Обречённые

Умершие люди часто остаются в нашей памяти расплывчатыми пятнами до тех пор, пока воспоминания о них не превратятся во что-то, что можно вспоминать с улыбкой и лёгкой тоской. Можно ли вспомнить о вещах, которые сломали человека, уже утопающего в отчаянии? Возможно, но с болезненной улыбкой это сделать невозможно. Эти воспоминания становились тяжёлым грузом, от которого нельзя было избавиться. Миф о том, что самые болезненные вещи забываются со временем, казался откровенной ложью. По крайней мере, для Ги Хуна, который окончательно сломался морально в этом бесчеловечном испытании. Эта игра... Она была давящей, дикой, пугающей. Одними словами не описать, как быстро и беспощадно здесь портились и ломались люди. Один за другим, они превращались в пустые оболочки, оставляя свои мечты и надежды под грудами тел. Никто не выйдет отсюда с счастливой улыбкой, никто не сможет забыть кровавые зрелища, которые преследуют даже в снах. Но разве можно ругать то, что было создано ради развлечения? Ради бездушной, извращённой потехи тех, кто наблюдал за этой бойней издалека? Человеческая жестокость, как оказалось, не знала границ. Её нельзя было измерить словами или оправданиями. Казалось, что если ткнуть пальцем в любого солдата с фигурой на маске, то даже под этой фигурной оболочкой скрывалась бы ухмылка. Ухмылка хищника, которому всё происходящее доставляло удовольствие. Ги Хун смотрел на них с холодной ненавистью. Каждый солдат, каждая фигура на маске, каждый шаг этой механической армии вызывал в нём отвращение. Но хуже всего было то, что они были не просто слепыми исполнителями приказов — они были частью игры. Часть системы, которая прогибала людей до самой земли, а затем добивала их, пока те не переставали сопротивляться. Он хотел кричать, но знал, что крик ничего не изменит. В этой игре никто не слышал чужую боль. Даже крик становился просто звуком, потерянным в бесконечном эхо страданий. Казалось, понять всех этих людей было невозможно. Каждый из них был загадкой, узлом, который невозможно развязать. Чего стоил, например, 100-й игрок? Он, бездумно хвастаясь своим долгом, упрямо нажимал на "круг", словно хотел доказать всему миру — и, возможно, самому себе, — что контролирует свою судьбу. Он игнорировал здравый смысл, если его вообще можно было так назвать. Но что такое здравый смысл в этом месте? Попытки отговорить кого-то от неизбежной смерти? Напоминания, что шансы выжить минимальны? Смерть здесь не была чем-то неожиданным. Она стала неотвратимой, простым вопросом времени. И всё же, каждого из них можно было понять. Каждый был загнан в угол, окружённый долгами и безысходностью. Эти люди знали, что если они вернутся домой, то реальность окажется ещё более жестокой, чем игра. Там, за пределами этих стен, тебе могут ткнуть дулом пистолета в рёбра, потребовать сумму, от которой глаза полезут на лоб. Там нет права на ошибку, нет второго шанса. Возможно, для многих игра была не только возможностью выиграть, но и укрытием, шансом спрятаться от реальной жизни. Здесь хотя бы была иллюзия контроля, надежда, что всё может измениться. Но разве 456-й имел право их осуждать? Разве он сам несколько лет назад не был таким же? Он тоже верил в надежду, в возможность изменить всё одним рывком, одним правильным шагом. Слепая вера гнала его вперёд, заставляя закрывать глаза на страх и риск. Он был таким же, как они. Но сейчас, когда он знал исход, когда видел, что на самом деле стоит за этой игрой, надежда оставила его. Она скрипнула дверью, ускользнула в неизвестность, не оставив даже слабого следа. Теперь он смотрел на тех, кто ещё верил, с горькой смесью сострадания и раздражения. Он хотел закричать, сказать им правду, встряхнуть их, чтобы они очнулись. Но слова застревали в горле, потому что он знал: их невозможно остановить. Каждый здесь сделал свой выбор. Не каждый был готов проводить свои вечера в компании бутылки соджу, затягиваясь этим тяжёлым чувством, что мир вокруг — всего лишь иллюзия. Иллюзия, которая