Крики

      Она хлопает по карманам в поисках новой пачки.       От запаха сигарет уже тянет блевать. Дым, кажется, давно пропитал обои в её комнате, одежду в её шкафу, книги и тетради в её столе. Намертво въелся в кожу, ногти и мозги.       Наверное, её извилины уже покрылись пеплом. Ну а что, никто ведь не знает, как сигареты действуют на людей в мире, где существуют проклятья. На самом деле люди ничего не знают, хотя и думают иначе. Возможно, о человеческом теле что-то всё же известно, но душа до сих пор остаётся загадкой.        И сейчас она своей проклятой энергией, кажется, чувствует, как её душа разваливается на части, как пепел обволакивает её органы, заполняет все пустоты между осколками.       Наверное, после смерти она не сгниёт, потому что все поглощённые ею сигареты выступят в качестве консерванта и будут своим запахом отпугивать могильных червей. Получается, сейчас она просто живая мумия, которая лишь изредка подаёт признаки жизни?        Жалкая имитация.       Наверное, на её черепе совсем скоро проступят отвратительно жёлтые никотиновые пятна.        Но их скроют волосы, и ничего не будет заметно. Вернее, никто ничего не заметит. Неужели кому-то придёт в голову мысль обратить на неё внимание и рассмотреть поближе?        В последнее время Сугуру смотрел на мир сквозь падающие на лицо тонкие пряди.       Может быть, поэтому его и не сумели спасти? Люди ведь так не любят замечать вещи, которые могут принести им неудобства. Слепцов в обществе, если приглядеться, гораздо больше, чем кажется. Но далеко не все из них ходят с палочкой и собакой-поводырём.       Иногда ей хочется стать бесчувственной машиной, способной лишь выполнять набор заранее запрограммированных действий, а не просто делать вид, что она в самом деле ею и является.       Иногда ей хочется вскрыть свою голову. Добраться до всех этих отравляющих мыслей и вычистить их проклятой техникой, выжечь тлеющими окурками. Чтобы хотя бы на минуту стало легче.       Иногда ей хочется вырвать из груди своё сердце.       Иногда ей хочется умереть.       Ты ведь думал так же, Сугуру? Как ты с этим справился?       Ах, точно.       Не справился.       Как ты выдержал столько месяцев ада?       Она никак не может остановиться, до пятен перед глазами продолжая выкуривать одну сигарету за другой. Иногда ей чудится, что она дышит не кислородом, а горько оседающим на кончике языка дымом. Голова кружится всё сильнее, тошнота медленно подползает к горлу. С каждой попыткой прийти в себя, коснувшись шероховатой стены, кирпич под подушечками пальцев смазывается всё сильнее. Мир вокруг постепенно теряет очертания, всё сливается в приторную мягкость. Она перестаёт замечать различия между окружающими её предметами       День сливается с ночью, чёрный — с белым, а она умирает и возрождается вновь с каждой затяжкой.       Феникс восстаёт из пепла, а она сбрасывает серой пылью омертвевшие слои своей души.       Наверное, так и выглядит сумасшествие.       Ха. Несмешно.       Почему ты так поступил, солнце моё?        Кажется, Яга однажды сказал, что она поглощает в день столько же сигарет, сколько Сатору — сладкого. Ха-ха. Наверное, не будь у неё в арсенале обратной проклятой техники, Шоко бы давно уже загнулась от рака. Или её лёгкие постепенно наполнялись бы пеплом от сигарет и сожжённой кожи, пока не оказались бы заполненными доверху.       И тогда бы она задохнулась.       Её рот бы просто безвольно открывался и закрывался, глаза закатывались и наливались кровью, на губах оседал фиолетовый привкус смерти, а последние жалкие вдохи смешивались с её зловонным дыханием. Она всегда жалела несчастных рыбок, ещё трепыхающихся под ножом повара, когда ходила с матерью в большой и сияющий огнями холодильников магазин.       Бедная, бедная малышка Шоко. Тогда ты ещё не знала, что годам к тридцати наверняка задохнёшься от пепла в лёгких, и жалела маленьких окуней и карпов.       Но почему она не может дышать уже сейчас?       Это чёртова привычка, которая не исчезнет просто по щелчку пальцев.       Хотя, наверное, именно она помогает ей не расклеиться окончательно.       Получается, сигареты — это единственная стабильность, остающаяся с ней после всего этого. Построенная из кирпичиков тонких картонных пачек стена, отделяющая её от бездонной пропасти горя, упадничества и истерии. В которую она рухнула бы, раскинув руки и прикрыв в усталости глаза. А за её спиной развевались бы серые, как пепел, крылья, изуродованные отверстиями с обугленными краями. От каждой выкуренной сигареты по дырке, как прощальный подарок от каждого щелчка зажигалкой.       Всем же мама с папой в детстве рассказывали о вреде курения? А она вот не слушала.       Не слушала и теперь прожигает своё существо насквозь.       Ты, может, и не упадёшь, но и взлететь не сможешь.        Вот и остаётся ей вскрывать новые упаковки, щёлкать зажигалкой и дымить, как паровоз. И строить свой новый дом, обклеенный картинками с бесплодием и раком лёгких вместо обоев.       Потому что хоть кто-то сейчас должен держаться. Потому что если она упадёт однажды, второй попытки не будет.       В её хрупком домике нет окон. Ведь сквозь них будет проникать лишь тьма. Солнце навсегда закатилось за горизонт пятым колесом. После двадцать четвёртого декабря её жизнь уже никогда не станет прежней.       Она лежит в одиночестве в картонной коробке.       Коробке, так сильно напоминающей гроб, в крышку которого она собственноручно загнала с десяток гвоздей.       Интересно, а существует ли техника, связанная с гвоздями или молотком?.       Белые колечки лениво поднимаются вверх, силуэты крошечных размытых барашков рассыпаются в воздухе. Конечно, им всем сейчас нелегко. От Масамити вон за километр несёт перегаром. Он ходит, пошатываясь и хватаясь за косяки, смотрит в пустоту и почти не разговаривает. Неясно даже, когда он в последний раз принимал душ или переодевался — его одежда с каждым днём обрастает всё большим количеством пятен. Это выглядит довольно странно. Пугающе. Непривычно. Потому что показывает, насколько на самом деле плоха ситуация, если даже уже давно привыкший ко всякому шаманскому дерьму Яга не выдерживает. Судя по всему, всё своё время теперь он проводит не с ниткой, иглой и цветными тряпками, как было раньше, а в обнимку с бутылкой.       Иногда Шоко заходит к нему в кабинет. Недоделанные куклы пылятся в углу, похожие на трупы. Возможно, дело не только в том, что у них ещё нет проклятых ядер. Некоторых она обнаруживает разодранными; из криво разрезанных лапок белыми подобиями мышц торчит наполнитель. Пустые стеклянные глаза жалобно глядят прямо в душу.       Сугуру на фотографии в углу стола слабо улыбается. Он ведь тоже смотрел на неё так. Затравленно. А она гладила большими пальцами тёмные мешки под его глазами и советовала ложиться спать пораньше, чтобы высыпаться.       Смотрела в его глаза, но не видела их. Иначе бы поняла всё ещё тогда.       Его душа была спрятана за стеклом глазных яблок. Но никто из его «близких» не удосужился глянуть за другую сторону этого зеркала Гезелла.       Прости, мой хороший.       Прости.       Ей хочется вновь пропустить длинные жёсткие волосы между пальцами или длинными зубьями расчёски, а после прижать голову Сугу к своему животу. И чмокнуть в этот очаровательно прямой носик, который после этого забавно сморщится.        Они с Ягой иногда встречаются в коридорах, и Шоко видит, что ему сложно. И дело даже не в том, что нужно заполнить кучу бумажек, отчитаться перед всякими важными шишками, наверняка сильно недовольными тем, что мир, а в особенности Япония, потерял шамана особого уровня, и, разумеется, как-то сообщить о произошедшем родителям Сугуру. Их она, кстати, на похоронах не видела. Возможно, ей просто было не до этого, и она пыталась казаться сильной хотя бы ради Сатору, которого нужно было удерживать в вертикальном положении. А может, они и вовсе не захотели прийти или мерзкие старикашки не дали на это согласие. С этих разваливающихся от старости мумий станется. Для всей верхушки души и чувства шаманов — ничто. Никто даже и не думал заботиться о ментальном здоровье магов, особенно молодых. Члены правящей верхушки слишком ленивы и скупы, чтобы затевать что-то подобное. Старикашки забеспокоились бы только в том случае, если кто-то более-менее сильный свихнулся и устроил геноцид. Да и то в таком случае обвинили бы в случившемся всех, кроме себя и своей «замечательной» системы. Мол, он просто аниме пересмотрел, вот и свихнулся, а потом прирезал пару десятков людей, только и всего. А может, его просто родители неправильно воспитали. Что, и их убил? Ну точно, отец просто ремнём в детстве из-за какого-то пустяка всыпал, а он и злится до сих пор, злопамятный. Только и всего, опять же. Правильно, это ведь точно генетика мерзопакостная во всём виновата, а никак не мы и установленная нами система.       И как бы Яга ни пытался, иногда ему тоже приходится прогибаться под их требования, пусть и лишённые даже малейшего сострадания.       Хотя теперь, как ей кажется, учитель станет жёстче. Гораздо жёстче.       Яга один раз уже убедился, до чего может довести отсутствие помощи и теперь точно не захочет, чтобы это повторилось.        Наверное, он и в самом деле привязан к ним всем. Всё же в его поведении иногда проскальзывает некая родительская нотка. Например, когда он просит её бросить курить или начать заниматься спортом. В эти моменты он раздражающе похож на неумело пытающегося проявить заботу отца, однако в какой-то степени это даже мило. Иногда, разумеется, выбешивает, но очевидно, что Масамити так помочь пытается. Хотя и понимает, что в их мире, где умереть можешь в любой момент, совсем не до лекций о вреде курения. И несмотря на то, что она не ходит на миссии, смерть всё равно всегда стоит рядом.       Они узнали об этом недавно.       Однажды Яга застал всю их весёлую компанию бухающей поздней ночью в комнате Сугуру. Они действительно пытались вести себя тише, но, видимо, пьяный гомон только недавно впервые попробовавших и распробовавших выпивку подростков долетел и до преподавательского крыла. Тогда он ничего не сказал. Только посмотрел с бесконечной усталостью во взгляде и попросил быть хотя бы немного тише, чтобы ни у кого из них потом не было проблем. И, так же шаркая, вышел из комнаты, предусмотрительно оставив после себя таблетки от головы, которые на следующее утро пришлись как нельзя кстати.       Больше они к этой теме не возвращались. Масамити всегда делал вид, что не слышит, как они играют в бутылочку посреди ночи, а они старались делать это чуть тише обычного, просто из уважения к его терпению. Хотя довольно быстро забывались, и Сатору вновь принимался радостно верещать на всё общежитие. А на следующее утро человек, которому выпало по жребию выносить бутылки, старался не так сильно звенеть стеклом. Опять же, из уважения.       С течением времени она, кажется, стала понимать, почему Яга позволяет своим ученикам подобные вольности. Он ведь прекрасно осознавал, что это может стать их последней возможностью нормально повеселиться, просто провести время так, как положено обычному подростку. Жизнь молодого шамана может оборваться в любой момент, а во взрослом возрасте проблем становится ещё больше, так что там тоже не до вечеринок.       В конце концов, он просто хотел подарить им молодость.       