Хоть лучинку

Одна из свечек стала совсем короткой, и Фёдор надеялся, что её гибель напомнит государю о том, что уже за полночь. Но упрямая, она не желала гаснуть, потому оставалось лишь покорно выслушивать, как царь бранит своего шурина. Чёрт бы побрал этого Захарьина, до полсотни дожил, а кривляться не научился: чуть ему что покажется несправедливым, нечестным, он сразу брови хмурить. А главное разгневал царя он, а до рассвета маяться Фёдору! ― Никита Романович всегда праведника корчил. Праведника или юродивого, ― хотя бы зло шутить сегодня неопасно. ― Так-то оно так, только и у нашего святого Никиты есть грешок за душой, ― загадочно усмехнулся царь и замолк, как бы приглашая себя расспрашивать. ― Грешок? ― искренне удивился Фёдор, до того лишь притворявшийся, что столь поздняя беседа ему в радость. ― Да, знахарка его и есть его грешок. Помнишь, как он за неё заступался? Точно за родную. ― С кем же ему ночки коротать, коле полюбовницу казнят? ― спрятав разочарование за ехидством, вновь засмеялся Фёдор. А ему так хотелось узнать, что и Никите Романовичу есть чего стыдиться, что почестей не добиваются честно, но едва ли в Захарьине уже успела проснуться стариковская медлительность, и он просто не успел воспользоваться своим правом хозяина. ― Ради полюбовницы так, Федюшка, не стараются, а вот для кровинки своей чего только отец не сделает. Батюшка твой на допросе соловьём разливался, когда понял, что тебя не тронут. Столько на себя наговорил, едва в том, что он Еву яблоком соблазнил заместо Змия, не признался. Ну будет-будет, не бледней, Федюшка, к слову пришлось. Не бледнеть ― хорош приказ. Не бледней… Что же другая история к слову не пришлась, из-за которой не кажется, что по жилам побежал талый снег? ― Я к тому веду, что отец себя для ребёнка не пожалеет, ― растворился замученный воевода Басманов в голосе царя. ― Думается мне, Захарьин как раз после смерти первой жены байстрючку и прижил. Утешался вдовец горемычный с какой-то ведьмой и утешился. Нынче дрожит, верно, как бы доченька без его присмотра бед не натворила. ― Прозорлив ты, государь, ведь и правда складно всё выходит, годочек к годочку! ― воскликнул Фёдор, и призрак его отца, словно испуганный шумом, исчез. ― Знахарка боярышни Елены младше, а сыновей Захарьина от Евдокии Александровны старше. ― Захарьинская порода, иногда гляну на неё и юницу мою вспоминаю, не пойму даже, в чём сходство. Улыбка разве что, ― оправил царь подушку под головой, и будто позабыв, что уже произнёс это вслух, повторил: ― улыбка у неё от тётки-покойницы. ― Никита Романович никак со стыда её и балует! ― Обновку ей купит, а потом на колени перед образами падает! Наконец Басманов подладился под царя, как подлаживаются под поющего гусляры, наконец беседа потекла, разыгралась. ― Тогда ему шапку поглубже натягивать надо, чтобы разбитый лоб прикрыть. Знахарка его лучше других боярынь одета. ― Ну приодеть-то её не только хозяин может. Ох такую девку многие бы приодеть хотели. То, что тобой самим дарено, потом с девицы и снять легче. Сперва приодеть, а потом раздеть, ― с каким-то лукавым удовольствием сказал царь, прочтя по лицу своего кравчего, что песня эта ему незнакома и он не знает, что играть дальше. ― Такую? Какая же эта Агния такая? У Никиты Романовича и у того шаг легче, чем у неё. Вертлявая как воробка, и ростом не больше, ― Фёдор попробовал скривиться, но от изумления не вышло. ― А тебе девица с Малюту ростом нужна? Чтобы ты надорвался, если её схватить надумаешь? Сколько раз уж всё переговорено, будто