эти слова обрушились на Стефано. Он буквально физически отшатнулся, сжав челюсти так, что мышцы на скулах выступили буграми. — Что? — это было не слово, а сдавленный рык, полный ярости и неверия. Услышав новую, чужую фамилию, Стефано почувствовал, как внутри него всё переворачивается и закипает. Это было хуже, чем предательство. Это было отречение. Отказ от крови, от имени, от всего, что их связывало. В его сознании, уже залитом кровавыми красками, эта новость стала последней, самой яркой и оскверняющей вспышкой. Ему стало физически противно. Его брат, его плоть и кровь, предпочёл сбежать, как вор, сменить фамилию, отказаться от всего богатства и влияния… лишь бы не пачкать руки. Лишь бы остаться «чистым». В глазах Стефано это было не благородством — это было высшей формой слабости, трусости, заслуживающей только презрения. Он смотрел на Натаниэля не как на брата, а как на чужого, на предателя, который плюнул на всё, ради чего они, как он верил, боролись. — Ты думаешь, я убегаю? Нет. Чтобы убегать, нужно бояться. Я не боюсь тебя. Я презираю. Уйти от тебя — это не поражение. Это победа. Победа над тобой, над отцом, над тем, во что ты пытался меня превратить. Самое смелое, что можно сделать в аду — это развернуться и уйти. И я ухожу. Не от тебя. От того, кем я мог бы стать, останься я здесь. — Боюсь, ты так просто не уйдёшь, брат, — голос Стефано прозвучал обманчиво спокойно, но в следующее мгновение его кулак со всей силой обрушился на челюсть Натаниэля. Удар был стремительным и точным. Натаниэль отшатнулся, пошатнулся, потеряв равновесие на мгновение, но всё же устоял на ногах. По его лицу потекла струйка крови, смешиваясь с дождевой водой. Ярость, долго сдерживаемая, наконец вырвалась наружу. Он не стал отступать. Вместо этого он ответил — его собственный кулак со всей силой обрушился на Стефано. Затем последовал ещё один удар, и ещё. Они не дрались как братья. Они метались по мокрому асфальту, словно два незнакомца, связанные лишь ненавистью, пронзившей их до самых глубин души. — Слабак! — прошипел Стефано, его голос хрипел от напряжения. Они уже оказались посреди дороги, под проливным дождём, и он снова ринулся вперёд, пытаясь нанести удар. Но Натаниэль, его движения отточены холодной яростью, увернулся. И в следующий миг его кулак со всей силой обрушился на лицо брата. Удар был точным, резким — он пришёлся прямо в переносицу. Раздался глухой, неприятный хруст. Из носа Стефано хлынула кровь, алая и густая, моментально смешиваясь с дождевой водой и растекаясь по его лицу. Он отшатнулся, схватившись за лицо, а в его глазах, помимо ярости, на миг мелькнуло шоковое непонимание. — Ради чего ты пытаешься себя обелить? Ради кого? — Стефано выплюнул слова сквозь сжатые зубы, сжимая окровавленный нос. — Я всегда бы поддержал и понял тебя! Разве остальное имеет значение?! Натаниэль стоял, тяжело дыша. Дождь смывал кровь с его лица, обнажая не ярость, а глухую, неизбывную усталость. — Я не хочу, чтобы Нова и Эшли смотрели на своего отца, зная, что внутри него живёт монстр с руками по локоть в крови, — его голос был тихим, но чётким, как удар клинка. — Моя жена влюбилась не в того человека, который идёт по головам и убивает всех, кто ему мешает. Она вышла замуж за того, кем я был. И я обязан этим остаться. Стефано фыркнул, и кровь потекла по его губе ещё сильнее. — Серьёзно? Лишь из-за такой… мелочи ты готов потерять всё? Семью, которую мы построили? Власть, которую завоевали? — Всё? — Натаниэль горько усмехнулся. — Ты называешь это всем? Это ничто, Стефано. Просто груда грязи и костей. А я пытаюсь спасти то, что действительно имеет ценность. Их души. И свою собственную. Стефано медленно опустил руку с лица. Кровь продолжала течь, но его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь брата в прошлое. Фраза Натаниэля отозвалась в Стефано эхом из давно забытых коридоров их детства. «Спасти то, что действительно имеет ценность». Сколько