Масамити всегда пытался сблизиться со своими детьми в каких-то мелочах. Он терпеливо выслушивал рассказы Хайбары о бездомной собаке, которую Нанами не разрешил забрать к себе и поселить в общежитии, семье со всеми троюродными бабушками и новом сырном эскимо, которым он насильно накормил Кенто после одной из миссий; пытался разговорить замкнутого Нанами и помочь ему хоть с кем-то подружиться в новой среде; рассказывал Сатору о том, как устроен мир, не ограниченный высокими клановыми стенами. Тот, правда, речи взрослых слушал редко, с детства утомлённый проповедями укрывающихся за плотными бумажными ширмами напыщенных петухов, которых ему запрещено было трогать. Однако к Яге после всех его попыток сблизиться он стал относиться немного терпимее. Пожалуй, Масамити стал единственным человеком, кроме друзей и Сугуру, который мог дать подзатыльник самому Сильнейшему, поцелованному в задницу всеми божествами мира и самой Вселенной Сатору Годжо.       Яга, наверное, единственный взрослый, которого белобрысый засранец считает более-менее авторитетным для себя.       А ещё Масамити общался с Сугуру.       Наверное, Гето из всех учеников больше всех нуждался во взрослом человеке рядом. С большой силой приходит и большая ответственность, так вроде? Но в своей прежней жизни Сугуру был всего лишь ребёнком, которого все в его окружении, включая его самого, считали странным и немного чокнутым. В отличие от Сатору, которого ещё с пелёнок холили и лелеяли, целовали землю, отмеченную следами подошв его маленьких тапочек и поклонялись, будто реинкарнации какого-то божества, все они росли среди обычных людей, так что она может понять, что тогда чувствовал Сугуру. Ей в этом плане повезло больше: навыки лечения особо не проявлялись внешне, поэтому интерес к этой теме окружающие связывали с желанием в будущем стать медсестрой. А скрывать то, что она видит проклятых духов, получалось довольно хорошо. Дело не в том, что она считала себя психически больной, просто не хотелось привлекать к себе лишнее внимание.       Жить, не выделяясь, гораздо проще.       Сугуру же наверняка приходилось тяжелее. Из-за своей техники, связанной с проклятиями, в первую очередь. Ему духов игнорировать было гораздо сложнее. Сугуру мало говорил об этом этапе своей жизни, но из всего, что она слышала, удалось сделать кое-какие выводы. Его, конечно, камнями, как ведьму, никто не закидывал, но изгоем всё равно считали. В том числе и родители. Сугуру не особо распространялся о своём отце, но отношения у них были, вероятнее всего, довольно напряжёнными. Его родители были людьми старой закалки и заботились о своей репутации, поэтому допустить, чтобы единственный сын прослыл сумасшедшим, не могли.       И Сугуру правда старался оправдывать ожидания.       Он никогда не был пай-мальчиком или отчаянным заучкой. Просто спокойный подросток, который хорошо учился, чтобы после хорошо сдать экзамены и поступить в приличный университет. А после приезжать в отчий дом на выходные и каникулы и позволять матери хвастаться его успехами перед соседками. И, устроив свою карьеру, жениться на милой скромной девушке из приличной семьи, возможно, своей коллеге, нарожать детишек и играть роль счастливого семьянина, всё так же посещающего родителей, но уже чтобы показать подросших внуков.       И она даже может представить Сугуру заплетающим косички своим маленьким дочкам и помогающим им собрать портфель в школу.       Возможно, это сделало бы его счастливым.       Но судьба решила иначе и наделила Сугуру чудовищной силой, разъедающей его изнутри.       Из-за его «странности» другие дети отворачивались в другую сторону ещё в песочнице. Реакция матери на его рассказы только уверила маленького Сугуру в том, что это с ним что-то не так. Все взрослые люди вокруг твердили, что это ему кажется. Что он мальчик с богатым воображением. Что всё это его детские сказки. Что он несёт чушь.       Что он выдумал всех окружающих его тварей, чтобы просто привлечь к себе внимание.       И он решил поддаться. Стать обычным. Сделать вид, что это и правда ложь.       Он остался один.       Сугуру сказали, что хороших детей не трогают, но…       Он так и не сумел завести друзей. Настоящих друзей, парочка приятелей, ждущих от него только ответов на тесты, не в счёт. Отец продолжал смотреть косо, а подруги матери лишь сочувственно качали головой и шептали, гладя его по голове, что он какой-то чудной.       …но после того, как он стал послушным мальчиком, чудища никуда не исчезли.       Он привык быть одиноким. Он привык притворяться и скрывать свои мысли.       А потом его выдернули из привычной среды осуждения и объявили, что он на самом деле нормальный и крыша у него не едет. И вообще, это не он чокнутый, а просто окружающие на самом деле многого не знают. А он вообще для них кто-то вроде мессии, защитника.       И после выяснилось, что существуют такие люди, как шаманы, а он, вроде как, находится на самой вершине иерархии. Вместе с ещё одним подростком.       И Сугуру растерялся. Он не понимал, где находится и что от него требуется. Он оставался обычным замкнутым подростком, которого забрали из осуждающего, но всё же безопасного мира и открыли глаза на происходящее вокруг, заставив рисковать своей жизнью и всегда находиться на пороге смерти. И теперь он вынужден был оправдывать ожидания людей, которых не знал, учась пользоваться своей силой, которую до этого много лет прятал глубоко внутри.       Разумеется, ему нужен был кто-то, за спину которого можно спрятаться. Сугуру нуждался в человеке, способном взять его за руку и помочь пройти этот путь.       И Масамити согласился исполнить эту роль. Кто знает, возможно, когда-то он был на месте этого мальчика.       В конце концов, они так мало слышали о прошлом своего учителя.       И всё же такие приливы нежных чувств случаются у Яги нечасто. В остальное время он исправно исполняет роль вконец задолбавшегося препода, который вынужден работать за четверых и практически в одиночку тянуть на своих плечах целый техникум. И вдобавок ещё и следить за обладающими невероятной силой малолетками, которые во время своего подросткового бунта могут взорваться от мировой несправедливости и уничтожить пару-тройку попавшихся под руку деревенек на эмоциях. А что, им это вполне под силу.       Хотя теперь уже ему.       Но всё же Яга всегда был и остаётся человеком, у которого есть свои слабости и привязанности. И то, что они их раньше не видели, ещё ничего не значит.       Не видели до недавнего времени.       На её глазах он сломался дважды: когда увидел мёртвого Сугуру и когда смотрел на такого же мертвого Сатору, сидящего рядом. Наверное, в проклятой кукле, которую Яга держал в руках, чувств и души было больше, чем во всех них вместе взятых.       Она растерянно покрывала поцелуями белую макушку и видела, как их «ответственный взрослый» буквально разваливается на куски, неспособный стоять прямо.       Она уверена, что Масамити доводилось терять близких, хоть они об этом и не говорили. Но также она уверена, что это и вполовину раз не было так же больно, как хоронить Сугуру.       Когда умер Хайбара, всё было иначе. Да, погрустили, поплакали. Хороший всё же был мальчик. Один из немногих молодых шаманов, кому удавалось сохранить оптимистичный настрой до последнего. Обычно весь грустный расклад новички осознавали через одну-три миссии или благодаря рассказам старших шаманов, уже побывавших в, как минимум, нескольких мясорубках за свою жизнь. А потом, исходя из своей техники и способностей, пытались понять, как долго ещё смогут протянуть. И если вдруг они всё же доживали до выпуска, то погружались с головой либо в работу, либо в бутылки с разнообразным содержимым. Гоняющиеся за деньгами всё равно долго не протягивали. Ну, разве что Мэй Мэй. Но у неё, по крайней мере, есть мозги. Так что это исключение.       Вот такой вот он, мир шаманов.        Хайбару же это как будто не беспокоило. Он, пожалуй, был единственным по-настоящему солнечным человеком в их унылой компании. И всё-таки. Печально, но не он первый, не он последний: так говорит их история, их судьба. Такова участь шаманов в их жестоком мире: отдавать свою жизнь за тех, кто об этом даже не узнает. Даже дети не застрахованы от такого. Их используют, как скотину на убой, заставляют учиться на смертельных ошибках друзей и сокурсников. Это жестоко, но сразу даёт понять, что ждёт их в будущем.       Эй, не беспокойся. Тебе всего лишь нужно дожить до выпуска. А после у тебя появится бумажка, свидетельство о везучести, по которой тебя переведут в разряд взрослых. Относиться будут так же, как к телёнку на убой, но денег зато получать будешь на десять процентов больше, представляешь?        Похоронили и забыли до следующей даты, когда нужно принести цветы на могилу — вот их девиз.       Наверное, она тоже скучает по Хайбаре. Скучает не просто о ком-то, кто никогда не унывал и заряжал остальных в моменты всеобщей тоски, а именно по Хайбаре, как по человеку. Возможно, она действительно успела к нему привязаться. Иначе чем ещё объяснить эту странную тоску, временами волнами омывающую её виски?       Проклятье. В их мире любовь — это проклятье, причём самое худшее из всех возможных.       Хайбару вспоминали, по Хайбаре скучали, но о Хайбаре не говорили. Разве что только Нанами стал ещё более отстранённым. Она помнит, как обнимала его, позволяя выплакаться в своё плечо, когда Кенто всё же немного пришёл в себя и окончательно осознал произошедшее.        Но после похорон она ни разу не видела Нанами плачущим.       Наверное, он понял в тот момент, что привязываться к людям в их реалиях слишком больно, непозволительная роскошь даже для сильнейших. А недавно и вовсе хмуро посмотрел ей в глаза и сказал, что сомневается в выбранном жизненном пути и собирается в будущем вовсе уйти из общества магов. Если, конечно, доживёт до окончания колледжа. Сказал ещё до всех этих событий, но она думает, что теперь Нанами только укрепился в своём решении. И она ни в коем случае не винит его. Наоборот, если, вернее, когда Кенто уйдёт, она только поддержит его. Поможет собрать чемодан и влажно поцелует в щёку на прощание, воспользовавшись своим девчачьим правом на сентиментальность. И попросит хотя бы иногда писать, что с ним всё в порядке и как он себя чувствует в своём затхлом офисе среди кипы бумаг. Нанами сможет туда устроиться, она не сомневается. С его мозгами получить образование возможно, а своим шансом уйти он точно воспользуется. Станет каким-нибудь скучным юристом, возможно, если влюбится, то даже создаст собственную семью. И если вдруг у кого-то из его детей проявятся способности, то Нанами ни за что не отпустит его учиться в техникум.       Потому что забыть то, что переживает каждый шаман, невозможно. Даже если очень захотеть.       Ей нравится Нанами, правда нравится. Она знает, что Кенто слишком ответственный, чтобы бросить учёбу на половине, но обладает достаточной смелостью, чтобы просто развернуться и уйти, когда его что-то не устраивает. А поводы для недовольства действительно есть.       Кенто не из тех, кто поднимет и возглавит бунт. Он предпочтёт тихо уйти в тень и разорвать все связи со всеми, кроме близких друзей. Но если его попросят, он вернётся и тоже встанет под знаменем революции, рискуя своей жизнью.       Из Нанами наверняка вышел бы хороший учитель. Она неоднократно замечала это его особенное отношение к детям, проявляющееся отнюдь не в физических взаимодействиях.        Кенто, в отличие от Хайбары, к которому дети буквально липли, старался всегда держаться в стороне. Всё же есть люди, которые не особо любят маленьких детей. Или просто не умеют с ними общаться. Поэтому забалтывание малышни, ставшей свидетелем какого-либо инцидента с проклятыми духами, всегда доверяли Хайбаре, а не Нанами, который вместо этого брал на себя отчёты. Из-за своей замкнутости ему всегда было легче разговаривать с бумагами, а не людьми.       