и нарочно не придумаешь чего-то нового, ан нет нашёлся вопрос, на который он ещё не выучил, что отвечать. ― Нет, зачем же с Малюту? Девица статная должна быть, белотелая, а у ведьмы кости из-под кожи выпирают. А лицо-то! ― он чувствовал, что говорит сбивчиво, ругал себя за то, с какой снисходительной насмешкой на него глядел государь, и сбивался ещё больше. ― Она без кос за юнца сойдёт! И далеко не красавца! ― Ах, Федюшка, забываю я, что ты ещё пащёнок совсем. Что ты про бабскую прелесть знаешь? ― даже приподнялся с постели царь, чтобы отмахнуться от него особенно презрительно. ― По-твоему, ежели девка смазливее тебя, с ней сладко будет? Или ты лучину в руках над девицей держишь, когда она между тобой и периной? В темноте же не видать, красивый из неё без кос юнец получится. Если до моих лет доживёшь, поймёшь, что в девке огонь должен быть, чтобы если ей кровь пустить, поджечь можно было, чтобы ты самого себя рядом с ней не узнавал. Вот даже царица рядом с ведьмой веселее, словно не так меня боится, а то ведь вся чуть не трясётся. Слава Богу, царь отвлёкся от дурного нрава Агнии на венчанную жену ― пусть хоть до утра клянёт царицу, только не хвалит больше ведьму. Впрочем, это ведь случайно получилось, Фёдор сам о ней болтать стал, мог бы просто сказать, какие девки ему по нраву, а не врать, чем ему не по нраву собственная полюбовница, вот и нечего теперь придумывать себе новые тревоги. ― Уж не со страху ли моя Аннушка хворает? ― задумался царь, с минуту молча споривший со своей женой. По крайней мере Фёдору хотелось верить, что на сей раз их мысли с государем разминулись: его прошмыгнули к тихонько сидящей в его опочивальне Агнии, а царя к его Несмеяне Алексеевне. ― Да разве так бывает? В сказках от горя чахнут, а от страха… ― седеют, рассудка лишаются, но от страха ещё никто не слёг. ― От горя и захочешь, не зачахнешь, а вот страх и душу, и тело пуще всякого недуга сушит и тому, кто боится, и тому, кого боятся, оттого что тоску это нагоняет, скучно больно… Что-то ты уж неразговорчивый, ― заметил царь, видимо, и сам утомившись учить своего кравчего уму-разуму, ― спать охота? Ну ступай. Фёдор, которому так не терпелось уйти, тем не менее брёл к себе медленно, словно странному впечатлению после разговора с царём могла надоесть его неторопливость, и оно бы перестало его преследовать. Да и как-то чудно было, что побочная дочь боярина Захарьина, смастерённая своим якобы дядей из подозрений и смутного сходства с почившей царицей, и настоящая Агния встретятся в одной комнате. ― Ох, ты сегодня поздно! Я успела и раздеться, и улечься красиво, а ты всё не идёшь. Теперь греюсь, ― нахохлилась она, сильнее кутаясь в его шубу. ― Ты со скуки в сундуках моих копалась? ― не о том же вопрос думал задать. ― После чар твоих запереть хоть… ― Нужно мне твоё тряпьё! ― перебила его Агния. ― А шуба твоя прямо на сундуке лежала, или ты уже забыл, куда её швырнул? Мало того, что сварливый, будто тебе сто лет, так ещё и память слабнуть начала! Чтобы с таким буйным нравом умереть своей смертью, нужно и впрямь иметь родство с царём, а Фёдор ещё с ней не намиловался и, быть может, не намилуется вовсе, так что пусть ещё поживёт ведьма. Через законную дочь с Захарьиным породниться не удастся, но если Никита Романович ради Агнии и в немилость впасть готов, то главное здесь, что она любимая дочь, а не побочная. ― Больно ты для холопки дерзка. Скажи-ка мне по дружбе, ты, часом, не знатного рода? ― с наигранным безразличием предположил он, садясь рядом с сердитой