Как напугать древнего демона?

      Темнота была лучшим другом, единственным. Она окутывала мягким одеялом, обволакивала коконом, не пропускавшим ни режущие тонкий слух звуки, ни яркие отблески.       Хуа Чэну давно наскучило разглядывать сменявшиеся картинки, раздробленные гранями стекляшки, в которую он оказался заточён. Пыльные полки торговцев и коллекционеров сменялись потными ладонями мужчин, уверенных, что они отыскали драгоценность, достойную их избранниц. Хуа Чэн сбился со счёта, сколько раз его дарили прелестным дамам, выбрасывали из окон, узнавая о предательстве. Однажды он стал семейной реликвией, это было даже приятно. Его не бросали, натирали до блеска и рассказывали байки о том, как он появился в их семье. Жаль, что Хуа Чэн не мог рассмеяться в лица наивных людей. Да уж, его сделали по личному эскизу прапрадедушки для прапрабабушки, как доказательство их непогрешимой и вечной любви. Он бы с удовольствием рассказал, как паренёк лет двадцати нашёл его в камышах у какой-то лужи, гордо именуемой местным озером, когда пытался хотя бы доползти домой и сохранить если не лицо, то хотя бы то, что это лицо съело, попутно залив не лучшим алкоголем. Запахи тогда, к сожалению, прекрасно просачивались к запертому Хуа Чэну. И вручил его в руки молодой жены, чудом добравшись домой, и как тут же свалился, всё же не удержав в себе то ли обед, то ли ужин. Но такая история никому была не нужна. Да и если быть честным — он не мог.       Хуа Чэн слышал, видел, даже чувствовал, но вот проявить себя был не способен. В редких случаях мог будто скрываться из виду, людишки его искали, шарили руками, ругались, пытаясь узнать, кто трогал их безделушку, но не видели его в упор. Это были желанные часы отдыха.       Но потом появилась дымка, сначала слабая. Теперь уже кулон окрасился в сероватые клубы дыма, мир стал приглушённей, тише и смазанней. С годами он набирал силу, клубился, темнел и скрывал Хуа Чэна. Теперь он почти всегда спал, насколько может это делать бесплотное существо, потерявшее счёт времени.       Однако всему приходит конец. Хуа Чэна выдернуло из полузабытья, с его родным и чудесным дымком творилось неладное. Он вился вокруг, жался к верхним граням, нависая над Хуа Чэном, шипел, прячась за него. Хотя Хуа Чэн и смутно понимал, как можно прятаться за того, у кого и тела-то нет, одна идея существования, но у дымка получалось. Его давняя тюрьма окрасилась в алое, липкая краснота расходилась от острого низа вверх, как щупальца осьминога, обвивала, пугая дымок и оттесняя его.       «Красный-красный — когда-то я бы обрадовался. Давно не виделись», — Хуа Чэн усмехнулся, вспоминая далёкое прошлое, когда при виде багреца все думали только о нём, он был олицетворением этого цвета, всех его оттенков. Но сейчас давний друг смел нарушать покой.       Трещины мелкой сеткой побежали вверх, обгоняя мутные разводы. Звон оглушал, толстые линии расходились на мелкие, ветвились, будто кроны деревьев. Звук нестерпимо нарастал, раскалывая будто само существо Хуа Чэна на бесполезные части. Он веков пять уже не думал об освобождении, но и перестал мечтать о конце, всё было недостижимо и лишь тревожило разум. Но, видно, кто-то решил, что Хуа Чэн заслужил покой.       «Наконец…»       Нараставший звон превратился в гул, пока не перешёл за грань слышимого. Его тюрьма разлетелась мелкими осколками.       Ладони коснулись мягкого ворса, Хуа Чэн сжал пальцы, будто мир мог снова ускользнуть, есть хоть на миг потерять опору. Осколки впивались в кожу, но он только сильнее сжимал кулаки, до полумесяцев от ногтей, до побелевших костяшек. Вдохнуть полной грудью, только чтобы почувствовать, что он может это сделать. Зрение не спешило возвращаться, пока Хуа Чэн не вспомнил, что стоит открыть глаз. Аромат ели давно витал вокруг, но только сейчас Хуа Чэн смог его вспомнить, он был везде, оседал в мёртвых лёгких, щекотал нос.       — Мать твою сраную, имел я в виду и не только такие сосульки. Грёбаный Се Лянь с его грёбаными побрякушками. Хоть бы раз предупредил, что за срань в дом принёс. Чтоб ему икалось, пока не сдохнет и ещё три дня сверху.       Хуа Чэну даже стало интересно, кто этот Се Лянь, которому столько нажелали, и почему это он какая-то срань. Сколько себя помнил был оборвышем, чудовищем, ходячим проклятьем, демоном, одним из великих бедствий, да кем угодно, но не «какой-то сранью».       «Обидно…» — мысль оборвалась, старая подруга темнота мягко обняла его после совсем немягкого удара по голове.       — Бедного? Ты ничего не попутал, братец? Бедный здесь только я, на которого свалился одноглазый мужик. Нормальный подарок под ёлку? Из твоей сраной сосульки выпал, я блять весь твой грёбаный хлам выброшу, если у тебя в каждой херне по мужику завалялось, мне эта срань в доме не нужна.       Хуа Чэна ещё покачивало на волнах полусознательности, но истеричные выкрики чудесно пробивались, скрежетали о черепную коробку. Второй голос что-то мягко отвечал, слова сливались в тихую колыбельную, совсем не различались и не осмысливались.       — Я истерю? — значит, «чудноголосый», как прозвал его мысленно Хуа Чэн, тоже разделял его мнение о первом голосе: истеричка визгливая. — Это ты блаженный. Может, это хрень заразная или опасная. Сам сказал, он дохера и больше провёл в той висюльке, любой остатки разума потеряет, а он им мог и не обладать. Ты посмотри на эту морду лица одноглазую — ноль понимания. Срань — одним словом.       Захотелось всё-таки увидеть эту сквернословящую истерию на ножках, а ещё лучше — заткнуть. Зрение с трудом фокусировалось, а поверх реальности продолжали фривольно вытанцовывать чёрные завитушки и загогулины. Сколько не пытайся их поймать, вечно убегают, растворяясь. Но и они расступились, явив чудо. У него были тёмно-карие глаза, усталость улеглась под ними тёмными тенями, но только украшала «божество», представшее перед ним, крылья носа встревоженно раздувались, а кончик подёргивался, как у любопытного хорька. Всплывшее сравнение вынудило Хуа Чэна растянуть губы в слабой усмешке. Человек напротив точно был послан ему за всё хорошее, что он успел натворить в жизни. От уголков прекрасных глаз разбежались тонкие морщинки, а на щеках проявились ямочки.       «Но есть и прегрешения на моём сердце».       Чья-та рука отодвинула волосы «божества», так чудесно скрывавшие их, чтобы всунуть свою морду. К слову, они были похожи, но один будто был отражением, перевернувшим всё с ног на голову. «Гадость», — подумал Хуа Чэн, скривившись.       — Урод, — оповестил второй человек.       Хуа Чэн не собирался начинать знакомство с насилия, но, видят небеса, он достаточно терпел. Прищурив глаз, Хуа Чэн щёлкнул пальцами и слегка тряхнул кистью, вроде так он делал раньше, если нужно было заткнуть собеседника. Возможно, Хуа Чэн что-то перепутал, возможно, он раньше так и заставлял замолчать…       — Блядство, — было ли это сказано хором или кто-то воздержался — Хуа Чэн так и не понял.       «Истеричка» отлетела к стене и съехала на пол, в руки свалились часы, не выдержавшие такого рьяного внимания.       «Самое время спросить, где мы», — подметил Хуа Чэн, скользнув взглядом по часам и вернув внимание к тому, кто бережно держал его голову на коленях.       На него смотрели со смесью беспокойства и запрятанного интереса. Последнее напрягало, было что-то в нём безумное, что-то, намекавшее, что пора бы и свалить куда подальше, пока на составные части не разобрали. Что Хуа Чэн и попытался сделать. Одним рывком он… остался ровно в том положении, в каком очнулся. Две отнюдь не слабые ладони обманчиво мягко лежали на плечах, но не давали сдвинуться ни на цунь. Желание снова оказаться в безопасном кристалле, как моллюску в ракушке, зачесалось где-то у затылка. На лбу пугающего «божества» залегла складка недовольства.       — Это было невежливо…       По спине Хуа Чэна пробежалось пару смелых мурашек, остальным было страшно даже двинуться.       — Ронять мои часы, — Хуа Чэн пару раз кивнул головой, признавая косяк. Попытки встать снова не увенчались успехом, да и сила как-то рассеяно вилась рядом, будто не видя потуг хозяина. — И бить мой экземпляр.       Это относилось уже явно не к Хуа Чэну, он перестал кивать, задумавшись. Никого, кроме него, тут не били, а он не экземпляр, он вообще не чей-то, он демон, на крайний случай — зловредный дух, но не то, чем его обозвало «божество».       — Да кто его бил, это самооборона, а вот меня припечатало за просто так. Он ненормальный, его усыпить и прибить.       Ему неосознанно плели косичку, ему — много-многолетнему демону, от имени которого тряслись в страхе люди, демоны и боги. Это выбивало, ломало картину мира, это неправильно, он против или не очень, но точно не за. Тут вообще всё неправильно. Хуа Чэну должны вернуть его стекляшку, он всё понял — это не тюрьма, это его защита от каких-то безумных людей, они тут психи. А вот уже и волосы на палец накручивают. Хуа Чэн ошалело вспоминал, как стать кем-то маленьким и незаметным. Не вспоминалось, было приятно и щекотно, отвлекало и размаривало.       — Вали отсюда…       — С удовольствием, — перебил Хуа Чэн, надеясь, что он уже никому не интересен и можно сбежать собирать осколки своей гордости.       — Да не ты, — «божество», махнуло на него рукой. — Ци Жун, сходи в магазин, подышишь по дороге, заодно купишь чего-нибудь к чаю.       — В этом доме нет чая, тут хер… — неожиданно «истеричка», которого, как выяснилось, зовут Ци Жун, замолк, подбирая слова, пальцы в волосах напряглись. — В общем любой грызун сдохнет с горя.       — Тогда и чай купи и вали уже, — устало вздохнул парень над Хуа Чэном.       — Пф, с превеликим, только если самоубиваться будете, сделайте это на лестничной площадке, а не в квартире. Мне трупов в морге достаточно, не хватало работу на дом брать.       «И куда только все ругательства пропали?» — удивился Хуа Чэн.       Дверь захлопнулась особенно громко в наступившей тишине. Над головой раскинулась пологом еловая ветка, на ней раскачивался осколок его «дома» на потемневшей от времени цепочке. Пальцы коснулись острых краёв, сколько раз он грезил о том, чтобы расколоть этот чёртов кристалл и отомстить.       — Да, жаль. Я хотел бы сначала изучить оболочку, вряд ли сохранились следы плетения, а оно интересное. Удерживало некогда неслабого, судя по всему, демона не менее девяти веков, а может, и больше. Не успел проверить. — «Божество» поджало губы. — А потом, конечно, выпустить вас, я же не зверь, но как вышло. Вы не злитесь на Ци Жуна, он неплохой, но шумный, когда пугается. Нет, я не имел в виду, что вы страшный…       Хуа Чэн вскинул бровь, скрестив руки на груди.       — А что тогда имел?       — О, я нет, вы не страшный, даже наоборот, но пугающий, немного на самом деле, хотя и смешной. О, простите, — парень рассмеялся, окончательно запутавшись. — Се Лянь.       Хуа Чэн отмахнулся от непонятно зачем протянутой руки. Се Лянь так Се Лянь, ему что с того. Он не спрашивал, ему неинтересно, он запомнит.       Угол комнаты занимала лысоватая ёлка, обвешанная цветными шарами, искрящимися лампочками на верёвке и белыми бантиками разной степени уродливости, калеки были разного размера и с кривыми узелками. Аляповато и безвкусно, бессмысленно. Хуа Чэн не помнил праздников, на которые нужно было бы тащить в дом дерево и обвешивать хламом.       — Нравится? Брат много путешествует, решил перенять обычай наряжать ёлку к Новому году, — голос прозвучал у самого уха, шею обдало горячим воздухом.       — Не нравится.       Хуа Чэн дёрнул плечом. Идея быть чьим-то подопытным, пусть даже Се Ляня, его не прельщала. У него дела: понять, где он, вспомнить, как не позволять так легко себя удерживать и оказаться как можно дальше от странной семейки. Это план-минимум, а дальше разберётся.       — Было приятно пообщаться.       Уже у двери его догнал спокойный голос Се Ляня вместе с золотистой вспышкой, щёлкнувшей по руке, когда он попытался провернуть ручку.       — Но мы не закончили, и вы не выйдете, пока я не буду уверен, что вы в себе. Столь долгое заточение не шутка. Да и я не привык оставаться ни с чем. Мы могли бы многое рассказать друг другу…       Это было слишком, Хуа Чэну точно нужно собрать мысли в строй, они рассыпались. Кто-то тут уже не в себе.       — Вспомнил, — с сомнением проговорил Хуа Чэн и соединил пальцы в фигуре, напоминавшей наконечник стрелы.       Его тело рассыпалось, увы, не нас сотни серебристых бабочек, но с десяток набралось. Они запорхали вокруг Се Ляня, оседая на его плечах и путаясь в волосах, пока сам Хуа Чэн, ничем не отличавшийся от них по виду, искал самый тёмный и недосягаемый угол.       — Только не в коридоре, там Таоте. Я недавно его нашёл в старой шкатулке из провинции Хайнань. Была легенда, что в ней заточён дух, способный пожрать всё на своём пути.       «И ты решил его притащить домой», — запутавшийся в вязкой, но крайне крепкой, как для творения обычного паука, паутине Хуа Чэн начинал разделять недовольство Ци Жуна.       — Но на деле оказался милый малыш. Он, конечно, пытается сожрать всё, что видит, но не получается. Это его расстраивает.       «Сочувствую».       Хуа Чэн дёргался, как рыба, выброшенная на берег, но только больше запутывался, а мелкий дух-неудачник старательно пытался кусать крыло, хотя больше покрывал его прозрачной слизью, пахнущей мокрой бумагой.       Се Лянь снова оказался рядом, он залез на стул и тянулся в угол, где уже безучастно повис Хуа Чэн, а разочаровавшийся Таоте отвернулся, свивая новые линии паутины. Тонкие пальцы огладили брюшко недопаука и аккуратно выпутали Хуа Чэна, почти не порвав вязкое кружево.       — Я же говорил, что не нужно сюда. А у вас есть имя? Это было красиво, а в кого ещё можете превратиться? А как обратно?       Се Лянь сыпал вопросами, не ожидая ответов, а Хуа Чэн не собирался подавать признаков жизни, он вспоминал: за что ему это всё?       — Интересный.       «Ненормальный».