Наверное, из всей их компании Хайбара единственный не был чёртовым асоциальным психопатом, поэтому Яга практически письменно отдал приказ по возможности доверять разговоры со свидетелями именно ему. Потому что она на миссии не ходила, а Нанами и Сугуру максимум могли чем-то помочь только человеку в спокойном состоянии, так что все истерящие и рыдающие спихивались Юи. Про Годжо и речи не шло: доверить ему ребёнка, у которого на глазах проклятие сожрало всю семью, никто бы даже и не подумал.       Но она видела, что Нанами действительно испытывает к детям какую-то скрытую и нежную любовь, но проявляет свои чувства не так, как это делает большинство. Возможно, это даже можно назвать любовью на расстоянии, ведь проявляется она скорее в заботе. Заботе об их будущем. Кенто ещё с момента своего появления в техникуме и самом мире шаманов стал самым ярым защитником прав детей и молодых шаманов на юность и обычную жизнь.       Он говорил, что никто и ни по какой причине не имеет права отбирать у детей их юность, хотя и сам ещё был ребёнком.       Да, действительно.       В Кенто Нанами действительно что-то есть.       Что-то, называемое большим сердцем.       Нанами умеет заботиться о близких ему людях, хоть и не знает иногда, как выразить свою к ним любовь. Но она знает, что любовь у Кенто есть. Жертвенная и какая-то болезненная любовь ко всему миру и его обитателям.       Наверное, именно из таких людей и выходят лучшие преподаватели. Учителя, которые знают, что от их способностей и умений, которые они должны передать, зависят жизни их учеников и людей, которых этим самым ученикам нужно будет спасти. И именно потому они готовы приложить усилия, чтобы выжать из себя всё возможное и спасти максимальное количество жизней. Именно максимальное количество, ведь такие люди понимают, что жертвы будут всегда, и лишь стараются по возможности уменьшить их количество. Именно в этом свою работу и видя, а не в пустых размышлениях о судьбах мира.       Их задача — защищать слабых, пользуясь своей силой.       Но никогда не стоит забывать и о себе.       Да, Сугуру?       Она уверена, Нанами вырастет именно таким человеком. И даже если он свернёт с пути шамана, то всё равно останется прежним. Она уверена, если Кенто в будущем встанет перед выбором, спасти себя или позаботиться о находящихся под его опекой детях, он несомненно сделает выбор в пользу второго, без раздумий прикрыв их своим телом.       Потому что никто не в праве забирать у молодёжи её юность.       Такой вот он, их Нанами       Для него чужие жизни всегда будут в приоритете. Это не Сатору, который из-за своей силы и характера может заботиться только о близких или заинтересовавших его людях, плевав на незнакомцев с высокой колокольни. За редким исключением. Для Нанами мир делится на тех, кто может за себя постоять, и тех, кому он, как более сильный, может оказать помощь. Он не абсолютный альтруист, но если человек неплохой или привлёк его внимание, то Кенто, к примеру, избавит его от мелкого проклятия. Хоть и сам после будет в недоумении от своего поступка.       Замечательный, такой замечательный мальчик по имени Кенто Нанами.       Не хотелось бы в будущем вскрывать его тело. Хотя с его трудоголизмом и мрачными шутками об отдыхе на том свете он может загнать себя до смерти и сам, без помощи какого-нибудь особого уровня.       И когда она говорит про особый уровень, то совершенно точно имеет ввиду вовсе не Годжо Сатору.       Хотя…       Поэтому беги, Кенто, беги, пока ноги ещё держат тебя. Беги от этой жестокой и безжалостной жизни.       И почаще присылай фотографии с отдыха.       Ей правда нравится Нанами, поэтому она желает ему лучшей доли, чем может предложить общество шаманов.       Потому что она видит, как Нанами поджимает губы и отводит глаза, когда они начинают говорить о Хайбаре. Она видит, с какой громкой ненавистью он сжимает кулаки или оставляет полосы от ногтей на деревянной столешнице, когда разговор заходит о верхушке их общества. Она видит, с какой жалостью он смотрит на дрожащего на её коленях Сатору, когда стоит на пороге их комнаты, облокотившись о косяк, или аккуратно сжимает его в своих объятиях.       Она видела Нанами после смерти Хайбары. Она видела Сатору после смерти Хайбары. Она видела Ягу после смерти Хайбары. Она видела Утахиме после смерти Хайбары. Она видела Мэй Мэй после смерти Хайбары. Она смотрела на своё отражение в зеркале после смерти Хайбары.       Она видела Гето после смерти Хайбары.       Но она не видела Сугуру после смерти Хайбары.       Ты ведь уже тогда задумался о жизни и смерти, котёнок?       Ты сломался тогда или это случилось ещё раньше? Когда твой мир начал покрываться трещинами, мой хороший? После убийства Рико?       Ты писал об этом в дневнике. Но дело ведь не в Тоджи, верно? Всё началось ещё раньше: первая червоточина сомнений появилась внутри тебя ещё раньше. Возможно, когда ты впервые увидел смерть? Ты нёс отпечаток её взгляда на своей душе, а гибель той девочки послужила лишь поводом. Выпустила наружу всех твоих демонов, как катализатор, как ключ от ящика Пандоры.       И надежда осталась внутри.       Сугуру… Видимо, всё дело в том, как он умер. Ведь если человек погибает на миссии, очень легко снять с себя ответственность. Всегда такое случалось: не рассчитал собственные силы, совершил ошибку или проклятие оказалось уровнем выше, чем ожидалось — неважно. А ты как бы и не при делах, помочь ничем не мог, уж извиняйте. Только и остаётся, что в глухом молчании смотреть на бездыханное тело под белой простынёй и вздыхать, каким всё же славным малым был этот слишком рано погибший человек.       Тут же… Давит осознание, что это можно было предотвратить. Что всё происходило на твоих глазах, медленно и незаметно. Что человек горел в своих мыслях, тонул в своём одиночестве, душил в себе желание поделиться тем, что творится в пустоши его души, захлебывался страхом быть непонятым.       Что он сам принял это решение, а не мироздание решило подослать одного из своих проклятых подручных.       Что кто-то медленно погибал прямо за стенкой, а ты просто не захотел обратить на это внимание.       В конце концов, она всё же нашла в себе силы взять в руки его дневник. Провести дрожащими пальцами по обложке тетради, на листах которой отпечатаны все его мысли, чувства, страхи и сомнения. Открыть первую страницу и огладить непохожие на него корявые путающиеся символы.       Она сумела перебороть свои сомнения и взять тетрадь в руки. Но не нашла в себе силы закрыть её и забыть.       Забыть то, что ей открылось.       Мне жаль, милый.       Мне так жаль.       Она никогда не покажет это Сатору. Она никогда не покажет это Сатору, находящемуся в таком состоянии.        Не после того, что она прочитала.       Возможно, позже, намного позже, если они будут живы десять лет спустя, она откроет самый дальний ящик своего стола и достанет тонкий свёрток кремовой бумаги. Положит его на стол, развернёт, возьмёт Сатору за руку.       И заставит его вновь пережить главный ужас в его, в их жизни.       В конце концов, Сугуру попросил её позаботиться о своём Тору.       Хотя кого она обманывает?       Она никогда по собственной воле не покажет ему эту тетрадь.       Она уверена, Сатору знает о её наличии. Всё-таки это вполне в духе Сугуру — делиться своими проблемами и переживаниями с бездуховной бумагой, неспособной осудить.       Хотя никто бы не стал его осуждать.        Но Сатору понимает, что не хочет это увидеть. Даже если иногда кажется, что это не так.       В некоторых случаях незнание всё же лучше.       Они оба понимают, что он ещё не готов. Да и вряд ли когда-либо будет. И в те моменты, когда Сатору будут снедать любопытство и отчаянно мазохистское желание причинить себе боль, она будет стоять рядом и до побелевших костяшек крепко сжимать его ладонь.       Она ведь тоже любит Сатору. По-другому, но любит. Она благодарна Сугуру в первую очередь за то, что не стала лишней в их отношениях. Он сумел сделать так, что она не превратилась в тень, всюду следующую за влюблённой парочкой. Сугу смог любить и дружить одновременно. И научил этому Сатору.       Научил Сатору чувствовать.       Для них обоих она была только другом. Подругой, которая будет подталкивать их к признанию, ставить в неловкие ситуации, специально запирать их вдвоём в одной комнате, придумывать идеи для свиданий и подарков на день влюблённых. Ну и изображать рвотный рефлекс при виде этой сосущейся парочки. Она никогда не хотела переходить эту грань и влюбляться или влюблять в себя. Ни Сугуру, ни Сатору никогда её не интересовали. И слава богам, что это не пустые отговорки. Потому что эти двое буквально созданы друг для друга. После того, как она увидела их вместе, идея соулмейтов начала казаться менее бредовой. Наверное, высшие силы сжалились над Годжо и вместе с силой выдали ему единственного в мире человека, способного бесконечно выслушивать его нытьё и терпеть все его выходки. А после вновь смотреть на него влюблёнными глазами.       Она видела их вместе и потому понимала, что они действительно близки. Что они нуждаются друг в друге.       Что Сатору нужен тот, кто будет со всем возможным терпением рассказывать ему об окружающем мире и обычной жизни рядовых людей, потому что своё детство он провёл в клетке кланового особняка. Что Сатору нужен тот, кого не будет раздражать его извечное нытьё. Разве что совсем чуть-чуть. Что ему нужен тот, кто примет его таким, какой он есть. Вместе с силой, характером и техникой. Тот, кто не будет бояться его или падать в ноги, только услышав его имя. Тот, кто будет видеть в нём больше, чем набор клановых техник. Тот, с кем он сможет чувствовать себя на равных.       Она знала, что Сугуру нужен проводник в мир шаманов. Фонарь, который осветит ему путь в неизвестности. Что ему нужен человек такого же уровня, который сможет понять его и которому можно не бояться навредить своей силой. Что ему нужен человек, с которым можно подружиться, которому можно открыться. И который откроется в ответ. Что ему нужен человек, на которого можно положиться.       Она видела, что вдвоём они чувствовали себя спокойнее. Она видела, что вдвоём они словно нейтрализуют взрывоопасность друг друга.       Она видела, что они счастливы вдвоём.       И если из-за этого придётся пользоваться берушами, чтобы не слышать, как они трахаются за стенкой и днём, и ночью, то ничего. Всё же иногда она может быть хорошей подругой, не говорящей об этом ни слова и помогающей особенно заметным засосам исчезать, хотя ей совершенно не хотелось знать о таких подробностях личной жизни своих друзей. И она уверена, что Нанами по той же причине ничего не говорит о причинах своего недосыпа.        Он ведь сосед Сугуру.       Был.       А теперь Сугуру нет. И вся идеалистическая картина воспоминаний, комиксом пробегающая перед глазами, исчезает. И оставляет после себя лишь пустоту.       Глядя на них, она поверила в соулмейтов.       Глядя на них, она поверила в то, что, если параллельные вселенные в действительности существуют, то Годжо Сатору и Гето Сугуру не смогут быть вместе ни в одной из них.       Вместе они дополняли друг друга, напоминая идеальный пазл. Одна деталька поддерживала другую, вгоняла третью и четвёртую в нужные пазы…       А потом одна из половинок исчезла. И вторая развалилась на миллионы мелких деталей.       Рассыпалась сотней криков, разлетелась тысячами хрустальных слезинок, опала лепестками рассыпающихся в пыль цветов.       А она сидит рядом и пытается сгрести их в одну кучку, чтобы возродить и собрать заново эту израненную душу, хоть и знает, что это невозможно.       Что это мог сделать лишь один человек во всех параллельных вселенных.       Однако из-за него она и разбилась.       Из-за него она рассыпалась пеплом.       И она ничем не сможет помочь.

