Будем без рождественского деда

Снег красиво валил за окном высокой башни Уэйн Энтерпрайзис. Только вот Люциус этого всего не видел — после смерти Томаса его не пускали никуда, кроме подвала с идеями, которые никогда не будут реализованы. То, что его не уволили — это уже настоящее чудо. Но чудес не бывает. Работа пыльная, неприятная, отсутствие солнечного света портило предвкушение праздника. Во всём изобилии техники не нашлось даже пары пальчиковых батареек для новомодной гирлянды. Кажется, шарики должны были светиться противным розовым, но не горели вовсе. Кажется, Фокс застрял здесь до самых выходных. — Ты должен мне помочь! Альфред вбежал так шумно, что загрохотал не только пол. Загрохотали машины, ультратонкие ткани, черепные коробки у них обоих. Люциус скучал. По волосам, которые уже почти совсем седые, по аккуратной укладке, по обеспокоенному виду, по чистой бабочке и британскому акценту. Они не говорили о том, кто они друг другу, но Люциус ощущал запах душистого мыла рядом с собой, и твёрдо знал: это больше чем дружба. Но меньше, чем то, что осуждают. Может быть, настанут времена, когда можно будет пройтись по улицам Готэма, не скрывая влюблённой улыбки, пускающей солнечных зайчиков на красивую мужскую кожу. Но сейчас он не чувствовал себя в безопасности даже от цвета собственной. — Что случилось? — Фокс заулыбался, почувствовал, как предательски чешутся веснушки, как хочется отдать этому дворецкому весь мир. Подвинул чайник на красивую плоскую плитку, желая похвастаться почти фантастическим изобретением. — Как тебе помочь? Но настоящий англичанин чая не захотел. Полез в тумбочку, Люциус аж вздрогнул, на работе алкоголь хранить нельзя, но его не проверяли так давно, что уже и необходимость в конспирации отпала. Солидный Хеннесси естественно лег в аккуратные руки. Солидный Хеннесси полился из горла в горло. — Объясни Брюсу, что Санты нет. — Альфред прокашлялся, выдохнул, поставил коньяк на место, не закрывая. Изящную стеклянную крышку оставил в руке, перекатывая от пальца к пальцу. Глаза у него нервно бегали, бабочка чуть покосилась. Кажется, Рождество уже сегодня, а Брюс ещё верит в Санта Клауса. И, кажется, в этом нет ничего плохого. Мальчику не так много лет, и не считая эпизода с грабителем, он ещё может верить в доброго старичка, дарящего подарки, или маленькую крылатую девку, оставляющую деньги в обмен на зубы. — Ты уверен, что мальчику надо знать, что никакого чуда не бывает? — Люциус покосился на гирлянду. Атмосферы, конечно, не хватало. Только холодно было, отопление почти выключили. — Он, итак, натерпелся. Пенниуорт шикнул, будто что-то вспомнил. Бросил крышку прямо на стол, полез в карман. Он всё-таки не забыл, что Фокс попросил у него батарейки. А то, что батарейки дворецкий взял, видимо, из детской машинки на радиоуправлении, было такой мелочью по сравнению с тем, что он помнил... Радостно забирая батарейки, вспыхивая щеками совсем не от прикосновения, а от предвкушения розового света, Люциус быстро отвернулся. Настроил гирлянду, и... Оказалось, дело не в батарейках. Те, что шли в наборе, может быть, были рабочие. Проблема была в гирлянде, которая не хотела гореть, как бы её не гнули. — Он будет общаться с другими детьми на Рождество. — Альфред развёл руками. — Если ему не сказать, а дети скажут... Он будет думать, что я всю жизнь ему врал! Это травма! Бросив гирлянду, Люциус снова развернулся к собеседнику. К шибко переживающему собеседнику, у которого уже почти становились дыбом волосы и с каждой секундой всё больше расширялись зрачки. Ничего криминального в том, что маленький Уэйн немного верит в чудо, Фокс до сих пор не видел, но если для Альфреда это было настолько важно... Впрочем, оставался и вопрос. — А почему ты сам не скажешь? — Фокс проговорил это быстро и слегка стеснительно. Как будто ответ был очевиден, просто не хотелось над ним думать. Или как будто травму должен наносить не любящий дворецкий, а случайный мужчина из корпорации отца, потому что так можно будет выместить на нём всю