раз их отец говорил нечто подобное? Только для него «ценностью» была непоколебимая жёсткость, умение отсекать слабость — в себе и в других. И Стефано, ошарашенный, вдруг увидел жуткую параллель. Они с братом, такие разные, оказались идеальными продуктами системы, созданной их отцом. Натаниэль восстал против неё, приняв её же правила, только наоборот: если отец учил отсекать слабость, то Натаниэль теперь отсекал всё, что он считал силой, но что на самом деле было жестокостью. Он стал тем, против чего боролся — таким же максималистом, таким же бескомпромиссным судьёй, просто поменяв полярность. А он сам, Стефано, стал точной копией отца. Пресловутым злодеем из семейной саги. Они оба были заложниками одного и того же проклятия. Они оба пытались доказать что-то призраку старика, который давно сгнил в земле. Натаниэль — что можно быть сильным без жестокости. Он сам — что можно построить вечную империю на страхе. Взгляд Стефано снова сфокусировался на Натаниэле. Кровь на его губе застыла, смешавшись с дождём. Он видел не врага, не предателя, а нечто совершенно непонятное и потому — чудовищное. Любовь. Это слово вертелось у него на языке, горькое и безвкусное, как пепел. Он слышал его, конечно. От матери, которая слишком рано сломалась под тяжестью их мира. От отца, который вкладывал в него смысл владения, а не чувства. Но Стефано всегда видел в любви слабость. Уязвимость. Самую удобную точку для давления. И теперь он смотрел на брата, который ради этой самой «любви» был готов сжечь дотла всё, что они строили. Ради тёплых объятий жены и доверчивых улыбок дочерей — отречься от власти, от богатства, от самого имени, которое было их броней и их знаменем. В голове Стефано не укладывалось. Это была не просто слабость. Это было безумие. Гораздо более опасное и непредсказуемое, чем любая ярость. — «Они всего лишь женщины», — пронеслось в его сознании холодной, отточенной мыслью. Девочки. Их можно родить новых. Жену — найти другую. Это всего лишь ресурс, расходный материал. Разве можно менять на них реальную, осязаемую силу? Для него семья была продолжением империи. Ещё одним активом, который нужно защищать, контролировать и использовать для укрепления своей власти. Доминика была красивой и респектабельной спутницей. Дочери — потенциальными наследницами, которых можно выдать замуж для выгодных альянсов. Идеальная картинка. Но он никогда не понимал, что для его брата это не картинка. Для него это было всё. Натаниэль не жил ради империи. Он жил ради них. Каждое его утро начиналось не с просмотра отчётов, а с тихого поцелуя в макушку спящей Доминики. Каждая его победа в бизнесе была окрашена мыслью: «Это для них. Чтобы они никогда ни в чём не нуждались, чтобы были счастливы». Его сила черпалась не из страха подчинённых, а из осознания, что он должен быть опорой для этих трёх хрупких миров. И когда он узнал правду, он увидел не крах бизнес-проекта. Он увидел, как ядовитая грязь его настоящей работы может запятнать их. Как тень «Объединения» может поглотить не его самого — а их. Их невинность, их свет, их будущее. Для Стефано семья была щитом. Для Натаниэля она была сердцем, которое он закрывал грудью, и которое теперь могли поразить его же собственными, испачканными руками. Он не просто уходил от преступления. Он совершал отчаянный, яростный акт защиты. Он рубил самую заражённую часть себя, чтобы яд не добрался до них. Менял имя, стирая прошлое, как стирают улики с места преступления, чтобы к ним не пришли с обыском. Он уничтожал Натаниэля Блэкфорда, чтобы спасти Натаниэля Хантера — мужа и отца. Стефано смотрел на это самопожертвование и не видел в нём благородства. Он видел лишь чудовищную, нерациональную растрату. Как если бы великий полководец сжёг все свои знамёна и перебил верных солдат ради того, чтобы одна-единственная семья в его лагере не услышала шума битвы. Это была не трусость. Это была какая-то другая, незнакомая Стефано вселенная, где