***

      Сигарета истлела полностью, и она перетирает подушечками пальцев ядовитых серый пепел. Кожу облепляют неровные клочки бумаги и тут же рассыпаются в шероховатую пыль. Её домашние тапочки покрылись светлым налётом от сожжённой сигареты, словно плесенью.       Она рассеянно сжимает окоченевшие пальцы и поджигает новую.       Луна лениво разбрасывается тусклым безжизненным светом. Теперь она, подставляя бледное лицо мёртвому свечению, понимает, почему люди издавна связывали её со смертью.       Кажется, за всё время, что она стоит здесь, головка сыра немного сдвинулась в сторону рассвета.       Это Сугуру называл Луну головкой сыра.       Они любили смотреть на небо. Никто из них не разбирался в астрономии достаточно хорошо, поэтому они просто разглядывали звёзды и созвездия и придумывали им забавные названия. И в такие моменты важным было только тепло чужого тела совсем рядом. Даже Нанами, хоть и показательно закатывал глаза, когда Сатору толкал его локтем в бок и указывал пальцем на найденный в небе новый фонарик, выглядел умиротворённым.       Теперь ей кажется, что все звёзды разом погасли. Она вглядывается в небосвод и не может разглядеть ни одной.       Хотя она уверена, что на небе должны были зажечься две новые звезды. Гораздо ярче остальных.       Она знает их имена, увековеченные в мраморе.       Природа не изменилась. Мир вокруг не изменился. Небо не покрылось трещинами, звёзды не посыпались на головы обезумевших от ужаса людей.       Ничего.       Всё внешнее осталось прежним, а до чужих чувств никому дела нет.       До её чувств никому дела нет. Она всегда будет казаться невидимкой, помогающей своим близким в трудные времена, но сама останется в вечной тени. Призраком, тщательно скрывающим свои сожаления и боль.       Пожалуй, только Сугуру мог заглянуть чуть глубже.       Но его больше нет.       Добавилась только тихая могила на кладбище. Когда пройдёт зима, сакура осыпет её лепестками, и это будут единственные цветы, коснувшиеся надгробия.       Она будет приходить каждый день и нежно сметать начавшие подгнивать молочно-розовые лепестки.       Потому что в своей последней мольбе он просил именно об этом.       Она уверена, что если богиня смерти существует, то в загробном мире она одела Сугуру в тончайшую вуаль из вечно свежих лепестков сакуры.       Сколько на этом кладбище могил? Оно появилось одновременно с постройкой техникума. Какая ирония, при строительстве школы в план сразу хладнокровно внесли территорию, где будут покоиться обучающиеся здесь дети. Однако с этим можно только смириться: все знают, что шаманы всегда ходят по лезвию ножа. Каждая секунда жизни, каждый глоток воздуха одалживаются ими у провидения.       И цена за это велика.       Как бы бесчеловечно это ни звучало, но для спасения миллионов можно пожертвовать сотнями.       Сильные должны защищать тех, кто слабее их.       Тех, кому повезло меньше.       А может, наоборот?       Но всё же веками шаманы отдавали свои жизни на благо общества, расплачивались за силу, которую на пару десятков лет одолжили у мироздания. И теперь их забытые могилы поросли мхом и скрылись среди зарослей.       Вот ваша благодарность за труды.       Она думает о том, что когда-нибудь умрут и они. И места, где их души обретут покой, превратятся в такие же безымянные могилы. Ведь память о людях продолжается в их потомках, а настоящие шаманы умирают девственниками. Наверное, ради этого и существуют великие кланы, насильно заставляющие своих членов размножаться — чтобы передать ценные техники и шансы обрести силу, убивающую своего обладателя. Однако сейчас они занимаются больше грызнёй за власть и влияние в обществе, словно не понимая, как быстротечна жизнь.       Неужели великие предки не передали вам эту довольно простую мудрость?       Хотя, наверное, если какой-то из них лишится последнего представителя и исчезнет, на его место придёт что-то другое.       Мир живёт в равновесии, а старое всегда сменяется чем-то новым, не связанным событиями прошлого.       Всё в их мире в какой-то момент изживает себя и перестаёт существовать. И неважно, клан ли это или просто жалкая душа, в масштабе Вселенной вспыхнувшая лишь на пару мгновений и после навсегда погасшая.       Она понимает, что через несколько поколений их имена сотрутся из памяти и останутся только на гранитных плитах. Их кости, истории и дружба рассыпятся пеплом, и никто не принесёт букетов на их могилы. И следующие поколения детей, которых увидит это здание, будут так же равнодушно проходить мимо навевающих тоску серых камней и лишь изредка останавливаться, чтобы провести пальцем по одной из ничего не значащих для них надписей. Понимая, что имеют шансы вскоре тоже оказаться в этом месте.       И остаться здесь навсегда.       Она уверена, что мир шаманов, несмотря на прогресс останется таким же и через несколько веков. На смену умершим придут новые и вскоре погибнут, пополнив однотипные ряды серого гранита.       Неважно, сколько подвигов ты совершил, когда-нибудь ты будешь забыт. И мимо твоей могилы пройдут так же, как и мимо соседней.       Но до тех пор, пока она жива, она клянётся не забывать. Что бы ни произошло, она всегда будет хранить в фотографиях, записках и собственной памяти их образы. Образы тех, кто был ей дорог.       Они бы хотели, чтобы их помнили. Они оба. Даже Сугуру.       Она наденет чёрную водолазку и возьмёт с собой только фотоальбом и один букет. А после сядет между двух могил и придёт в себя только в момент, когда догоревшая сигарета лизнёт её губу жаром.       А после она встанет и, не оборачиваясь, уйдёт, чтобы совсем скоро вернуться сюда вновь.       Два могильных камня будут смотреть ей вслед.       Обычно тела шаманов уничтожают. Заворачивают в белые простыни и после сжигают, развеивая пепел неподалёку. Опять же, чтобы избежать проблем в будущем. Пресловутая оптимизация добралась и сюда. Никому нет дела до загубленной души, и её просто кидают в огонь, подобно адскому пламени превращающий все мысли и чувства несчастного в горстку серого пепла. И это рассыпавшееся в пыль прошлое рассеивается в воздухе миллионами частиц, не оставляя следа.       Человек умирает, и от него не остаётся ничего, кроме пары-тройки фотографий и жалкой кучки одежды, которую упаковывают в картон и отправляют на склад, если никого из родственников не осталось.       Человек рассыпается в пыль, а его останки помещаются в жалкую картонную коробку.       Твоим гробом станут согнутые листы бумаги.       Мало кому хочется организовывать похороны и оплачивать церемонию. Поэтому для проведения этого обряда нужно подавать специальное прошение и заполнять кучу бумаг.       Ты не удосужишься даже заиметь могилу, если не запомнишься кому-то из оставшихся в живых достаточно, чтобы твою память захотели увековечить.       Это интересно — о тебе может позаботиться только тот, кто тебя любит.       Именно поэтому два серых могильных камня на этом кладбище носят на себе имена Хайбары и Сугуру.       Чтобы можно было чувствовать возле них чужое призрачное присутствие. Несмотря на свою профессию, она верит в то, что призраки обретают дом в своих могилах. В конце концов, в мире, где существуют проклятия, по её мнению нет ничего невозможного.       Возможно, весной, когда боль уйдёт вместе с последним стаявшим снегом, оставив после себя только светлую грусть, она в очередной раз встанет, чтобы уйти, но бросит один-единственный взгляд назад. У подножия одной гранитной глыбы будет лежать букет, а другую сакура заботливо укроет своими лепестками.       И тогда очень может быть, что среди крошечных ветряных вихрей она сумеет углядеть два тонких прозрачных силуэта. И встретится взглядом с парой раскосых фиолетовых глаз на подёрнутом бледностью лице.       Когда-нибудь она взглянет назад, чтобы вновь увидеть робкую улыбку на тонких губах.       Да.       Когда-нибудь, когда она будет готова.       Когда-нибудь.       Верхнюю губу лижет тупая боль от ожога.       Но не сегодня.       Она в последний раз смотрит на луну и уходит, не повернув головы и тихо прикрыв за собой балконную дверь.