Агнией. ― Захарьин тебя, верно, для виду на службу взял, чтобы кровинке его никто чужой приказаний не отдавал да не обижал, правда? ― Чего? ― даже позабыла она скинуть с себя его руки, как она всегда это делала, если он после ссоры пробывал дотронуться до неё. ― Ты не бойся, никто твоему отцу и слова кривого не скажет. Я с ним потом поговорю, никому твоей тайны не выдам, ― покровительственно пообещал Басманов. Что ж она так изумилась, неужели не верила, что ей достался любовник не только красивый и знатный, но и очень сметливый? ― Ты, смотри, своей тайны, что ты у меня дурачок, не выдай, ― почти серьёзно посоветовала ему Агния. ― Тебе приснилось что ли, что я Никите Романовичу дочь? Или ты сам эту глупость сочинил? ― Так и царь считает, потому ты свои шутки брось! Только что мне вот так и сказал, мол, Захарьин так свою знахарку бережёт, потому что она его дочь. Отчего у него внутри вспыхнуло бешенство? Потому ли что вместо трепета, вместо восхищённого «ах, как ты прозорлив!» насмешки? Потому ли что Агния вывернулась из его рук, и теперь смеялась в подушку, смеялась над ним и не в его объятьях? Потому ли что она и правда не боярышня и не племянница покойной царицы, а значит, ничто не помешает царю проверить и впрямь ли с ней так уж сладко? ― Так вот за что тебя царь жалует? Ему с тобой сплетничать нравится! С другими стыдно, а с тобой можно. Ночью сядете вдвоём и ну всем нагулянных детей выдумывать! ― комната наводнилась её хохотом, и Фёдору почудилось, что и он вот-вот захлебнётся её весельем. ― Так ты боярину своему не дочь? ― Нет, я правда ему не дочь, ― в один миг, точно по волшебству успокоилась Агния. ― Если бы я была его дочкой, он бы, наверное, меня в школе навещал, в битву с собой не взял бы. Не трави сироте душу, батюшка мой давно в земле рядом с матушкой и братом меньшим лежит… Она тяжело вздохнула, но только в душе у него заворочалась жалость, как губы её снова растянулись в хитрой улыбке, а голова очутилась на его коленях. ― Придётся вам двум кумушкам смириться: царю с тем, что не всякий, кто хоронит любимую жену, пускается в разврат, а тебе с тем, что ты теряешь голову от дочери простого кузнеца. А ведь раньше у тебя в невестах была целая княжна, а я даже по батюшке не боярышня и крови Захарьиных во мне нет. Ах, бедолажный! Хочешь, я уйду, ты себе погорюешь? Тут чары, никто ничего не услышит, порыдаешь всласть, полегчает, ― дразнит, но так преданно и робко глядит снизу вверх, паясничает, а сама распахивает на груди шубу. ― Да ты ревнуешь. Конечно, она как-то огрызнулась, но её ревность и подстёгнутое этой ревностью бесстыдство тут же уврачевали его страх, и следующие несколько дней всё казалось ему пустяком. Вообразил себе невесть что и перепугался, словно пожалованный царём чин пащёнка обязывал его к глупостям. Ведьму до него никто и не целовал, а он едва не женился ― ей и ревновать, ей и волноваться, что она ему неровня. Однако безветрие длилось недолго, и та кривая тень, испугавшая его в потёмках, вместо того чтобы совсем растаять, становилась всё больше, а её очертания делались всё яснее. ― Передай-ка, чтобы Анне Алексеевне пастилы втрое больше, чем вчера, принесли. Царица как пташка поклюёт, пусть хоть знахарка моему гостинцу порадуется, ― как бы невзначай пожаловался Басманову царь, но упоминание Агнии прогнало с его лица печаль. ― Кстати, вспомнил я, как ты давеча знахарку ругал, присмотрелся к ней даже нарочно, пока она зелье готовила, и скажу я тебе, что ты неправ. Нагрубила она тебе на торге, но грубить, Федюшка, и