разрушится, стоит только попытаться до неё дотронуться. Но кто-то оказался в ещё более трагичной ситуации. Кто-то был зависим от вещей, которые по праву были запрещены законом, как если бы сама реальность изменилась, а границы между возможным и невозможным стерлись. А может быть, кто-то просто боялся тех колоссальных сумм, которые они задолжали. Страх, что одна ошибка и всё — они исчезнут под гнётом долгов, словно пыль. Для некоторых эта игра была подобием длинного сна. Сломанная реальность, где если закрыть глаза и просто поверить, можно было бы проснуться, и всё, что казалось невыносимым, исчезло бы. Долги, потерянные шансы, боль — всё это исчезло бы, как плохой сон, как иллюзия, которой не было места в реальном мире. Именно на это и рассчитывали создатель и те кто стояли ниже по рангу. Они понимали: эта игра будет магнитом для тех, кто не может себе позволить сдаться. Игра, в которой каждый, отчаянно нуждаясь в шансах, мог бы найти спасение. Взгляд на неё с этого угла раскрывал всё: сотни беспомощных душ, отчаянно жаждущих хотя бы малейшего шанса, получили его. Словно утопающие в темных водах, они увидели яркий луч солнца — шанс на спасение, шанс выиграть деньги. Деньги, которые могли вернуть им всё, что они потеряли. Игра предлагала шанс, но она также уравнивала человеческие жизни с самой смертью. Путь через неё был не просто испытанием на выживание, это было искушение, где ты мог потерять свою душу за мгновение. В процессе игры участники теряли понимание того, что значит смерть. Она переставала быть чем-то реальным, чем-то ужасным. Для них смерть становилась просто ещё одной цифрой в итоговой сумме, пустым значением, которое можно было внести в список потерь. Это было одно из самых страшных изменений, которые происходили с участниками игры. Понимание о значимости жизни, о ценности каждого момента стиралось. Эти люди уже не могли воспринимать смерть как нечто святое, как нечто, что должно быть ценным, потому что они уже привыкли к её присутствию. Она стала частью их ежедневной реальности. И это было тем самым изменением, которое проявлялось у каждого, кто прошёл через эту игру. Кто-то выработал иммунитет к крови. К той, что текла везде — по полу, по стенам, что оставляла после себя ужасающие следы на одежде, и что теперь была обычным фоном этой извращённой реальности. Черные гробы с розовыми бантиками, когда-то символизировавшие невидимую трагедию, теперь перестали казаться чем-то чуждым, и эта мысль пугала больше всего. Страх исчез, уступив место холодному равнодушию. Это было худшим из всех изменений, которых здесь можно было ожидать. А кто-то, наоборот, не боялся этой алой жидкости, не чувствовал страха перед смертью. Они лезли в бой, как будто это было не что-то неизбежное, а шанс. Примеры таких людей только умножались. И вот, в недавнем времени, из-за таких же отчаянных душ погибло 5 человек в туалете. Вдохновленные стремлением к спасению или, возможно, ненавистью, они не замечали, как смерть, притаившись, ждала каждого, кто входил в этот ад. Ги Хун чётко осознавал это. Ради грязных, по его мнению, денег люди готовы были на всё. И эта мысль отравляла его душу. Иногда жизнь затягивает человека в такой омут, что любой, даже самый порядочный, готов сделать всё ради спасения — хоть крохи, хоть мгновения облегчения. "Не играй с огнём, если он жжётся..." — эта старая поговорка снова всплыла в памяти 456-го. Он помнил её, как урок, как предупреждение, которое он не послушал. Но люди... они играли. Они не видели огня, который уже охватывал всё их существование, обжигая их надежды и мечты. С каждым новым шагом в игре этот огонь становился всё сильнее. Желание. Соблазн. В них горела искра, которая сжигала всё вокруг. Она жгла их души не хуже настоящего пламени. Но есть ли вообще что-то хорошее здесь? Люди... Не все, но определённо есть те, кто вселяет надежду двигаться вперёд, несмотря на изнеможённые тела и усталые конечности. Например, Чон Бэ. Его жизнь была полна трагедий — жена