***

      Она не может сказать, что тот день каким-то образом кардинально отличался от предыдущих.       Утро началось обычно. Солнце светило так же, морозило по-прежнему, слякоть привычно чавкала под ногами, сапоги пачкались и оставляли яркие следы жидкой грязи на полу в коридорах. Мир не рушился на глазах, вселенная не дарила рокового предзнаменования.       Уроков из-за отсутствия Яги не было, поэтому позже она хотела предложить всем собраться в её комнате вечером и посмотреть какой-то мега популярный фильм, название которого красовалось на половине билбордов города. Просто чтобы расслабиться и провести ночь как в старые добрые времена первых-вторых курсов. Всё же после гибели Хайбары атмосфера стала более напряжённой, а совместный вечер должен был помочь им немного встряхнуться и попытаться войти в привычный ритм. Попкорн и приторные фруктовые леденцы для Сатору уже лежали у неё на столе, Кенто обещал захватить моти.       Этот пакетик слипшихся ананасовых конфет до сих пор покоится где-то глубоко в ящике стола. Она сомневается, что когда-нибудь решит съесть их или отдаст кому-то другому.       Ей отчего-то кажется, что, если она выбросит эти липкие карамельки, внутри неё что-то погибнет. Словно безвозвратно разрушится тонкий мостик, до сих пор соединяющий её с прошлой жизнью.       В общежитии было тише обычного: многие, включая Сатору и Нанами, были на миссиях. С Сугуру она утром встретилась на кухне и перекинулась парой фраз.       Парой фраз, которые она теперь бесконечными ночами на балконе прокручивает в своей голове. Она не помнит, когда полноценно спала в последний раз, а не просто дремала или падала в забытье на несколько часов. Ночи она отныне проводит со своим бедным Сатору, пока тот не забывается беспокойным сном, а после выходит на улицу и бесконечно курит, глядя на молчащую Луну.       С каждой ночью кто-то подъедает край сырной головы. Так же, как сомнения сжирают её душу.       По крохотному кусочку, по самой кромке. Так, что и не заметишь.       Не заметишь, если не сравнишь несколько фотографий, сделанных в разные фазы Луны.       Разные фазы её жизни.       На самом деле это мучительно, знать, что больше вы никогда не увидитесь и думать о том, какие бесполезные и бессмысленные звуки вылетали из твоего рта в вашу последнюю встречу, в какие нелепые и будничные слова и предложения они складывались.       Она думает о том, что душа Сугуру никогда более не услышит слов любви и восхищения в свой адрес. Человек ведь редко задумывается о том, что любой миг для него или кого-то из его близких может стать последним. И возможности поговорить по душам больше не останется. Она так глупо пропускала возможности быть искренней, берегла внутри свои чувства и слова поддержки, думая, что ещё не время и не место, что это может показаться неправильным и лишним. Как глупо, какая очевидная и наивная человеческая трагедия; и теперь каждый день её ожидает суд, суд над собой, своей головой, где присяжными выступают воспоминания и мысли, а обвинителем — внутренний голос.       И лишь Луна может быть ей свидетелем.       Но она продолжает хранить молчание.       Она жаловалась на плохую тушь и кучу конспектов, которую нужно успеть выучить всего за несколько дней. А Сугуру молча смотрел на неё, изредка вставляя свои скупые сочувственные комментарии, и улыбался со всеми возможными нежностью и грустью, словно не мог налюбоваться.       Смотрел на неё, как несчастный побитый щенок, брошенный всеми, прижимаясь щекой к её ладони.       А тушь, кстати, не так плоха. Даже не потекла во время похорон, когда она смотрела на кусок мёртвого гранита.       Хотя, может, дело в том, что из её глаз не вытекло ни слезинки?       Спасибо, милый, за хорошую косметику, которую ты дарил. Но ты ведь не будешь против, если я больше никогда в жизни её не куплю?       Она сжала его в объятиях чуть беспокойнее, когда Сугуру шёпотом попросил позаботиться о своём Сатору и не очень сильно злиться на него.       Она с разрастающимся волнением спросила, за что он извиняется, а её неповторимое солнце только вздохнул со всхлипом и прижался ещё ближе, утыкаясь мокрым носом ей в шею.       Сугуру плакал, и в его глазах плескались отчаяние и затаённая жалость к самому себе.       Она не ощущала ничего, кроме разрастающейся внутри пустоты во время публичного прощания.       Она молча гладила тёплый родной комочек у себя на коленях и не пыталась копнуть глубже.       Возможно, надави она сильнее, произошедшего можно было бы избежать.       Она не собирается опошлять память Сугуру и театрально обвинять во всём себя. Она прекрасно понимает, что это было не импульсивное решение. Сугуру с его тревожностью и мнительностью наверняка планировал всё очень долго. В том числе и свои последние слова. Он точно расписывал всё буквально по минутам, заранее искал информацию о защитных амулетах и наименее разрушительных для окружающих способах самоубийства.       И она буквально молит всех существующих и погибших богов, чтобы ещё и самых безболезненных.       Она так хочет, чтобы хотя бы в последние минуты он подумал и постарался позаботиться о себе.       Но её Сугуру, так сильно заботящийся о чувствах остальных, наверняка не принял во внимание свои собственные.       Она уверена, что Сугуру уничтожил часть своих записей, в том числе и заранее приготовленные прощания. Она может представить себе его репетирующим перед зеркалом и пытающимся сдержать слёзы, потому что он никогда не хотел расстраивать близких ему людей.       У её милого мальчика всегда был план.       И осознание этого приносит ей боль.       Наверное, именно поэтому, когда она всё же довела его до комнаты, Сугуру не попрощался.       Он знал, что она хотела бы не ставить такую жирную точку в их отношениях.       Сугуру знал, что она предпочтёт делать вид, что ничего не случилось и всё это страшный сон, а через некоторое время сумеет принять произошедшее без чьего-то постороннего участия.       Он хорошо знал своих друзей, а они, как оказалось, совсем не знали его.       Но кое-что о Сугу ей известно точно: у его безразличия к собственной душе тоже был свой предел.              Именно поэтому он не расстался с Сатору.       Просто не смог перебороть самого себя.       Сердце одержало победу над разумом.       Её сердце ещё тогда чувствовало, что что-то идёт не так, когда Сугуру стал вести себя холоднее по отношению к Сатору. Это сейчас она понимает, что он пытался отдалиться, думая, что таким образом избавит Тору от нескольких крупинок боли в будущем, заменив её горечью предательства.       Глупый, глупый Сугуру.       Как ты, научивший Сатору любить, мог так сильно ошибаться в нём?       И всё же Сугуру не сумел довериться своему сокровищу.       Так как она может думать, что Сугуру мог бы довериться ей?       И всё же, и всё же. Раз она почуяла неладное, значит, Сугуру позволил себе открыться хотя бы немного. Возможно, он хотел, чтобы его кто-то спас? Гордость и уверенность в необходимости своей жертвы не давали ему самому отказаться от этого плана, но если бы его остановил кто-то другой… Тогда бы совесть Сугуру, к которой у неё из-за странной и довольно непостоянной работы этой самой совести временами возникали большие такие вопросы, успокоилась и осталась чистой. Мол, он действительно пытался покончить с собой и тем самым спасти мир от катастрофы, но ему помешали.       В глубине души она действительно верит в то, что Сугуру хотел жить. И кричал об этом на весь мир, но не открывая рта.       Однако она, кажется, реально плохо понимает намёки.       Он остался в полном одиночестве. И ничто уже не могло помешать осуществлению задуманного.       А она ушла в свою комнату и очнулась только в тот момент, когда услышала отчаянный крик другого человека.       Прости, мой милый мальчик.

***

      — Ты никогда не задумывалась о предназначении шаманов?       Она знает, что произойдёт дальше. Она помнит этот день в мельчайших деталях, которые скрупулёзно воссоздавала в своей памяти. Словно кинолента, он бесконечно показывается в зале с одним кожаным сиденьем, где она является единственным зрителем.       Она безразлично пожимает плечами.       — Нет. Оно ведь заключается в спасении людей, разве не так?       — Возможно, — шепчет Сугуру в ответ и опускает голову. Чёлка закрывает часть его лица, и она аккуратно заправляет её за ухо, обводя кончиками пальцев тёплый пластик плаги. Она тянет его за руку в сторону лавки, и Сугуру послушно опускается рядом, кладя голову ей на плечо. От его волос пахнет эвкалиптовым шампунем и Сатору. Он весь, кажется пропитался запахом Сатору, от одежды, волос и кожи до чего-то, находящегося глубоко внутри. Словно даже душа у него от постоянного присутствия Годжо засахарилась.       — А ты, значит, задаёшься этим вопросом? — она обнимает его за талию и чувствует, как Сугуру неопределённо пожимает плечами. — И что, твои выводы с моим мнением не совпадают? Да, кстати, доешь, пожалуйста булочку, я не хочу больше.       Сугу тихо хмыкает, забирает у неё пакет и наклоняется, заглядывая внутрь. Она вытирает измазанные в липком джеме губы тыльной стороной ладони и мягко целует его волосы на затылке, чуть ниже пучка.       — Слойка с лимонным джемом? Ты ведь вроде не любишь сладкое?       Теперь она ненавидит запах лимонов. Не только из-за несчастной слойки или духов, которыми пользовалась мать. Единственное лимонное, что она не позволила себе выбросить, сейчас стоит на её полке. Ну, теперь уже, видимо, их общей с Сатору полке, учитывая тот факт, что он в буквальном смысле живёт у неё. Кажется, этот одеколон Сугуру подарил Нанами. И ей действительно нравится этот запах. Он не такой плотный и удушающий, как у тех духов матери. Просто лёгкий аромат лимонов, остающийся на языке лёгкой горечью.       Но после всего произошедшего к нему будто примешался запах гнили разлагающегося трупа, прожигающий нёбо привкус смерти.       И она ничего не может с этим поделать.       — Ага. Но мне всё ещё интересно, что твой идиот в нём находит, — пожимает плечами она.       — Мой идиот?       — Твой идиот.       — Хорошо, — слабо улыбается Сугуру. — Это даже немного обидно, что вы оба используете меня как пожирателя всякой невкусной еды.       Она вытирает пудру с его верхней губы и тянет за резинку, позволяя тёмным волосам рассыпаться по плечам под чужой очень осуждающий взгляд, который она чувствует, даже не видя.       — Ну, во-первых, не думаю, что ты часто доедаешь за Сатору его десерты.       Сугуру в ответ тихо хихикает.       — Скорее, это я редко успеваю попробовать то, что заказывал для себя.       — А во-вторых, ты и так привык поглощать разную гадость.       Сугуру резко замирает, и она понимает, что сказала что-то не то. Настроение резко меняется, и она видит кривую ухмылку на его губах, когда он поворачивается к ней лицом.       Что-то не то, что-то не так. Всё было не так ещё тогда, уже тогда. Уже тогда всё пошло наперекосяк, и в его мыслях начали формироваться эти идеи.       — Что-то не так, милый? Это как-то связано с идеями о твоём предназначении?       — Возможно. Просто я задумался: почему мы должны спасать людей, если проклятые духи появляются из-за них? Почему мы должны приносить себя в жертву, если они этого даже не заметят?       Ты ошибаешься, солнце. Не только простые люди не замечают происходящее прямо у них под носом.       — Ну, я например никогда не буду боевым шаманом. Моя функция заключается в другом. У меня минимальный шанс погибнуть от рук проклятия, так что не мне судить, но я думаю, что это просто наша обязанность. Мы наделены этой силой и должны использовать её во благо общества. Да, возможно, это не имеет значения, но ведь и наши жизни бессмысленны. И шаманов, и обычных людей. Это неизбежно, люди всегда будут умирать. Умирать, задаваясь до этого вопросами о смысле жизни. Ведь, если так подумать, наше существование тоже не несёт в себе ничего полезного, кроме эмоций, которые человек получает сам. Жизнь, наверное, нужна только самому человеку и никому более.       — А как же невинные? Они могут хотеть жить, но у них это право забирают насильно. Рико, например. В чём она провинилась перед миром кроме того, что оказалась втянута в интриги и политику? Если бы не было общества шаманов, она осталась бы в живых. Если бы не было сумасшедших фанатиков, она осталась бы в живых.       — Такое бывает, Сугуру. Всех спасти невозможно.       Она гладит Сугуру по волосам и вдруг чувствует странный холод в груди. До неё доносятся шаги и разговоры прохожих, скрип качелей, шелест бумажного пакета. Сугуру сидит к ней спиной и ест, ветер невесомо колышет его волосы, но ей кажется, будто он не двигается.       Тошнота подступает к горлу. Она зачем-то повторяет:       — Всех спасти невозможно.       — Даже меня?       Торс Сугуру остаётся неподвижным, только голова крутится вокруг своей оси. Она смотрит на его лицо, и жёлтый джем на его губах становится оранжевым, а после поток крови, булькая, вырывается из его рта.       Фиолетовые губы растягиваются в кривой улыбке. Она не принадлежит Сугуру.       Вернее, она не принадлежит её Сугуру. Это улыбка человека, чьё лицо сейчас поедают черви.       Улыбка не принадлежат Сугуру, а вот руки, которыми она против своей воли сжимает его шею, её.       Она разжимает кулаки и позволяет себе провалиться в пустоту, не чувствуя за спиной крыльев.