законы силы и расчёта не работали. И это пугало его куда больше, чем гнев брата. Он мог бороться с ненавистью. С любовью, оказавшейся сильнее всего на свете, он не знал как бороться. Она была его слепым пятном. Его единственным, абсолютным поражением. — Глупец, — с хрипом выдохнул Стефано, пытаясь оттолкнуть брата и выпрямиться. Но Натаниэль не отступил. Его следующий удар был жёстче, точнее, обрушился на брата с тихой, безжалостной решимостью. — Можешь думать что хочешь, — голос Натаниэля звучал глухо, почти приглушённо, но каждое слово было отточенным стальным клинком. — Но ради своей семьи я откажусь от всего. И раз уж мои руки уже по локоть в крови… — он сделал шаг вперёд, его тень накрыла Стефано, — …то я убью любого, кто посягнёт на моих женщин. Даже если это мой брат. В его глазах не было ни злобы, ни жажды мести — лишь холодная, неизбежная реальность. — Если я и буду убивать, то только во благо тех, кого люблю. Не ради власти. Не ради денег. Чтобы защитить их. Чтобы они никогда не узнали того монстра, которым ты пытался меня сделать. Натаниэль сделал ещё один удар, который окончательно повалил Стефано на асфальт. Он упал на спину, больше не пытаясь подняться. — Ты всегда был слишком добрым, — прохрипел Стефано, с трудом приподнимаясь на локте и сплёвывая кровь на мокрый асфальт. Его голос скрипел, как ржавая петля. — Слишком мягким. Слишком правильным… Да и отца ты никогда не слушал. Он медленно поднял взгляд, и в его глазах, помимо боли, запёкшейся крови и ненависти, вспыхнула странная, почти одержимая убеждённость. — Помнишь одно из его главных правил? Натаниэль, всё ещё сжав кулаки, с напряжённым недоверием смотрел на брата. Дождь заливал его лицо, стекая по напряжённой шее. — Какое же? — его голос прозвучал глухо, почти машинально. — Добивай жертву сразу, — прошипел Стефано, и в его словах прозвучала ледяная, отточенная годами жестокость, — пока жертвой не стал ты. Смысл фразы дошёл до Натаниэля не сразу. Он озарил его, как вспышка молнии, — ослепляющей и беспощадной. Но было уже поздно. Пока его сознание пыталось осмыслить услышанное, рука Стефано уже двигалась. Он рывком вытащил из-за пояса компактный пистолет, и громкий, оглушительный хлопок разорвал шум дождя. Пуля ударила Натаниэля в грудь с такой силой, что он отлетел назад, на мгновение застыв в немом удивлении, прежде чем тяжело рухнуть на мокрый асфальт коленями. Он прижимал руку к ране, чувствуя, как тёплая кровь сочится сквозь пальцы, смешиваясь с ледяной водой. В глазах начало темнеть, острая, рвущая боль расползалась по телу, вытесняя всё остальное. С трудом подняв взгляд, он увидел, как Стефано, ковыляя, подходит к нему и медленно присаживается на корточки. И тут, сквозь нарастающий туман, Натаниэль увидел нечто, от чего его сердце сжалось сильнее, чем от раны. В глазах брата, всегда таких твёрдых и безжалостных, стояло сожаление. Искреннее, глубокое, не поддельное. Такое редкое, что Натаниэль не мог припомнить, когда видел его в последний раз. — Прости… — прошептал Стефано, и его голос дрогнул, сорвавшись на хриплый шёпот. В этом одном слове была вся тяжесть того, что он натворил, и мучительное осознание непоправимости содеянного. Но для Натаниэля это запоздалое раскаяние уже ничего не меняло. Тьма смыкалась над ним, унося с собой боль, гнев и последний образ брата — не могущественного, а сломленного человека, который слишком поздно понял, какую цену заплатил за свою «вершину». — Я бы тебя не тронул… — голос Натаниэля был едва слышен, хриплый выдох, наполненный не упрёком, а горьким пониманием. Он смотрел в глаза брата, в которых наконец-то отразилось что-то человеческое, и это зрелище было почти невыносимым. Стефано, не в силах выдержать этот взгляд, притянул угасающее тело брата к себе в порывистом, почти отчаянном объятии. Его шёпот звучал прямо у уха Натаниэля, смешиваясь с шумом дождя: — Ты был слишком слаб для нашего мира… — в его словах сквозила не