развелась с ним, забрала дочь, а кредиторы не оставляли его в покое, преследуя за каждым шагом. Он не знал, куда податься, и, в конце концов, принял участие в этих играх. Несмотря на все камни, которые жизнь подставляла ему на пути, он продолжал оставаться жизнерадостным, словно не замечая всей тяжести, что обрушилась на его плечи. Как бы ни было странно, но даже в этом аду, среди смерти и насилия, его улыбка была одним из немногих светлых пятен. Она казалась настоящим чудом — моментом, когда можно было поверить, что даже здесь, среди всех ужасов, можно найти свет. И, возможно, это был последний подарок, который он мог подарить этому миру — свою яркую, искреннюю радость. Жаль, его больше никогда не будет рядом. Очередное напоминание о его гибели пришло как остриё осколка, вонзившегося в потрескавшееся сердце Ги Хуна. Это осознание было тяжёлым, как камень, который не можно было выбросить. Чон Бэ, тот самый человек, который несколько дней назад сидел рядом и весело что-то рассказывал, теперь стал частью этого жестокого мира, ушедшей тенью. Он исчез, и всё, что осталось — пустое место, где когда-то была его душа. Иногда отчаяние так захватывало Ги Хуна, что ему казалось, что Чон Бэ всё ещё тут, сидит на лестнице, сверкая своей искренней улыбкой, как будто он не ушёл. Этот образ был очень хрупким. Стоило попытаться приблизиться или, не дай бог, коснуться его, как он рассыпался, растворяясь в воздухе, оставляя лишь горечь и тёмную боль. Ненависть, которая зарождалась в такие моменты, бурлила в его крови, превращаясь в огонь, что поднимался в горле. Он так жаждал вернуть тот момент, когда Чон Бэ был жив, когда всё казалось возможным и не было этого кошмара вокруг. Но, увы, эти чувства угасали, а вместо них оставалась пустота, тяжесть утраты, которая вновь и вновь пронзала сердце. Чон Бэ убил Ведущий. Это осознание пришло внезапно, как холодный, расчётливый удар. Тот самый Ведущий, который хмыкнув, взглянув на мёртвое тело Чон Бэ, снял маску и показал своё истинное лицо. Всё это время Ги Хун не подозревал, что его ближайший товарищ, тот, с кем он разделял все эти ужасы, был не просто другом, а частью этой жестокой игры. Он был объектом раздумий и, как оказалось, одной из главных проблем, которые преследовали Ги Хуна. Тот самый 001, который оказался самым страшным врагом, тем, кто манипулировал всем этим, скрываясь под маской. Ги Хун не знал, что делать с этим знанием. Не знал, как реагировать на то, что его мир был построен на лжи и манипуляциях. Он оказался в ловушке, где каждый шаг вёл к боли и разочарованию. Но он не мог остановиться. Он был уже слишком глубоко в этом мире, чтобы выбраться. Он ведь действительно верил в 001, в Ён Иля. Тот, кто казался таким близким, чья приятная компания как магнит притягивала внимание, подкатываясь незаметно к сознанию. Ги Хуну неосознанно нравилось думать о нём раньше, представлять его лицо, подмечать те маленькие детали, которые он раньше не замечал. В этих воспоминаниях было что-то успокаивающее, почти целебное. Почему-то, когда его мысли были заняты Ён Илем, они расставлялись по своим местам, и Ги Хун мог хоть на мгновение закрыть глаза, забыться, как если бы он был в другом месте — в более безопасном, в более нормальном. А ещё его голос... Он был не мягким, но и не грубым. Такой... успокаивающий. Он не говорил много, но его слова ложились в душу, обволакивали, как тёплый плед в холодную ночь. Всё это создавало ощущение, что рядом с ним можно было найти спокойствие. Мысли о нём казались наваждением. Невыносимым и одновременно притягательным, как вещь, от которой не можешь оторваться, но понимаешь, что она рано или поздно причинит боль. Но, вероятно, это было всего лишь привязанностью. Простая, но крепкая дружба, которая рассыпалась при осознании того, кем на самом деле был Ён Иль. Кто он на самом деле был? Человек, скрывавший свою истинную сущность под маской доброжелательности и искренности. Всё, что Ги Хун пережил в эти дни, становилось слишком ясным: доверять кому-то — это провальный номер. Он хотел верить в этого человека, в того, с кем он делил свои страхи и свои надежды. Но теперь, когда всё было разоблачено, оставалось только разочарование и горечь. Это был не друг, а ловушка, созданная для того, чтобы манипулировать его мыслями и чувствами. Мысленно Ги Хун возвращался к образу Ён Иля и его добрым, кажется, искренним словам. Он представлял его вновь, с тем же взглядом, тем же голосом... И даже теперь, несмотря на всю правду, часть его всё ещё тосковала по тому человеку. Он хотел бы, чтобы 001 был просто простым игроком, как все, застрявшим в долгах и вынужденным участвовать в этой игре. Он хотел бы, чтобы его не было здесь, чтобы тот стал одним из тех, кто жертвует собой ради спасения. Но реальность не была такой. И, возможно, было бы легче, если бы он никогда не узнал правду. Лучше бы он продолжал думать, что Ён Иль погиб в этой игре, как многие другие. Но нет, номер 001 больше не был пустым звуком. Он стало символом предательства. Все их возможные связи обречены. Хотя, не только связи - но и они сами. Они обречены быть разделенными. О чем вообще думал 456-й когда искренне радовался в момент понимания что его товарищ все еще жив? О чем он вообще думал когда решил устроить "восстание"? Пешка не сможет поставить мат королю, даже если сильного этого захочет. "Обреченные - это приговор, или решаемая проблема?" - вопрос сам всплыл в мыслях. Интересно, как бы на него ответил Ён Иль? Правда, думать о том, что было раньше, становилось всё сложнее. Его мысли, когда-то ясные и определённые, теперь часто путались, обвивались вокруг новых вопросов, которые не давали покоя. Он снова и снова пытался вернуться к тем моментам, когда всё было проще, когда он мог верить в людей и в себя. Но чем больше он пытался, тем тяжелее становилось. И вот, в этой туманной пустоте, последнее, что он успел ощутить, — чьи-то цепкие руки на шее. Это было не просто прикосновение, это был захват, что заставлял его чувствовать себя беззащитным, словно он снова становился частью игры, где каждый шаг может быть последним. А музыка... Нет, это не была просто мелодия. Это была опера. Шумный, величественный оркестр, с мощными аккордами, как будто отражение того хаоса, что бушевал в его голове. И вместе с музыкой, словно в унисон, в воздухе витал запах чего-то благовонного — смесь сладости и тяжёлого аромата алкоголя. - Кто это? — стараясь не поддаться накатывающей дремоте, спросил Ги Хун, его голос звучал ослабленно, почти теряясь в тумане. - Ён Иль, — ответ последовал мгновенно, и в нем было что-то странно спокойное, будто все это было давно предсказано. Молчание повисло в воздухе, и Ги Хун не знал, что в нем тревожнее — ожидание ответа или сам факт того, что его воспоминания снова начали облекаться в плоть. Ин Хо, — неожиданно произнес голос, нарушив тишину. Он был знакомым, болезненно знакомым. Этот голос, казалось, всегда был рядом, но теперь он звучал как выстрел, который пробивает насквозь. Тело Ги Хуна словно автоматически дрогнуло, как если бы это имя было тем, что он так долго пытался забыть. Ведущий, теперь уже не скрывающийся за маской, назвал себя своим настоящим именем, и это имя вызывало в его сердце волну гнева и боли. Зачем ты продолжаешь меня мучать? — голос Ги Хуна сорвался. Он сжал кулаки до белизны, стараясь подавить ту невыносимую слабость, которая охватывала его каждый раз, когда он сталкивался с этим человеком. Его слова теперь звучали не как вопрос, а как отчаянный крик в пустоту. - Мучения и есть суть самой игры, — ответил Ин Хо с холодной невозмутимостью, которая, казалось, ещё больше разжигала внутренний огонь Ги Хуна. Ги Хун не знал, что именно он должен был почувствовать — страх, ненависть, отчаяние или же понимание того, что они оба были втянуты в нечто большее, чем просто игра. Игра, которая не щадила никого. Всё, что они делали, было лишь частью плана. Но для Ги Хуна эта игра теперь была намного более личной. Он был не просто участником, он