красавица может. Ты на неё погляди, жар-птица, а не девка, вся будто из злата, из мёда. Очень простой для государя подарок и небрежная, как оплеуха, похвала, но в память эти слова впечатались точно калёное железо в кожу. До сих пор Фёдор полагал, что его связь с Агнией существует отдельно от всей его прочей жизни, от его службы, от козней, от вражды. Посягательство даже на то, чтобы просто любоваться захарьинской ведьмой, было для него кощунством. Разве мог кто-то видеть ту же грёзу, что и он? Разве сон и явь не разделены завесой, которую никто не смеет пересекать? Разве мог другой мужчина считать его полюбовницу красавицей? Будто учуяв, что он стал за ней пристальней следить и искать подтверждений её неверности, Агния назло ему расцвела, осмелела. Казалось, у мухи в Слободе меньше свободы в том, куда ей лететь, нежели у знахарки царицы: где он только её не встречал, с кем она только не шушукалась... и всякий раз его томило предчувствие, что новая шутка не сойдёт ей с рук, что она на его глазах вытворит что-нибудь, и дни её будут сочтены. Хотя их ночные свидания убаюкивали его тревоги, просыпаясь утром в одиночестве, он не мог отделаться от мысли, что время уходит, что нужно действовать и немедленно, а не ждать дня, когда Агния оставит его, но выходило у него лишь пуще прежнего истязать себя требованиями что-то предпринять. Дважды, пока царь мечтал о его любовнице ― а Фёдор считал, что если Иван Васильевич замолкал посреди беседы, то это потому что государь снова вспоминал наперсницу своей Несмеяны ― он был готов слёзно каяться в своём обмане и оправдывать его новым. ― В сердцах наговорил, что ведьма некрасива, самому она всюду мерещится. Помоги, жизни без неё нет, а она меня сторонится. Зашли к Захарьину сватов. Хочу тебе служить верно и знахарку любить, а больше мне и не надо! ― уже почти бросался он на колени, но его останавливало сомнение, а тронет ли царя, что всегда и во всём расчётливый Басманов хочет жениться по страсти. Улыбнётся государь, дескать, в деда Федюшка пошёл, раз тоже колдунью сватает, или велит о том забыть, потому что ему самому Агния приглянулась? Поженит их или назначит им на свадьбу дружками собак, что их кости обглодают? Фёдор между тем не задумывался всерьёз, каково бы ему жилось со знахаркой в жёнах. Её попытки обжиться у него он принимал чуть ли не за оскорбления, хотя как мужу ему пришлось бы и не такое терпеть. Ещё засветло она прилетала в его опочивальню и могла часами искать в принесённой книге заклинание, выдумывать перед его зеркалом как бы подиковинней заплести косы или крутить из пеньки какие-то обереги, словно она спешила на встречу с его комнатой, а не с ним самим. Ему уже давно бы стоило привыкнуть к её нескромности, однако он не понимал, чья же благосклонность делает её настолько наглой ― его или царя? Вот и теперь она, усевшись за его стол и откинув скатерть, толкла зелье в ступке, но что её вдохновляло на подобную выходку? Сознание того, что она по душе хозяину Слободы, а значит, с его слугой можно позволить себе любую дерзость, или простое желание похозяйничать у своего любовника? Неуверенность отбирала у него слова, и он потянулся к лежавшему на краю стола прянику, чтобы перебить во рту горечь немоты, но в его запястье вцепились пальцы Агнии. ― Не ешь, это не тебе, а домовому. Ты же кравчий, что ж ты на еду бросаешься? ― усмехнулась она, отпуская его руку. ― Почему ты у меня пряники для домового раскладываешь, тебе своей комнаты мало? ― пробормотал он, оттирая липкие следы от её