злоба, а извращённая, искренняя уверенность в своей правоте. — Это было неизбежно… Он сжимал его ещё крепче, как будто пытался удержать то, что сам же и уничтожил. В этом жесте была вся трагедия их истории — слепая преданность жестоким идеалам, заставившая одного брата принести другого в жертву своим демонам. И запоздалое, бесполезное сожаление, наступившее лишь в тот миг, когда ничего уже нельзя было исправить. — Я проиграл тебе, — голос Натаниэля ослабевал, но в нём не было покорности, лишь ледяная ясность. — Но если ты тронешь их… твоя победа станет твоим проклятием. Его глаза, затуманенные болью, впились в Стефано с последней, безжалостной силой. — Ты уничтожил всё, что могло бы тебя любить. Кровь выступила на его губах, но он продолжил, почти не шевелясь: — Мои дочери и жена узнают, что ты сделал. Они отомстят. Ты хотел, чтобы я стал похож на отца. На тебя. Но теперь твоим судьёй буду не я. Они, ослеплённые горем и местью за мужа и отца. В его глазах вспыхнуло последнее пламя — не страха, а предостережения. — И что бы ты ни пытался сделать, как бы ни прятался — они доберутся до тебя. Убив меня… ты не уничтожил угрозу. Ты взрастил ещё большее зло. И оно придёт за тобой не из теней, а из света, который ты сам же и отнял. Его рука дрогнула, но голос не сломался: — И когда они придут… они будут куда беспощаднее меня. Последний выдох Натаниэля вышел тихо и быстро. Он не мучился — просто обмяк в руках брата, не успев даже закрыть глаза. Стефано не сразу осознал, что дыхание прекратилось. Или не хотел осознавать. Что-то острое и холодное кольнуло его внутри — возможно, та самая вина, которую он никогда не позволял себе чувствовать. Но ощущение было мимолётным, почти призрачным. Оно уступило место привычной, неумолимой логике: выживает сильнейший. Или самый беспринципный. Разница не имела значения. Стефано разжал объятия, и тело брата бесформенно осело на мокрый асфальт, смешиваясь с уже пролитой кровью. Он поднялся и несколько мгновений смотрел на бездыханное лицо Натаниэля. Глаза брата, ещё не утратившие остатков тепла, казались теперь пустыми и в то же время умиротворёнными. Даже в смерти он обрёл тот покой, который всегда носил в своей душе. — Тебе нужно было быть сильнее, брат, — бросил он через плечо, прихрамывая направляясь к машине. — Надеюсь, Джорджия будет менее жалкой. В тот день он даже не утрудился убрать тело Натаниэля. Просто оставил его на дороге и уехал, демонстрируя всем — в его душе не осталось ничего, кроме гнили и эгоизма, унаследованных из поколения в поколение. В семье Блэкфордов люди со светлой душой становились изгоями, разочарованием. А такие, как Стефано, были будущим. И, возможно, в чём-то они были правы.

*Настоящее*

Эшлин сидела, уставившись в пол, её тело била крупная дрожь, которую она не в силах была остановить. История, которую рассказывала Доминика, явно не была закончена, но она сделала паузу, увидев, что Эшлин уже всё поняла. — Теперь ты поняла, кто я такая, Эшли? — мягко, почти нежно спросила женщина. Девушка подняла на неё глаза. Они горели — не гневом, а острым, щемящим сочувствием к Доминике и болью от правды, которая оказалась тем самым недостающим пазлом. Теперь она знала, как на самом деле зародилось «Объединение», знала, как Стефано забрал всё в свои руки, и начинала догадываться, как сложилась судьба семьи Натаниэля. Их семьи. — Поняла, мам, — прошептала Эшлин сквозь стиснутые зубы. Её губы искривила горькая, почти болезненная улыбка, от которой слёзы выступили и на глазах у Евы. Каждое услышанное слово резало по живому, оставляя в душе рану. И в тишине, настойчиво и беспощадно, звучал лишь один вопрос: — «А если бы он туда не пошёл?» Но было уже поздно. — Что было дальше? — голос Эшлин прозвучал ровно, без единой нотки эмоций. — А ты хочешь это знать? — переспросила Доминика, внимательно глядя на дочь. — Хочу, — твёрдо ответила девушка, хотя внутри у неё всё сжималось от ужаса. — Хорошо.