был в центре всего этого кошмара. - Но сейчас всё происходящее вне пределов игры, — возразил 456-й. Ги Хун почувствовал, как внутреннее напряжение постепенно усиливается. Он не мог избежать чувства, что каждое слово Ин Хо было как игла, вонзающаяся в его самые уязвимые точки. Ин Хо хмыкнул, и в этом звуке было что-то зловещее, что заставило Ги Хуна напрячься. Руки Ин Хо мягко, но уверенно зажали его подбородок, и, несмотря на всю жесткость этого действия, Ги Хун не почувствовал боли — только отчуждённое ощущение того, как его тело становится чужим. Он сдержал дыхание, когда его голову повернули в сторону экрана, который теперь показывал всё, что происходило в общежитии. Картинка была настолько ясной, что каждый момент, каждый звук и движение казались ещё более жуткими. Ги Хун зажмурился, не в силах смотреть. - Сейчас ты не участник, а простой наблюдатель, — произнес Ин Хо с удовлетворением, и Ги Хун мог почувствовать, как этот момент наполняет его напряжением. В голосе Ин Хо сквозила насмешка. Для него эта сцена, эти люди, их борьба, — всё это уже стало частью его повседневности, частью, от которой он не чувствовал ни сожаления, ни особой радости. Для него это было не более чем развлекательным шоу, лишённым всякой ценности. - Лучше погибнуть там, от чьих-то рук, нежели быть зрителем, — выдохнул Ги Хун, его голос был тихим, но решительным. Внутри него разгорался огонь, желание не просто выжить, но и прекратить это безумие. Ин Хо чуть сильнее сжал его подбородок, но, несмотря на давление, Ги Хун не почувствовал боли. Это было больше напоминанием о том, кто здесь контролирует ситуацию. - Неразумное решение, — сказал Ин Хо холодным тоном, как если бы рассуждал о чем-то неважном. — Ты бы выбрал смерть вместо простого наблюдения за игрой, в которой люди погибнут в любом исходе? Это достойно сожаления. Ги Хун почувствовал, как эти слова проникают в его душу, но ответил твёрдо, как если бы сам себе внезависимости от собственных сомнений: - Да. Ин Хо ухмыльнулся, и эта ухмылка была полна презрения, но в её оттенке сквозила и некая искренняя удивленность, как если бы он всё-таки не ожидал такого ответа. - О, ясно, — произнёс он, почти не удивлённо, — забавный способ доказать людям то, чего они не поймут. - Когда-нибудь люди смогут всё понять. Это может случиться даже сегодня, — возразил Ги Хун, его голос был тихим, но отголоски решимости все ещё звучали в нем. Ин Хо усмехнулся, и в его голосе слышалась холодная уверенность. - Этого никогда не случится, — произнёс он бездумно, как если бы это было утверждением, которое не поддаётся сомнению. — Они не решатся вернуться туда, откуда хотели сбежать сильнее всего. И эта последняя фраза оставила Ги Хуна в тягостном раздумье, его мысли начали вращаться вокруг этих слов. Боязнь и отчаяние скрывались за внешней решимостью, но Ин Хо говорил с такой уверенностью, что его слова начали звучать как предупреждение, которое невозможно игнорировать. - Тебе ли судить. - огрызнулся 456-й. Ин Хо не ответил. Молчание окутало их обоих, как густой туман, и казалось, что они оба на мгновение забыли о том, чьи руки всё ещё держали его подбородок. Это молчание было тяжёлым, словно время остановилось, и Ги Хун внезапно осознал, как много эмоций может скрывать одно слово, одно имя. «Ин Хо...» — повторил внутренний голос, как если бы пытаясь втянуть это имя в себя, осознать его смысл, его вес. Сквозь туман тишины оно прозвучало впервые так… красиво. Такой контраст — это имя, полное ненависти, и в то же время неожиданно любимое, как тяжёлый, болезненный, но неотъемлемый момент в жизни. Всё это время он боролся с тем, что Ин Хо был частью этого мира, частью игры, частью кошмара, но теперь, когда он стоял перед ним, когда слова наконец-то обрели форму, Ги Хун осознавал, что эта привязанность была глубже, чем просто ненависть. Это была привязанность, которую не вырвешь из сердца, как бы он не пытался. Это имя, которое приносило и боль, и утешение. И Ги Хун не знал, что с этим делать.