злобу. А потом Брюс вырастет и уволит его к черту за растрату средств компании и неприятное детское воспоминание. Тогда правильное с точки зрения психологии воспитание восторжествует. — Я? — Пенниуорт воскликнул так обиженно, как будто пожертвовал собой минимум трижды ради спасения человечества, а Люциус делать ничего не хочет. — Рождество! Мне надо стирать, убирать, готовить, всё это в масштабах того ужасного поместья, в котором живёт один мальчик и я! Пока он всё это перечислял и агрессивно загибал пальцы, Люциус подумал, что, наверное, действительно ничем серьёзным не занимается. Сидит целыми днями на стуле ровно и устаёт, ужас какой. Ничего полезного, ничего важного... Мыть полы в помещении походящем больше на средневековый замок, чем на нормальный дом, всяко полезнее, чем работа в архиве. Да и сложнее. — Хорошо. — Люциус встал, поправил рубашку, поправил свитер на рубашке, пошёл искать пальто, сделал вид, что не замечает, как исчезает его Хеннесси. — Мне просто сказать, что Санты нет? Брюс, прости, тебя водили за нос всю твою долгую жизнь, мы такие плохие, или что? Альфред кивнул, не поворачиваясь. Как будто задача была очевидной и простой, особенно для того, у кого нет ни детей, ни педагогического воспитания. — И... что ты хочешь на Рождество? — Пенниуорт, слегка улыбаясь, уже занял нагретый стул. Спросил так небрежно, как будто за этим и пришёл: любезно спросить, что же его друг хочет на Рождество. Друг. Хотелось просто обнять перенапряжëнные плечи, провести хоть один вечер вместе. Эгоистично хотелось, чтобы Альфред перестал хоть на минуту говорить о Брюсе, но это желание нужно было не высказывать вслух, а чернилами шариковой ручки вывести на письме Санте Клаусу. Так же невероятно и настолько грешно, что в носок у камина за такое Фоксу непременно навалили бы уголь. — Гирлянду, наверное. — Люциус вышел, даже не спросив, что Альфред сам хочет. Обойдётся Хеннесси без подарочной упаковки.

***

Брюс сидел расстроенный на ворсистом ковре. Люциус даже не успел подумать, почему Альфред оставил мальчика одного в столь опасном месте, это было не так уж важно в сравнении с детскими слезами, падающими на праздничные штаны. — Что случилось? — Снег с пальто попадал грязными каплями рядом с разобранной машинкой. Люциус опустился на колени перед страдающей железкой. — Почему ты плачешь? Брюс ответил не сразу. Карими глазами пытался отыскать что-то в скучноватом взрослом свитере, что-то в своих руках, в поломанной машинке. Он искал и не находил. Под потолком висели гирлянды, в комнате стояла дорогая искусственная ель, шарики на ней отражали маленькие огоньки. А младший Уэйн был такой расстроенный, словно сидел где-то в Сибири на деревянной лавке, уткнувшись в желе из куриных лапок. — Батарейки пропали. — Брюс двинул машинкой. — И бибика не едет! Лучший дворецкий во всём Готэме забрал у ребёнка батарейки и оставил одного в опасном поместье. Вот это уже было рождественское чудо, а не сгоревшие провода розовой гирляндочки. Поступил он, правда, действительно жестоко, и Люциус не знал, что предпринять. Батарейки он не забрал, рабочее место самовольно оставил, речь не подготовил, с детьми играть не умел. Честно говоря, исполнять роль эльфа, или уж чего хуже, например, оленя, ему не хотелось. Но пришлось. — А это их Гринч украл. — Глупую улыбку на своём лице Фокс обнаружил, когда уже всё сказал. Но было поздно. Брюс сначала прикрыл глаза ещё сильнее, сморщив маленький носик. Казалось, ещё сильнее расплачется. Но он подумал, поднялся на ноги, оглядел комнату и сконфуженно спросил: — Он сейчас с нами в одной комнате? Страшное зелёное существо в столь светлой детской, конечно, трудно было не заметить. Но мифическому Гринчу не обязательно же оставаться на месте преступления... И зачем вообще Люциус это сказал? Уэйн что, не видел как батарейки вытаскивает расстроенный англичанин? Альфред как-то не сильно похож на мохнатое чудище. Слишком белый... — Убежал уже. — Фокс перевернул дорогую, но поцарапанную машинку. Ногтем вкрутил ей поддон, она