пальцев. Вся будто из мёда? ― Я там уже пробовала, но не получилось. Гиблые здесь места, даже домового нет. Ещё немного, и он сотрёт с ладоней и кожу, вопль саднит горло, гнев зовёт его запустить чем-нибудь в стену или разрубить саблей полог над кроватью ― а она, хладнокровная, безмятежная, до омерзения медленно перетирает какие-то ягоды! ― Места гиблые? ― наклонился к ней Фёдор. ― Так что ты околачиваешься где ни попадя? Тебя позвали лечить царицу, так и носа от неё не показывай. Считай, что в Слободе, кроме её палат и моей спальни, других комнат и нет! ― Чай не ты позвал, ― плесни она ему в лицо месивом из своей ступки, унизить его сильнее у неё бы не вышло. «Не ты позвал». Права у него нет в Слободу кого-то приглашать, а бабы силу свою чувствуют только через того, кто их дерёт. Даже знахарке с Даром важнее всего, сколько у её полюбовника власти, а будь иначе, она, может быть, с ним самим и не спуталась. Прежде ним восхищалась, а теперь… ― Ты либо дура, либо что-то задумала, ― зашагал он по комнате, не выдержав её спокойствия, ― впрочем, если ты и правда что-то замышляешь, то ты дура вдвойне. ― Пока умный раздевался, дурак реку переплыл, ― даже глаз от ступки не подняла. ― Так наш учитель в школе говорить любил. ― Как бы тебе ко дну в этой реке не пойти. ― Ой, ну тебя. Боишься без меня осиротеть? Прямо скажи, а то заладил «дура» да «дура». Поделом ведьме будет, если она оставит его ради царя, а потом распояшется ― привыкла же, что её за нахальство лишь бранят ― и лишится жизни, только и правда слишком поторопилась скорбь сковать его сердце. ― Анна Алексеевна хоть не тяжёлая? Ты к весне точно без головы останешься, если к Захарьину не вернёшься, ― со вздохом произнёс он, когда отвечать на вопрос Агнии о том, страшит ли его её смерть, стало слишком поздно. ― Не тяжёлая. Зимой будешь снова по ночам без сна лежать и меня вспоминать. ― Что ж у неё за недуг такой? Ты почти месяц при царице, а она всё хворает. ― Ты для царя что ли спрашиваешь? ― впервые обернулась к нему Агния. Нет, не к нему, к царю обернулась. К порядкам не приучена, хуже сенной девки воспитана, а власть уважает, спиной о царе-батюшке слушать не посмела. ― Зачем же? Ты и без меня с ним запросто болтаешь. А может, ты царицу и не лечишь? Какая тебе выгода от её здоровья? ― наговоры, подлые и несправедливые, но он либо плюнет ядом в Агнию, либо сам им отравится. ― А так ты в Слободе, царь про зелья твои поганые слушает, на гостинец жене пастилу шлёт, которую ты клянчишь. ― А я хоть и незаконная, зато самая любимая у дядюшки Ивана Васильевича племянница. Вопреки тому, что Басманов заранее проклинал Агнию за измену, её будущее вероломство рисовалось ему совсем детским, словно она предаст его лишь из любопытства, а не из подлости. А каков с ней государь будет? А что он ещё, кроме пастилы, ей пошлёт? Про снадобья слушал, а про духов тоже слушать будет? Как Федя, полюбовник её опальный, позволит у себя в опочивальне домового пряниками подкупать? Тоже каждую ночь её дожидаться будет или слишком стар он для того? ― Ты очень горько обманываешься, если думаешь, что он такой гостеприимный дядюшка со сластями. Агния, ― позвал он её, словно желая о чём-то попросить, а не пригрозить ей, ― он жесток. ― Царь жестокий? ― нарочито уронила она пест в ступку и прижала ладони к щекам. ― Быть не может! Вот уж не знала. Федюшка, а если ты сегодня добрый, мудростью со мной дурой поделиться решил, скажи: правда, у Малюты борода рыжая, или врут? ― Не говори с ним, не хвали его гостинцы, не гляди на