Сублимация

Он искренне не верил, что это случилось. И вместе с тем понимал, что рано или поздно всё закончится именно так. Правда, больше его ничего не мучило: ни тоска, ни воспоминания, ни мысли. Горя тоже не было: просто нужно было закончить дело, поставив на нём последнюю жирную точку. Хоть Эмиас и был тем ещё мудаком, прощания он всё же заслужил. Двенадцать лет назад Филип уехал из Олдербери в Хэндкросс, а через пару дней – из Хэндкросса в Лондон. Он учился, работал, снова чему-то учился и затем работал ещё больше. Гордился тем, что, устроившись на биржу, трудился на ней до сих пор, радовался успешным сделкам и процветающей карьере. Но, как однажды сказал Эмиас, всё это было просто сублимацией. Пустота внутри не исчезнет, сколько ни работай. Он больше не замечал за собой влечения ни к мужчинам, ни к женщинам, словно сознательно сведя контакты с людьми к минимуму. На родину тоже не тянуло, но после смерти родителей наведываться домой всё же приходилось: рассеянный Мередит не тянул хозяйствование в имении один. Из-за брата Филип нежданно вновь пересёкся с Крейлами: Анджела, младшая сестра Каролины, страшно интересовалась лабораторией Мередита. Там и произошла встреча Филипа с Эмиасом и его женой, сопровождавшими девочку. К старым недомолвкам они не возвращались: в последний год жизни Эмиаса Блейки иногда заезжали к соседям, Мередит развлекал Анджелу опытами, а Филип нянчился с трёхлетней дочкой Эмиаса, ни разу не оставаясь наедине с ним самим. В день, когда погиб Эмиас, Блейки находились в Олдербери. По злой шутке судьбы, орудием убийства стал кониин из лаборатории Мередита. Каролина отравила мужа, не выдержав ревности к новой молодой натурщице Эмиаса, Эльзе Грир. Филип помнил полный ужаса вопль гувернантки, нашедшей тело Эмиаса, помнил окружившие дом полицейские машины, помнил судебный процесс, на котором впал в ступор и не смог даже внятно ответить, кем ему приходился убитый. Наверное, потому что на этот вопрос он сам не знал ответа. Известие о том, что Каролина признана виновной и приговорена к смерти, обрадовало Филипа, хотя в глубине души он осознавал, что никогда не чувствовал к ней настоящей ненависти. Ей просто тоже не повезло любить Эмиаса. Он взглянул на покойного. Десять минут для последнего свидания – не то чтобы мало, но и не много. Филип поднял глаза на распятие. "Забавно, – решил он, – Эмиас умер в тридцать три – возраст Христа. Вот только святого в нём не было ни толики". "А ведь у тебя всё те же каштановые ресницы, тёмные волны волос и острые скулы. Теперь ещё посиневшие губы и закрытые глаза, кошачий зелёный блеск которых никто и никогда больше не увидит". Из нагрудного кармана пиджака Филип достал полуистлевший листок. Последнее, что хранило его память. Последнее, что у него осталось от Эмиаса. Вынув огрызок карандаша, он попытался набросать на крошечном остатке свободного места черты лежащего в гробу Крейла. Но то ли у Фила не было художественных талантов, то ли рука дрожала на весу, то ли мёртвый Эмиас был решительно не похож на живого себя, но у него ничего не вышло. Филип сунул в зубы сигарету. Он давно бросил привычку, к которой пристрастился в университете, лишь в последние дни на нервах снова закурил. Чиркнула зажигалка, но вместо сигареты он почему-то поджёг свою бумажку. Седой пепел, подгоняемый сквозняком, полетел на брюки Филипа, на пол, на грудь Эмиаса. — В нашей церкви не курят, – раздался за спиной строгий голос призванного следить за порядком служащего. — А я и не курю, – Филип встал, – считайте, что это вместо цветов. Когда он вышел на улицу, голову закружил прилив свежего воздуха, а на душе ощутилось странное всеобъемлющее спокойствие. "Должно быть, Мередит был прав, приняв своё одиночество, – подумал Фил, – по крайней мере, надеюсь, что он страдал от него меньше меня".