осталась пустая, зато чуть более аккуратная. — А что не убежало? Собранная машинка мальчика порадовала. Как будто и не сильно ей нужно было радиоуправление, игрушки они, всё-таки, всегда игрушки. Да и разве это весело, смотреть как железо по воле пульта гоняется? Когда всё в руках — интереснее. — Что? — Брюс покатал машинку и впервые улыбнулся. Слëзы у него уже высохли, а в глазах читался настоящий интерес. Исторического образования у Люциуса не было, но где-то он слышал, что раньше традиция писем работала ровно наоборот. Сейчас тоже должно было сработать. В голове вообще зрел опаснейший план, воплощение которого грозило ему не только увольнением, пощечиной от Пенниуорта, и расстроенным ребёнком, но и чём-то похуже. Чем похуже, Фокс ещё не придумал, но точно грозило. — Письмо от Санты... — Поправив кудри, Фокс вытащил из-за пазухи годовой отчёт по финансовым операциям Уэйн Энтерпрайзис. Надел очки, чтобы выглядеть солиднее. Брюс сначала не поверил. Мальчик он был, может, и не самый эрудированный, но то, что Санте пишут письмо, а не старый красный дед каждому ребёнку, это Уэйн знал точно. — От Санты? Разве Санта пишет письма? — Брюс сел обратно, покрутил головой во все стороны, попытался заглянуть в отчёт, но Люциус быстро отвёл руки. — Это же я ему написал письмо, что хочу на Рождество индейку на праздничном столе. Фокс усмехнулся. У мальчика, может быть, не было глобальной мечты осчастливить каждого на земле, не было желания вернуть родителей, не было стремлений заполучить все новые игрушки. Зато личный Санта у него был. Только под Хеннесси он слегка зазбоил на Рождество. — Раньше Санта писал письма к подаркам. Зачем деткам писать письма главному волшебнику Рождества? Он, итак, всё знает. — Фокс сделал серьёзное лицо. Правда, не по своей воле, сильно уж смутили его растраты бюджетных средств. Огромные деньги шли не в те карманы, а что насчёт тех, что бухгалтерия не учитывает? Кошмар. — Представь, если кто-то в письме наврет, что вёл себя хорошо, а на самом деле не слушался взрослых, обижал ровесников и ломал игрушки? Разве такой ребёнок заслужил подарка? Брюс кивнул. Конечно, не заслужил. Но вот Люциус внутренне поморщился — он был не согласен. Дети — это дети, подарки им нужны. Как же иначе понять, что тебя любят? Разве батарейки украсть из-под носа у беззащитного мальчика — это любовь? Может быть, в Альфреда правда Гринч вселился. Эту теорию подтвердил ещё и грохот, с которым дворецкий вернулся в поместье. Пришлось аж дверь закрыть. — А что Санта мне написал? — Брюс улыбнулся. Казалось, ему правда интересно. Он правда поверил. И Фокс начал читать. То, что ещё не было написано. «Дорогой Брюс Уэйн. (Надо было сбавить обороты официальности) Весь год я, добрый Санта Клаус, за тобой следил. (Вот тут совсем странно, настоящий маньяк, а не добрый волшебник) И хочу тебе сказать, что ты вёл себя намного лучше, чем многие ребята. (Разве что, кроме того случая, когда разбил фамильный фарфор, пока играл в дартс вилками о новую пробковую доску) Ты познавал мир, помогал ровесникам, слушался старших. (Вроде бы, Альфред рассказывал, что как-то ему пришлось выслушивать истерику, потому что цвет его рубашки, оказался совсем неподходящим для похода за сладостями) И за это я награжу тебя индейкой на праздничном столе. (И, желательно, чем нибудь ещё, потому что ты, маленький мальчик, эту индейку жрать не будешь) Но к сожалению не смогу появиться в трубе у твоего камина. (Нужно было придумать что-нибудь убедительнее множества дел) Потому что печенье с молоком плохо влияют на мой организм. (Хотелось добавить про холестерин, но разве Брюс знает, что это? У него ведь нет трёх докторских) Я сел на диету и отказался от печенья. (Очень вовремя, вечно округлый старик) Поэтому с наступающим Рождеством, веди себя хорошо в следующем году, и я обязательно исполню твои желания. (Да, или Альфред исполнит, если не сойдет с ума от того, что ему приходится намывать нечеловеческие километражи полов) Твой Санта.» Или Сатана. Тут уж как пойдёт. Актёрская