***

      ты спрашиваешь, почему моя голова крутится, как у марионетки? у меня сломана шея, не забывай. я сам сделал это с собой, и ты уже никогда не сможешь это излечить. я просто кукла, жалкая и мёртвая, у которой внутри нет ничего. вроде тех чучел, что создаёт сенсей. они вроде и умеют двигаться, но всё равно это лишь роботы без чувств и эмоций. вроде меня. они подают признаки жизни только из-за проклятого ядра внутри, а меня проклятая энергия убила. медленно и постепенно, не давая отличить сновидения от реальности, свои мысли от голосов этих мерзких существ внутри. я никогда не хотел быть мессией, никогда не хотел нести ответственность за грехи человечества. так почему я должен страдать, почему должен давиться этой грязью и хранить её внутри себя? я не хочу этого, я не выбирал это. всё решили за меня, не оставили выбора, и теперь от меня несёт этим смрадом. чужим смрадом! почему я должен страдать из-за других, хранить внутри их ужасные мысли, не оставляя места для своих собственных? почему я должен терпеть муки ради чуждых мне идей? почему? просто оставьте меня в покое. я не хочу быть куклой, я хочу быть человеком. но гниль внутри меня поглощает всё, до чего может добраться. во мне растёт дыра, но, даже если я попытаюсь рассказать кому-то об этом, мне не поверят. мне никто не поверит, как не верили родители в детстве. мне не поверят, меня не поймут, от меня отвернутся те, кому я доверяю, те, кому я хочу доверять. для всех я должен быть послушно выполняющей приказы и не задающей никаких вопросов марионеткой, я всем что-то должен за вещи, которых никогда не желал. этот шрам в виде креста на моей груди зажил лишь внешне. зарубцевавшаяся кожа ещё ничего не значит. я хочу относиться ко всему так, как Сатору. не думать ни о чём, жить без сожалений и сомнений, вернее, справляясь с ними ещё в самом начале. просто… жить. жить, не оглядываясь назад слишком часто. не вспоминать о потухшем за пару мгновений взгляде Рико, не вспоминать об издевательской ухмылке этого человека, для которого она была лишь очередным туловищем, очередным трупом, очередной свиньёй на убой, чью жизнь можно отнять легко и без зазрений совести, а после за это ещё и денег получить. мне кажется, что этот шрам так и не зажил. словно через эти два разреза хранящиеся внутри проклятия сумели начать просачиваться наружу. они нашли выход в этой кровоточившей ране, и даже когда её заживили, проклятые духи изнутри продолжили разрушать моё тело. моё тело, которое должно быть только моим и ничьим больше! они поняли, что если разъедят этот выход окончательно, то смогут выбраться. но это понял и я, поэтому у меня не осталось выбора. почему мне пришлось выбирать между своей жизнью и жизнями кучки каких-то незнакомцев, которые об этом даже не узнают. почему я должен был сделать именно такой выбор? почему я хоть раз в жизни не мог побыть эгоистом? потому что если бы я выбрал себя, то меня бы насильно заперли, обклеили бумажками-оберегами и убили. или, что ещё хуже, оставили бы в живых, чтобы преобразовать в какой-нибудь проклятый предмет. опять же, на пользу общества. никто бы и не подумал о моих чувствах, желаниях, меня бы просто использовали из-за недобровольно заключённой внутри силы. мне опять не разрешили самому принять решение, а теперь вы все льёте слёзы, потому что не замечали, что я тону. тону во лжи и сомнениях, своей и не принадлежащей мне боли. чужой грязной боли, вытесняющей мою.       Но мне тоже больно.             мне больно                   мне больно                         мне больно                               мне больно

Помогите, кто-нибудь

      помогите

      мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно мне больно

мне

больно

      Я больше не могу.             кто-нибудь, вытащите меня отсюда                   кто-нибудь                         пожалуйста                               умоляю

      Мне больно

***

      Она не кричит, когда просыпается. Она уже привыкла к этому повторяющемуся в разных вариациях кошмару. Именно поэтому она отныне ненавидит необходимость спать и видеть извивающихся в пустых глазницах Сугуру червей.       Сатору под боком дёргается. Она не хочет думать о том, что снится ему, хотя и знает, из-за чего он каждую ночь просыпается с пронзительным визгом. Его крики и страдания причиняют глубокую боль, и она всегда старается поймать момент, когда Сатору нужно разбудить. Она научилась читать его эмоции по морщинкам на носу и слабому дрожанию губ.       Но Сатору нужно поспать, поэтому она берёт пачку сигарет и выскальзывает на балкон.       На самом деле момент, когда она услышала крик Сатору, ясно отпечатался в её памяти. В тот день в общежитии людей было немного, поэтому в тишине он был ещё пронзительнее.       А после она забежала в комнату и всё увидела.       Ей хватило всего пары мгновений, чтобы всё понять. Достаточно было окинуть взглядом комнату и услышать отчаяние в вое Сатору.       Она сразу осознала, что Сугуру больше нет.       Ей нужно было время, поэтому она просто стояла и тихо билась виском о косяк, бездумно глядя в пустоту, пока у её ног Сатору прижимал к своей груди остывающее тело. Она понимала, что теперь всё будет иначе, но это осознание приносило только пустоту.       Её прервал Нанами, ворвавшийся в комнату. Её замечательный милый Нанами. Он тоже осознал всё мгновенно, но послушно взвалил бремя сильного на себя и не позволил чувствам выйти наружу. Лишь замер, когда увидел верёвку, но только на секунду, а после насильно оттащил Сатору от… тела.       Она не может найти в себе силы назвать Сугуру трупом даже мысленно.       А после она лишь сидела, словно отключившись от реальности и тихо качалась из стороны в сторону, прижимая к груди дрожащего Сатору. Где-то совсем рядом раздавались голоса, разбивались души знакомых ей людей, которых эта смерть изменила навсегда.       Из её раздробленного виска текла кровь.

***

      — Можно мне тоже попробовать?       Она бросает на него хмурый взгляд через плечо. Нанами выглядит уставшим. Хотя их всех можно охарактеризовать так. Шаманам ведь редко удаётся отдохнуть нормально, график ненормированный и привязан отнюдь не к календарю, а, скорее, везению. Проклятий не попросишь отстать на время праздников. Скорее даже наоборот. Именно это время выдаётся самым жарким. А так… Шаманы часто выглядят старше своего возраста из-за постоянной опасной работы. И трёхдневный отпуск это не исправит, поэтому готовься всю жизнь выглядеть, как разваливающийся на куски зомби. Только если ты не шикарная женщина вроде Мей Мей, конечно же.       Но, как показали последние события, это всё вообще цветочки. У всех них количество седых волос многократно увеличилось, а нервов — наоборот.       Она не может сказать, что Нанами стал выглядеть значительно хуже. Вот, например, по Яге всё заметно, а вот Кенто как будто просто плохо спал. Примерно месяц. Или два. А может, и всю свою бесполезную жизнь. Хотя, наверное, всё дело в том, что Нанами никогда не выглядел достаточно здорово со своей бледностью и маской угрюмого Пьеро, мечтающего, чтобы всё это наконец закончилось.       На том свете отдохнём.       А у Юи и Сугуру там сейчас по такой логике курорт. Может быть, они с Хайбарой сейчас в аэропорту и выбирают на табло, куда полететь? Хайбара наверняка выбрал бы что-то с морем и достопримечательностями. Два в одном, как он всегда и любил. И как любит Нанами.        А Сугуру…       А Сугуру дождался бы своего Сатору, чтобы выбрать вместе.       Она тяжело вздыхает, рассеянно наблюдая за слабым огоньком зажигалки. Раньше её всегда заправлял Сугуру, потому что кто подарил, тот и отвечает. Ей самой возиться с бензином не хотелось. Теперь, наверное, придётся просить помочь Нанами.        Да, Нанами.       — Ты ведь знаешь, что курение не поможет почувствовать себя лучше?       — Разумеется. Но мне просто… необходимо чем-то отвлечься, хотя бы на минуту занять руки, — он подходит ближе. У Нанами синяки под глазами стали ещё больше, а волосы отросли и запутались без расчёски. И почему никто из мужиков не может ухаживать за собой самостоятельно? Наверное, не заставляй она их мыться хотя бы раз в три дня, они бы и не заметили, что что-то не так.       — Если ты хочешь отвлечься, то возьми мыльные пузыри. Без шуток. Принцип тот же, но туловище своё меньше травить будешь.       — Если их не глотать, то да.       Они оба тихо усмехаются. Становится чуть уютнее, почти как раньше. Ей нравится видеть такого Нанами, в эти моменты он похож на себя прошлого, периодически отпускающего язвительные шуточки и молчащего в остальное время.       — Там же будет отравление, да?       — Да. Поэтому пообещай мне не пить мыльные пузыри, Нанами, ты единственный оплот адекватности в этом месте.       — Шутка про суицид будет уместна?       Нанами нравится ей ещё и за это: он хорошо понимает настроение других. И умеет в чёрный юмор. Чёрт, он такой язва, что это даже восхищает. Иногда меткие замечания Кенто помогают ей лучше понять себя. Неважно, брошены они с подобными намерениями или нет.       Наверное, шутить про самоубийство вскоре после того, как твой друг повесился, это аморально и нездорово, но она с удивлением обнаруживает, что это её не триггерит. Перед глазами не всплывают кадры из прошлого, картинки с Сугуру на столе в морге. От того, чтобы вскрывать его тело, она отказалась. Благо, никто особо не давил, иначе она бы за себя не ручалась. Всё же доступ к острым предметам она имеет и знает нужные места, куда следует бить скальпелем. Возможно, Сугуру хотел бы этого. Но также она знает, что он никогда бы не заставил свою подругу пройти через это. Не после всего, что натворил с её чувствами.       Чёрт, Сугуру, иногда ты вёл себя как говнюк.       А согласилась бы она вскрыть его тело сейчас, спустя время?       Наверное, это и называется принятием. Когда рана хоть и не затягивается, но ты начинаешь привыкать к боли. Возможно, это действительно нездорово и они просто больные ублюдки, но эй, не вмешивайтесь в чужую жизнь, это не ваше дело. Главное то, что она чувствует себя не так разбито, как до этого. Забавно, что её преследуют кошмары, но вместе с этим она позволяет себе смеяться над смертью.       А может, дело в том, что, когда смеёшься над чем-то, оно уже не кажется таким страшным?       Сугуру бы, кстати, шутка понравилась.       Она позволяет себе улыбнуться, когда смотрит в остающиеся серьёзными глаза Нанами.       — Пожалуй, будет, — она видит, что он с облегчением выдыхает. Что ж, у него был шанс всё испоганить, но тут уж повезло, что у неё эмоциональный интеллект в полудохлом состоянии ещё с детства.       — Не беспокойся, я не из тех, кто театрально наглотается, эм, мыльных пузырей, — усмехается Кенто.       — А я и не волнуюсь. Просто имей в виду, что, если ты умрёшь, я тебя убью.       — Хорошо, приму к сведению. Тогда я куплю себе пару бутылочек, и мы будем устраивать ночные перекуры?       — Да. Только возьми с головоломками на крышечках.       — Ладно. Как ты думаешь, он когда-нибудь вернётся в норму?       Голос Нанами звучит особенно тихо и отстранённо. Она выдерживает долгую паузу перед тем как ответить.       — Мир шаманов переживёт. Сатору — нет. Возможно, просто привыкнет жить с этим в будущем, но прежним уже никогда не станет. И, я уверена в этом, больше никогда не сможет полюбить.       Нанами кивает.       — Наверное, так и будет. Но лучше бы ему поскорее восстановиться, хоть с моей стороны это и звучит эгоистично.       Но это действительно было правдой. После смерти Сугуру Тору был не в лучшей форме. Вероятнее всего, это было защитной реакцией, но он просто абстрагировался от всего мира: мог целый день лежать и молча глядеть в потолок, не двигаясь совершенно. Он почти не реагировал на внешние раздражители, и ей приходилось кормить его с ложечки и вытирать беспрерывно текущие слёзы. Подобное пугало, особенно ярко контрастируя с привычным поведением Сатору, и это было всё же хуже её бессонных ночей, наполненных его кошмарами. Хоть ей и приходилось всю ночь сторожить его сон и держать Сатору за руки, чтобы он ненароком не выцарапал себе глаза, но это всё же было похоже на человеческое горе в привычном его понимании. В его криках и рыданиях она могла видеть и понимать его эмоции в отличие от тех периодов, когда Тору полностью уходил в себя.       Благо теперь это постепенно остаётся в прошлом. Пусть им всем больно видеть его завёрнутым в три слоя одеял и не выходящим из комнаты, но так Сатору больше не напоминает лишённую воли куклу.       Она знает, что Сатору ненавидит выглядеть слабым и беззащитным в глазах других. Однако сейчас он настолько сконцентрирован на боли от своей потери, что не обращает на это внимание.       Но она видит, что даже Химэ в часы редких визитов бросает на него сочувственные взгляды. Как бы Сатору ни выбешивал окружающих, все понимают, через что ему пришлось пройти. Практически все шаманы на своём жизненном пути теряют своих близких. Из-за этого у магов есть понимание, что боль от утраты притупить может только время, и почти нет друзей.       Даже Мей Мей не особо дерёт цену, когда берётся за особенно сложные миссии, предназначенные изначально для кого-то из Сильнейших.       Вышестоящие, разумеется, были очень недовольны этим «временным отпуском» Сатору. Впрочем, никто и не удивился. Наверное, они думали, что он поплачет по Сугуру три дня, а после вернётся к работе как ни в чём ни бывало. Что ж, их ожидания не оправдались. Поначалу Яга пытался в спокойной форме объяснить, что у Сатору травма и ему нужно некоторое время, чтобы прийти в себя. Но потом, когда понял, что простыми разговорами с этими непрошибаемыми тупицами ничего не добьёшься, просто сказал, что в противном случае Сатору от безысходности просто прострелит себе голову фиолетовым, а они из-за своего упрямства лишатся ещё одного шамана особого уровня, и тогда всей Японии придётся несладко.       И, что примечательно, они тут же замолчали. Ещё одно доказательство в пользу того, что в шаманах они видят просто функции и техники, а не живых людей со своими чувствами.       И после того, как от него все отстали, Сатору начал потихоньку приходить в себя. Во всяком случае, теперь ей не приходится просить Нанами помочь дотащить его до ванной.       Всё же ему с детства вдалбливали, что он станет шаманом, причём сильнейшим из живущих ныне. И до появления в его жизни Сугуру у него не возникало вопросов по поводу его предназначения в жизни. Сатору всегда отличался самовлюблённостью, но ходил на миссии и уничтожал проклятия. Да, это служило подпиткой для его эго, однако он не знал другой жизни. Теперь же всё иначе. Он понял, что, даже будучи Сильнейшим, может оказаться беспомощным. Сатору всегда говорили, что такая сила может сделать его всемогущим, но оказалось, что не везде она имеет власть.       Безусловно, произошедшее заставит его многое переосмыслить. Возможно, он ожесточится. Возможно, выйдет из себя и перебьёт всех мудаков, прячущихся за ширмами. Это, конечно, увеличило бы градус напряжённости в мире шаманов, но она бы объективно поняла Сатору, хоть и надеется, что у того всё ещё остался выставленный Сугуру внутренний стопор.       А может, он просто пошлёт их всех далеко и извилисто и просто сбежит в глухую деревню, не оставив адреса. Ну, никому, кроме неё, как она надеется. Это, конечно, было бы весьма погано для оставшихся шаманов, но для неё лично Сатору и его чувства так же важны, как и её собственные. И, хоть остальным и придётся трудно, она поймёт, почему Сатору так поступил. И ей будет плевать, если кто-то посмеет осудить подобный выбор.       Так или иначе, но она уверена, что он найдёт в себе силы двигаться дальше. Всё же по её личным наблюдениям Сатору уже преодолел этот порог между желанием уйти из жизни следом и каким-никаким, но принятием. И даже если ценой этого стали часы ночных разговоров и смерть половины души, то что ж.       За всё нужно платить.       Она подпирает щёку рукой.       — Я думаю, что он справится. Всё же он Сильнейший, и речь здесь не только про технику.       Нанами удовлетворённо кивает и уходит в свою комнату.