него и даже не улыбайся при нём. Не улыбайся, ― точно заклинание тараторил он. ― Страшнее, чем попасть к нему в немилость, лишь попасть к нему в немилость после того, как он тебя привечал. ― Я о его жестокости поболи твоего знаю, ― отмахнулась Агния, отвязывая от пояса пучок какой-то сухой травы. ― А толку? По-твоему, тебя от его гнева жжённые травы спасут? ― затряс он рукой, передразнивая её колдовство. ― Да с чего ему на меня гневаться? Моё дело Аннушку лечить да забавлять. ― Аннушку? Так ты думаешь, что царица за тебя заступится? ― улыбнулся Фёдор, сам не разобрав, его развеселила её простодушность или то, что Агния всё же полагается на милость царицы, а не царя. ― Только твоей Аннушке самой скоро заступник понадобится! ― Ты о чём? Аннушка ведь ни за кого не хлопочет, никаких чинов родне не выпрашивает. Для царя она последняя жена, он с того, кто его на старости лет вдовцом оставит, шкуру сдерёт. Ах, мнит себя догадливой, а сама, хотя с чертями и водится, не хитрее монашки. ― То-то и оно, Иван Васильевич чаял, что твоя Аннушка будет ему в старости отрадой, а ему… ― он запнулся, словно мысль его увязла в жалобно-вопросительном взгляде Агнии. ― Ему скучно с ней, вот он на неё и сердится. ― Скучно? А что ж ему нескучно? Деревни жечь, города разорять? Казни новые придумывать нескучно? Аннушка его младше вдвое, другой надышаться бы на неё не мог… ― близко-близко поднеся к лицу какие-то сухие колоски, принялась она срывать по одному мелкие цветы. ― Потому ему с ней и тяжко, она его страшится, а он лишний раз свои грехи вспоминает. ― Бедная моя Аннушка, чуяло моё сердце, что ничем хорошим эта свадьба не кончится, ― сдавленно и тихо призналась Агния. Не плакала же она? ― Помню, Захарьины её после смотрин поздравляли, гордые такие, весёлые, чуть не плясали. Я даже сперва подумала, её за царевича отдают, а… не за царевича. Она шмыгнула носом, пальцы, так и обиравшие цветы, задрожали, и опять у него, как старая рана, заныла почти болезненная нежность к ней. Невыносимая, наглая, грубая ― а всякий раз её слёзы пекли ему душу. Впервые он увидел её заплаканной возле разорванной знахарки Очина-Плещеева и потом вместо того, чтобы гадать, что будет после казни воеводы, всю ночь думал о том, что в это самое мгновение Агния, верно, льёт слёзы в своей комнатёнке совсем одна ― хозяевам ведь нужны слуги, чтобы их горести уменьшались, а не множились. В следующий раз она разрыдалась прямо под ним, когда из гордости или робости не призналась, что ещё не была с мужчиной ― как только стыд за её боль и то, как сбивчиво он бормотал извинения, не раздавил в нём похоть навсегда? И вот опять несколько всхлипов, и он уже не помнил, как можно на неё сердиться. ― Агния, не бойся, Анну Алексеевну вылечишь и воротишься к Захарьину, ― ободряюще начал Фёдор. ― Или умолишь её тебя отпустить, соврёшь, что ты тут тоже заболеешь, дескать, Никите Романовичу клятву принесла, а теперь от него далеко. Ты же не царице служишь, а ему. Будешь боярину послушной, все тебя беды минуют. ― А как же Аннушка? Бросили голубку коршуну на съеденье и довольны! ― возмутилась Агния. ― Царь же не слепой, видел, что она под стать царевичу, а не ему, нелюдю старому… Федя, ― оживилась она, как бы восхищённая чем-то, ― а если ему полюбовницу сыскать? Из простых, чтобы не княжна, не боярыня, а так. А так ― знахарка, дочь кузнеца? ― Думать об этом забудь, ― схватил он её за плечи, как будто она хотела прямо сейчас помчаться к царю, чтобы собственной разнузданностью сделать Ивана Васильевича более