"Никого не любить - это величайший дар."

Это не настигло её неожиданно. Это было совершенно закономерно. Она понимала, что каждый раз, приходя туда, копает себе яму глубже и глубже. Затыкая соратников, крича на них и угрожая, она не желала слышать то, что боялась сама произнести вслух. Если же не говоришь, то этого и нет? Казалось, что в этой вечной, злой борьбе, которую она вела, все лишние думы должны исчезать. Она приходила за разными советами, большинство из которых должны были быть исключительно по вопросам идеологии, и они являлись таковыми. Она приходила даже тогда, когда ей не нужны были советы. Это были роковые ошибки, которые она совершала в здравом уме и твёрдой памяти. В том же состоянии она соглашалась на все предложенные авантюры и предлагала свои в не меньшем количестве. И вместе они выслушивали упрёки, каждый обвиняя себя в случившемся. Со стороны это могло смотреться комично, но для неё это было серьёзно. Она всегда винила себя во всех просчётах, ведь она - лидер, ей вести за собой других. Но, приходя туда, её выражение лица часто было подобострастным, а лидером она была лишь для соратников, там же, чёрные метки на руке явно говорили о том, кто хозяин положения, хотя она научилась приходить сама, а не только когда её вызывают. Одна та идея никогда не вызывала у неё сожалений. Даже факт того, что её мозг медленно сгниёт, даже при выполнении восстанавливающего ритуала раз в год, её не пугал. Достигнув цели, она убьёт себя, как обещала. Тогда они совершенно не знали о последствиях открывшегося канала. Несколько месяцев совместных испытаний, бессонные ночи и то беспокойство в глазах цвета пасмурного неба. А она лишь улыбалась в ответ лучезарной улыбкой. Ей часто говорили, что она улыбается только во сне. Потому что в реальности она не видит мертвецов. Она рунический шаман, а не медиум. Стирая с полей тетрадки с речами рисунок глаз за стеклом, она боялась, как бы он не увидел, когда вновь будет чёркать зелёным карандашом промеж её строчек из печатных букв. Она специально писала печатными, чтобы ему было легче разбирать чужой язык. Он же писал прописью, но только сначала, а потом вдруг начал писать печатными, хотя она его не просила. Она лишь увидела довольную улыбку соратницы, когда встретила её, освободившись раньше, чем обычно. Она немедленно устроила той разнос. Чем же она себя выдавала, что даже некоторые подчинённые увидели больше, чем следовало? Так ли действительно она боролась с тем, что гложило внутри, как ей казалось? Это было попустительство, закрывание глаз и молчаливое разрешение, а иногда даже абсолютное согласие, несмотря на тот список запретов, который она сама написала. И что же это такое? Уважение? Восхищение? Дурацкая женская жалось, чтоб её?! И всё было более-менее нормально, даже приступы какой-то необъяснимой тоски, иногда накатывавшие, исчезали, стоило только сбежать в параллель с древним замком. И даже та фамильярность, несколько детская, дёрганая, бесцеремонная и прямолинейная обращалась в шутку. И почему-то так вести себя хотелось только с ним, хотя метка на руке не одна. С возрастом ушли эти дурацкие ребяческие ужимки, осталась лишь преданность в глазах, интерес к знаниям и широкие улыбки, которые она дарила при каждой встрече. Когда он видел её печальной, то всегда спрашивал причину. Она говорила, но однажды не смогла, пообещав ему, что расскажет после смерти. Тогда уж ей будет достаточно лет, чтобы вся эта дурь выветрилась из её головы. А все эти чувства, что терзают её на протяжении нескольких лет, она именовала не больше, чем дурью. Изначально понимая, что она обделена "величайшим даром - никого не любить", оставалось только смириться и наслаждаться тем, что имеет. Да и что это такое? Любовь? Это слабость. И она видела на примере тех, кто был рядом. Они слабы, они выберут тех, кого любят, наплевав на Идею, на Мировоззрение. Но она не могла их винить. Идеология основывалась на законах природы, а она не могла противиться им, последствия все они знали. И тут ей казалось, что она какая-то испорченная, раз её так угораздило. Неужели это потому, что она - девушка? И хоть ей и объяснили, почему её выбрали, хотя этот выбор был реально случайным и особых надежд не вызывал, но она же всё вытерпела, она же доказала! Не отступила, даже годы, проведённые в тюрьме, ничего не изменили. Узники Совести не "исправляются". И как тогда она смеет думать о собственных чувствах, когда борьба ещё не окончена? Закрывшись за деревянной дверью, согнувшись над столом, она отхаркивала лепестки васильков, да даже целые бутоны, перемешанные с кровью. Точно такие же васильки, что были на её зелёном, воплощённом им, гораздо лучшем, чем то её чёрное, платье. Точно такие же васильки, как те, что якобы не поместились на бумаге для просушки, оставленные им в вазе на её столе после той поездки, где она совершенно отсутствовала, находясь в параллели, когда её место занял он на столь долгое время. И она понимала, что умрёт раньше, чем планировалось, если не скажет. А она не скажет. Надо как можно скорее сделать ту операцию, которая избавит её от всех чувств. Не это ли счастье? Не об этом она ли всегда мечтала? Грезила да, до поры до времени, эгоистично думая, что противная болезнь обойдёт её стороной. Пора перестать думать о себе. Ничего такого не случится, ведь преданность - это качество, а не чувство. По крайней мере, она не предаст Идею и учителей, включая его. А это именно то, что от неё требовалось тогда, сейчас и впредь.