***

      Её размышления прерывает крик из комнаты.       Она спешно тушит сигарету и выкидывает окурок в пепельницу, а после забегает внутрь.       Сатору кричит, вцепившись в своё горло. Она успевает заметить красные полосы от ногтей на его щеках и шее, пока безуспешно пытается разжать его пальцы или хотя бы разбудить.       Положение спасает влетевший в комнату Нанами. Вместе им удаётся скрутить Сатору, и вскоре он затихает. Она переворачивает его, тяжело дышащего и растерянно моргающего со сна, на спину и быстро залечивает царапины, пока Кенто рядом пытается перевести дыхание.       — У него же вроде ногти стриженные, как он умудрился себя так исполосовать? — Нанами следит за её руками, сползая на пол.       — Я не знаю, но хорошо хоть, что язык не откусил. Тору, как ты себя чувствуешь? — она наклоняется ближе и проводит пальцем по его щеке, пока Сатору доверчивым котёнком с широко распахнутыми глазами жмётся ближе.       — Мне приснился кошмар. Там был Сугуру, и он… Где Сугуру? Почему он ушёл? Позови Сугуру, — под конец его голос срывается, и он тяжело дышит, вцепившись пальцами в её ладонь.       Она оглядывается на Нанами, и он в ответ шумно сглатывает.       Они надеялись, что подобные сны Сатору больше не видит, но, видимо, всё проходит постепенно, и иногда случаются шаги не только вперёд, но и назад.       Она называет такие сны не только его, но и своими кошмарами тоже. Потому что она ненавидит видеть это выражение лица Сатору, когда вместе с её мягким голосом к нему приходит осознание.        Она ненавидит это горькое чувство, остающееся у неё ещё надолго.       В своих кошмарах после этого она видит покрывающиеся стеклянной плёнкой осознания голубые глаза.       Она мягко гладит его по волосам, пока Сатору смотрит на неё пытливо и с какой-то немой мольбой во взгляде.       Даже если это сделка с совестью, она всё же не может отказать ему в ещё нескольких безмятежных минутах.       — Конечно это был кошмар, Сатору. Сугуру на миссии и вернётся через два дня, ты забыл? Не беспокойся, спи дальше, а я пойду покурю.       Он с сомнением смотрит на неё пару секунд, а после кивает и послушно ложится, стараясь не смотреть на сидящего рядом Нанами.       Она тоже отворачивается от пристального взгляда Кенто и выходит на балкон, не оборачиваясь.       Вряд ли горечь табака сможет перебить горечь лжи.

***

      — Почему он ничего мне не сказал, Шоко? Я ведь пытался обо всём спросить. Он просто сказал, что всё дело в жаре.       — Это же Сугуру. Он всегда был… довольно скрытным и никому не рассказывал о своих проблемах.       — Даже мне? Почему он не мог мне довериться. Я бы сделал всё ради него, я бы убил их всех ради Сугуру. Что я сделал не так, что я сделал недостаточно?       — Дело не в тебе, Сатору.       — Нет, я виноват. Я не обращал внимания на него. Я не видел, что ему плохо, а Сугуру в это время делал всё ради меня.       — Сугуру умел прятать свои эмоции. Ты вечно таскался по миссиям, он тоже. Вы практически не виделись из-за нагрузки. Разумеется, ты мог что-то не заметить, особенно если он сам не хотел об этом говорить.       — Сугуру всегда был самым важным в моей жизни. Я не имел права упустить что-то, связанное с ним.       — Ты не робот, Сатору.       — Да, я не робот. Я монстр, который высасывал из него все силы и энергию, монстр, который поставил своей целью стать самым сильным и совсем забыл о Сугуру. Я просто эгоист, который заставлял его беспокоиться и постоянно выслушивать рассказы о собственных успехах. Может быть, именно из-за этого он чувствовал себя особенно подавленным? Может быть, это именно я подтолкнул его к краю, это я довёл его до смерти?       — Ты не монстр, Сатору. Сугуру любил тебя и поэтому тратил на тебя своё время. Я уверена, ему самому хотелось слушать и поддерживать тебя, он бы не стал заставлять себя делать это через силу.       — Это Сугуру, он бы делал это из чувства долга.       — Но это было по отношению к тебе, так что он точно был искренен.       — А я не позаботился о нём в ответ!       — Все совершают ошибки, Сатору.       — Из-за моей он умер!       — Перестань винить в произошедшем себя. Да, ты мог на это повлиять. Но не факт, что это бы помогло.       — У меня был шанс попытаться! Он бы рассказал бы всё, что его беспокоит, и мы вместе попытались бы найти решение. А так я опомнился, когда было уже слишком поздно.       — Пойми, Сатору, винить в произошедшем что-то одно нельзя. Просто признай, что люди, какими бы сильными они ни были, могут сломаться. И Сугуру так же просто не выдержал. Инцидент с Рико оставил след в его душе и породил сомнения, мысли, которые раньше даже не приходили ему в голову.       — Почему из-за этого мудилы я потерял своего Сугуру? Просто почему? Рико хотела жить, мы готовы были поднять бунт, если она нам скажет, но потом появляется какой-то хрен, убивает её на глазах моего любимого человека, а потом Сугуру долго страдает и убивает себя? За что? Почему Рико, её няня и Сугуру мертвы? Разве они заслужили это? Разве я заслужил это?       — Нет, милый, ты этого не заслужил. Я не спорю с тем, что тот мужик был реальным мудилой, но непосредственно виноват он только в смерти Рико и Курой.       — То есть ты считаешь, что на Сугу это никак не повлияло?       — Повлияло. Но так же повлияла и система. Он не смог вынести требований, которые она предъявляла, плюс его проклятия оказывали влияние на его психику, а об этом тоже никто не заботился. Это совокупность различных факторов, которые в конечном счёте привели к такому исходу.       — Хорошо. Но мог ли я это исправить, если бы не послушал Сугуру и убил этих людишек тогда, в день смерти Рико? Тогда мы бы сбежали, и я увёз бы его далеко от этого общества. Получается, он остался бы жив.       — Не знаю, Тору. Может быть, и остался бы. Но также могли бы возникнуть непредвиденные обстоятельства, и всё пошло бы насмарку. Да и в конце концов, его проклятия остались бы вместе с ним.       — Но меня не таскали бы по миссиям, и я бы сумел заметить, что что-то не так.       — А может, и не заметил бы. Да и к тому же, мы не знаем, как всё могло бы случиться, сложись события немного иначе. Ты мог бы умереть в бою с Тоджи, Сугуру мог бы умереть в бою с Тоджи, вы оба могли бы погибнуть.       — А если бы я тогда умер, сумел бы я стать проклятием? Может, Сугуру бы смог меня поглотить? И всё было бы по-другому, мы всегда были бы вместе.       — Но ты был бы мёртв. Сугуру бы в любом случае был расстроен.       — Но я был бы мёртвым, но находящимся рядом с ним. А сейчас он мёртв, и я один. И мне плохо.       — Я понимаю, Тору. Но не факт, что ты стал бы проклятием. Да и вообще, сложись всё иначе, Сугуру мог бы просто не выдержать зова проклятий на одной из миссий и, сойдя с ума, перерезать кучу людей. А после свихнуться окончательно и создать какой-нибудь культ, занимающийся убийством обычных людей. Хотя я и не думаю, что такое могло случиться с большой вероятностью.       — Но по крайней мере я бы знал, что он жив.       — Его объявили бы сумасшедшим.       — Мне плевать. Ему, я думаю, после такого было бы тоже всё равно.       — Вы не смогли бы видеться.       — Разумеется, смогли бы.       — Тебе отдали бы приказ убить его.       — Отлично, у меня бы появился отличный повод лишний раз поинтересоваться его жизнью.       — Ты бы никогда не посмел поднять на него руку.       — Разумеется, я был бы немножко в ярости. Но я никогда бы не смог убить его.       — Конечно, это ведь Сугуру.       — Для меня главное, чтобы он был жив и чувствовал себя хорошо. Но теперь нет ни того, ни другого.       — Откуда ты знаешь, может, ему там неплохо.       — Я собирался проверить, но ты не дала мне умереть.       — Разумеется, ты нужен мне здесь.       — Потому что я Сильнейший?       — Потому что ты мой друг. И Сугуру просил позаботиться о тебе.       — Он мог бы сделать это самостоятельно.       — Ну, не вышло, значит.       — Он эгоист.       — Да.       — Он такой эгоист, Шоко, ты не представляешь.       — Представляю. Этот придурок бросил нас обоих.       — Но меня особенно.       — Конечно, тебя особенно.       — Он такой дурак.       — Но он твой дурак. Так что, когда умрёшь, надеюсь, что своей смертью, надери ему зад на Небесах.       — Почему ты не сделаешь это сама?       — О, я вас всех ещё переживу.       — Но пока я не умер, я не знаю, как мне жить дальше без него.       — Просто идти вперёд. Учись жить без него, но так, чтобы его смерть и присутствие в твоей жизни не прошли напрасно.       — Его смерть была напрасной. Её можно было предотвратить.       — Да. А теперь ты должен сделать выводы и понять, что к ней привело. У тебя есть сила и влияние, так что постарайся использовать их с пользой.       — Бороться с системой? Я всё ещё считаю, что было бы гораздо лучше просто придушить этих мумий.       — Я тоже так думаю. Но нужно кого-то поставить на их место. В одиночку ты не справишься.       — Как ты думаешь, у меня получилось бы стать учителем?       — Учителем — получилось бы, хорошим — нет.       — А если серьёзно?       — Сомневаюсь       — А я стану. И воспитаю поколение, которое свергнет этих мумий.       — И уничтожит мир?       — Это я возьму на себя. Всё же я Сильнейший.       — Я всё ещё сомневаюсь в твоих преподавательских способностях. Хотя один ученик у тебя уже есть на примете.       — Кто?       — Мальчишка с Десятью Тенями мог бы стать сильным магом в будущем. Даже, наверное, убить тебя.       — Его папаша…       — Дети не должны отвечать за поступки родителей. К тому же, пожалей пацана, с отцом ему явно не повезло.       — Мне плевать.       — Ну, ты ведь ничего не обещал, верно?       — Ещё бы я ему что-то пообещал. Ты думаешь, я справлюсь с воспитанием ребенка?       — Сколько ему сейчас, года три?       — Наверное. Не думаю, что даже его отец был в курсе таких подробностей.       — У тебя ещё есть время до того, как мальчика продадут Зенинам. Может, через пару лет созреешь.       — Я не собираюсь возиться с мелочью.       — Ты же вроде собирался стать учителем и захватить мир?       — Подросток и шестилетка — это разные вещи.       — Всё равно, пожалей ребёнка. Не думаю, что у Зенинов условия вольготные. А так у тебя будет козырь в рукаве.       — Я подумаю.       — Хорошо.       — Как ты думаешь отреагировал бы Сугуру?       — На что?       — На всё это.       — Наверное, он сказал бы, что ты молодец.       — А я молодец?       — Наверное. Я же не Сугуру, чтобы говорить о таком.