игра у Люциуса, конечно, была поганая. Но Брюс поверил. Брюс радостно захлопал в маленькие ладошки и снова потянулся к письму. Но снова получил жестовый отказ. Это его, правда, не расстроило — он от счастья открыл рот, и не смог закрыть. Ничего ответить на такое личное признание от Санта Клауса он не смог. — Но была и устная часть! — Люциус поднял под потолок листок капиталистической бумажки, и с умным видом продолжил. Правда, шёпотом. — Санта сказал, что перед Альфредом надо признать, что никакого Санты на самом деле нет! А то твой дворецкий очень расстроится, если узнает, что ты радуешься письму от какого-то там Санты, а не тому, что он целыми днями делает. Он же о тебе каждый день заботится, а Санта раз в год! Уэйн не понял. Может быть, только сперва, а может, так и не понял вовсе... Это было не важно. Важно, что он, такой маленький, немного пугливый, радостный, гиперактивный, всё-таки выслушал. Фокс готов был заобнимать его, только вот не хотелось прививать дурных воспоминаний. Если мальчик с возрастом поймёт, что его обманули, будет уж очень неприятно вспоминать искренних объятий от лживого старика. — Значит, Альфреду надо сказать, что Санты не существует? — Брюс переменился в лице. Посмотрел так умно, как не смотрел никогда. Даже умнее, чем когда рубился в навороченную приставку, перепаянную специально под раритетный телевизор. Люциус выдохнул. Тут его миссия завершена — больше никакой лжи этому светлому ребёнку. Ну, только если чу-чуть. — Не расстраивай своего дворецкого лишний раз. Мы то с тобой правду знаем, а он пусть радуется тому, что он у тебя один такой... — Фокс протянул руку, чтобы отечески потрепать наследника богатой корпорации по немного грязным волосам. Видимо, он не только плохо себя вёл, но ещё и мыться любил не сильно. — Волшебный. Брюс кивнул. И обещание правда сдержал.

***

Как и Альфред. Только вот протрезвевшего англичанина в своей коморке, где вместо ёлки стояло нечто треугольное из пружинок, Люциус увидеть не ожидал. — Он мне сказал, что Санты не существует! И он не плакал! — Пенниуорт раскрыл свои широкие объятия и прямо набросился на друга. Наверное, они всё-таки друзья. — Ты просто волшебник. О деталях Люциус разглагольствовать не стал. Обнял в ответ, а потом, слегка забывшись, обнаружил, что губы, на которых ещё было немного блеска от рождественской индейки, пытаются его поцеловать. Это, наверное, Альфред расчувствовался. Или нет. Больно уж это было похоже на настоящий поцелуй, которого, конечно, хотелось. И Фокс ответил. Не совсем умело, конечно, но с ученическим рвением. А Пенниуорт прижимал его к кровати, лез под пижаму, зачем-то под матрас, он всё ещё был пьяный, хотя от него совсем не несло. Он всё ещё был идеалом, до которого Люциус не мечтал даже дотронуться. Несбыточной мечтой, вроде письма от Санты с полным списком правильных и неправильных поступков. Вроде подарка на новый год в бедной семье и дорого шампанского в несчастное студенчество. Вроде мира во всём мире, который Люциус глупо загадывал каждый год, сколько только себя помнил. Вроде новомодной работающей гирлянды. — Совсем забыл! — Альфред улыбнулся ехидно, чуть отодвинулся, опираясь на расставленные ноги. И отыскав где-то над поясом корпус гирлянды, нажал на кнопку. Люциус мог бы возразить, что обматываться слабозащищенными проводами под слегка влажной рубашкой — не самая безопасная идея. Может быть, даже очень опасная, и Пенниуорт от своей бытухи уже совсем с ума сошёл. Но Люциус промолчал. Ему понравилось. Эта неумелая обвязка, шибко развязное для возраста выражение лица. А ещё розовый свет, который так подходил переливам блонда и седины. И как же красиво обрамляли светодиоды эту выразительную фигуру! — Я пошутил насчёт гирлянды. — Фокс коснулся рукой проводка. Слегка нагретый, но не критично. Что-то под лëгкими мерно стучало, вызывая жар не только под пальцами. — Ты загадал меня. Думаешь, я не догадался? — Альфред клюнул носом куда-то в чужую шею. Пробормотал чуть нервно. — Гирлянда — это просто дополнение.