Взгляд

Брэндон иногда не понимает как. Как можно смотреть так, как Дилан. От одного его взгляда всё нутро замирает, в груди сердце переворачивается, в голове бедлам и кислорода не хватает, потому что вся кровь отливает от мозгов. Дилан смотрит проникновенно. Своими нереальными синими глазами. Глубокими, как океан, прекрасными, как звёздное небо. Смотрит, будто заклинание накладывает, и двигаться не выходит, даже дыхание замирает. А потом отворачивается, и все спадает, будто не было, и Брэндону кажется, что это определённо чёрная магия. Иначе как? Когда он приходит к Дилану за ответами, в одну из тех ночей, когда соседи спят, и в его комнате горит тёплый свет лампы, и компьютер жужжит, неоновой подсветкой зажигая в глубоких синих глазах пламя в самых недрах океана, то не получает ничего. То есть, молчание. Такое нежное, ласковое. Немного утомлённое, но с доброй смешинкой. Дилан поворачивается на своём кожаном кресле, сдвигает кружки с пятнами из-под кофе в сторону, позволяя опереться о стол ладонью, позволяя загнать себя в ловушку, позволяя наклониться опасно близко. Рассмотреть веснушки на бледной коже, родинку в уголке правого глаза, маленький шрам под губой. Запах от волос — древесный, тягучий, приятный. А глаза... Всё так же чаруют. Волшебные. — Может, дело не в моих глазах? — тихо шепчет, с усмешкой, но не злой, а такой, от которой и самому улыбаться хочется. И Брэндон почему-то улыбается, как закалдованный. Сам себе дивится, но улыбаться не перестаёт. — Тогда в чём? — тоже тихо спрашивает, будто разбить что-то боится. Он не знает, что, но это что-то висит в воздухе и оно отчего-то ощущается всем телом и нутром. Дилан опять смотрит. Вот так. И все мысли из головы вылетают. И сердце биться начинает быстро-быстро, аж уши закладывает. Глаза напротив — такие невероятно красивые. И подобрать слов не выходит, какие они. И тогда Брэндон решает, что подбирать слова не надо, тут они совсем неуместны. Тут надо по-другому, иначе. И почему-то тянется вниз. К мягким, горячим губам. И всё встаёт на свои места, как последний кусочек пазла, как разгадка кроссворда, как закрытие капота машины после ремонта. И это ощущается правильным, нужным. Губы у Дилана сухие, нежные. Брэндон проводит по ним языком, тянет руку, гладит щёку. Она мягкая, тёплая, даже слишком. Он оглаживает скулу, опускается к подбородоку, направляет чутка. Чувствует, как тело выгибается, тянется вверх, как руки обхватывают шею, в волосы зарываются, ногти царапают кожу, не больно, но ощутимо, приятно. А потом его тянут вниз, на себя, и он ставит колено между чужих разведенных ног, сгибается, льнёт ближе, к теплу. Дилан не отрывается ни на секунду. Поддается на встречу, обнимает, блуждает руками по спине, но медленно так, томно. В нём такая страсть необузданная, но такая тягучая, как смоль еловая. И под её напором склоняешься и задыхаешься, а она уже тебя поглотила. И Брэндон не против. И глубже ныряет, глубже целует, едва не задыхается. Потом они отстраняются, прижимаются друг к другу лбами и дышат тяжело. И взгляд — глаза в глаза. И больше под взглядом не замирает. А читает. И чувствует, какая там нежность. Такая. И теперь его. Для него. — Мы же теперь встречаемся, да? — опять тихо-тихо, глубоким баритоном, который в груди отдаёт гулко. И Дилан жмётся, чтобы телом почувствовать. И улыбается. Опять по-доброму, по-нежному. — Дурак, — сквозь улыбку шёпот. И тянется за новым поцелуем. Дилан слишком хорошо целуется для задрота. Мысль интересная, правда не успевает закрепиться в поплывшем от горячих губ мозгу Брэндона. Но это его печалит не сильно.