***

      Она не знает, сколько прошло времени, но приходит в себя от взгляда Нанами, назойливым зудом расползающегося между лопатками.       — Говори уже.       — Почему ты соврала?       Она тихо усмехается.       — Хочешь поиграть в послушного правильного мальчика? — колкость расползается. Она понимает, что Нанами имеет в виду, но не может не огрызнуться.       — Ты же понимаешь, что делаешь ему больнее?       — Во-первых, не тебе потом полночи его успокаивать. А во-вторых, я просто хочу подарить ему одну спокойную ночь.       Она отворачивается от слишком понимающего и выворачивающего наизнанку взгляда Кенто.       — Ты просто не можешь найти в себе силы сказать ему.       — Может быть.       — Если тянуть с ампутацией, может наступить заражение крови.       — Если пилить руку грязными инструментами, заражение крови всё равно произойдёт. Не учи медика.       — Ладно, признаю, не мой профиль. Но всё же, он проснётся, и что тогда?       — И тогда он либо не вспомнит это, либо спишет всё на сон.       Она читает в глазах Нанами упрямую настойчивость. Сейчас они действительно настроены противоположно: она просто устала от всего и ищет лёгкого пути, а он пытается поступить правильно с моральной точки зрения.       Вот только мораль в жизни не всегда абсолютно правильна.       — Это неправильно.       — А что правильно? Сказать Сатору, что это был совсем не кошмар и он реально нашёл труп человека, которого любил? Это по-твоему правильно, Нанами?       — Мы не должны его обманывать.       — А знаешь что мы ещё не должны? Умирать или смотреть на смерти. Я трупы детей, с которыми учусь, вскрываю, Нанами, а ты каждый день рискуешь сдохнуть. Для нас мораль несколько другая по моему мнению.       — Я понимаю, почему ты это делаешь. Я не осуждаю тебя, просто подумай, что бы ты чувствовала, если бы узнала, что тебе лгали.       — А тебе родители врали, что Санта Клаус существует. И что, ты теперь на них обиду держишь? Иногда ты ведёшь себя слишком правильно, Нанами.       — Возможно. Но тебе ведь самой от этого больно. Ты врёшь для Сатору и на пару мгновений можешь проверить, что Сугуру правда на миссии и скоро вернётся. Вот это меня по-настоящему беспокоит.       Милый, милый и правильный Нанами. Иногда ты бываешь слишком проницательным.       И хоть она понимает, что Кенто прав, это всё ещё бесит. А может, это раздражает ещё сильнее: он понимает, что у неё в душе, словно видя на ладони?       Тебе просто не хочется выглядеть животным в зоопарке, словно каждый может прижаться носом к стеклу и увидеть тебя со всех сторон. Сугуру, наверное, испытывал то же самое, поэтому и не открывал свою душу.       — Знаешь, Нанами, мне так хочется послать тебя далеко и надолго, что аж руки чешутся.       — Давай, я не обижусь. Всем иногда необходимо выпустить пар и прокричаться. Просто скажи, что тебя во мне бесит.       — Меня бесит твоя показательная правильность и упёртость. Не тебе судить меня.       Нанами послушно кивает.       — Хорошо, я больше так не буду.       — Ты больше так не посмеешь. Иначе будешь месяц спать вместе с Сатору и каждый месяц успокаивать его по ночам, потому что ему невдомёк, что врать плохо. Ему плохо оттого, что он винит себя в смерти своего парня. А потом после такой веселой ночки с чужими и, кстати, своими кошмарами ты выйдешь из комнаты и будешь лицезреть своего бухого учителя, которого задалбывают со всех сторон. А может быть, если бы от него отстали ещё в самом начале, Масамити бы просто ушёл в недельный запой, и сейчас был бы в относительной норме. И после всего этого ты бы пошёл учиться дальше, потому что никого не волнует, что у тебя умер друг и тебе приходится управлять всем происходящим вокруг, потому что окружающие до сих пор не могут прийти в себя. И вот только потом ты уже сможешь мне что-то выговаривать за ложь Сатору и желание спокойно выспаться.       — Не знал, что у тебя есть кошмары, — Нанами выглядит серьёзнее, чем на протяжении всей её гневной тирады.       — А у кого их нет, — она лениво пожимает плечами и отворачивается.       Возможно, свои кошмары есть и у Нанами, просто этот скрытный хрен о них не распространяется. Хотя не ей судить. С другой стороны, Сугуру тоже не считал нужным обременять этим окружающих, и вот к чему это привело.       — Если у тебя кошмары, то разве ты не боишься спать?       — Или к чёрту.       — Значит, угадал. Я не буду докапываться, просто знай, что, если тебе нужна помощь, я всё сделаю. Можешь, если устаёшь, спать в моей комнате, а с Годжо попытаюсь справиться я сам. Не думаю, что переселять его в другое помещение будет хорошим решением.       — Согласно. Прости за это всё, я не злюсь на тебя.       — Просто я иногда могу выбесить.       — Просто ты иногда можешь выбесить.       — Я понял. Если в какой-то момент захочется поорать или выговориться, я всегда к твоим услугам.       Кенто разворачивается и готовится уйти, но она останавливает его у самой двери.       — Ты тоже можешь всегда ко мне подойти, Нанами. Ты ведь никогда не выговаривался толком, подумай об этом.       Он отводит глаза и хмурится.       — Хорошо, я подумаю над этим. Но, Шоко, — Нанами поднимает голову и смотрит ей в глаза, — своего мнения я не поменяю. Вам обоим нужно отпустить. Я могу только догадываться, что ты видишь во снах, но подозреваю и советую подумать, с чем это связано.       Она тихо фыркает и крутит в руках сигарету.       — Нанами, как ты думаешь, у меня остались крылья?       Кенто выглядит растерянным, но не подаёт вида.       — Думаю, что да.       — Хорошо.       Она выбрасывает сигарету, которую не успела поджечь.

***

      — А Сугуру скоро вернётся с миссии?       — Конечно, милый, очень скоро.       — Но время всё равно будет тянуться долго.       — Не волнуйся, Сатору, мы с ним увидимся, когда зацветёт сакура.

***

      Возможно, через месяц он всё же выползет из комнаты в общую кухню. Проигнорирует жалостливые взгляды в свою сторону и, заварив себе стаканчик какой-то дико пресной лапши, совсем непохожей на ту, что они с Гето ели раньше, усядется на своё привычное место.       Возможно, со временем глубокие тени под его глазами сойдут, а опухшие от слёз веки вернутся к своему нормальному нежно-розовому цвету.       Возможно, когда-нибудь удастся уговорить его вылезти из уже порядком поизносившейся одежды другого человека, растерявшей последние следы присутствия первого хозяина.       Возможно, в будущем она ещё раз увидит его улыбку и услышит тихий смех.       Возможно, в будущем он сумеет принять, что не только Тоджи виноват в произошедшем, и найдёт в себе силы посмотреть в глаза его ребёнку.       Возможно, через десять лет он наконец перестанет винить себя в произошедшем. Хотя нет. Она хорошо знает Сатору, поэтому понимает, что это невозможно. Не с Сугуру и не с Сатору уж точно.       Возможно, в будущем жить будет чуть легче. И мимолётный взгляд на фотографию на тумбочке будет приносить чуть меньше боли.       Когда-нибудь Сатору сумеет принять, а она — оглянуться назад.       Они оба сделают это. Ради Сугуру.       Прости, моё солнце. Я скучаю.        Мне жаль, что мы не успели встретить твой рассвет.