терпеливым к постной добродетельности его жены. ― Почему? Царь будет Аннушкой хвастаться на пирах да в церкви, чтобы все говорили: «царица наша ангел, как слеза чистая», а полюбовница только для него будет, чтобы его тешила. ― Помышлять даже об этом не смей, ты во что влезть удумала? ― Да тебе царь ещё благодарен будет, если ты ему с девицей угодишь. Аннушка, верно, на меня обидится, но для меня важнее от неё беду отвести. Ты ведь знаешь, что ему по нраву. Каких царь девиц любит? Высоких, маленьких? ― захныкала Агния. ― Стройных, дородных? А волосы? Ну каких он любит? ― Таких и любит! ― выпалил он. Несдержанность обернулась честностью. ― Зарёванных что ли? ― внезапно губы её тронула улыбка, и она озорно рассмеялась. Часто же она будет зарёванной, только так быстро веселье уже не будет осушать её слёзы, если она вовсе не разучится улыбаться. И никто уж не обнимет её, не поправит ей прилипшие к мокрому виску волосы... Всегда бы так, жаль, что нельзя привязать Агнию к себе на совсем, окончательно, чтобы он один решал, когда её приголубить, хотя… ― Ты то плачешь, то смеёшься. Ты сама-то не тяжёлая? ― на сносях баба и не баба, зачем царю его дитё? ― Я же знахарка, ― хвастливо напомнила Агния. ― У знахарей тоже дети бывают. ― Бывают, если мы сами хотим, но ты не волнуйся, не будет тебя Никита Романович колотить, ― шутливо ткнула она его в плечо, ― и кричать, что ты его знахарку испортил. Не прав Иван Васильевич, у этой девицы не горючая кровь в жилах, а бормотуха, иначе отчего с неё просто сыплются прибаутки, как с игумена благословения? Отчего она всегда как во хмелю, всё ей ни по чём, всё ей забава? ― Что-то все у тебя тяжёлые, а я боярину моему то любовница, то дочка. Сплетница ты, Федюшка, все мои боярышни вместе столько не выдумают, как ты один. ― Не называй меня Федюшкой! ― рявкнул он, слишком живо представив, как царь при ней называет его так, а она улыбается ему, как улыбалась ему покойница царица. ― Холопское это имя! ― Воля твоя. Так миролюбиво, отстранённо, словно перемешивание снадобья занимало её гораздо больше его вспышки. В голосе её не было ни стужи, ни высокомерия, но для Фёдора её спокойствие было что снег за шиворот. До чего ей легко оскорбить его, задеть его за живое. Одно неосторожное слово, и в него как бес вселяется. Ведьма, как есть ведьма, да только прежде он забавлялся её яростью, а не наоборот. ― Федя, что ты дуешься? Не из-за имени же? ― скользнула её рука в его. ― Если бы ты тоже у Никиты Романовича знахарем служил или если бы я была боярышней, а ты меня посватал, я тебе бы хоть семерых родила. Он постарался сузить всё своё внимание до жара её ладони, пока эта нехитрая мечта не зачаровала его. Зачем она сказала это? Зелье её готово, ей уже охота развратничать, и она распаляет его лестью и покорностью? Или она всё то время, что они молчали, придумывала, как бы они могли соединиться?        ― И с полюбовницей для царя дурная затея. Боже, дай её возненавидеть или забери разум, чтобы умиляться каждому её вздоху ― одно или другое, голова кругом идёт от того, сколько раз уж в нём занимался и тух гнев на неё лишь за этот вечер. ― Что ж так за минуту передумала? ― Царь если захочет себе полюбовницу, без нас управится, ― рассудила Агния, ― любую сманит почестями да подарками. ― Подарками? ― эхом отозвался Фёдор. ― Шелками, каменьями, ― рассеяно перечислила она, ― что там ещё дарят? Басманов и прежде находил себе соперников, якобы неравнодушных к обольстительности его любовницы, однако тогда он был готов принять бой и победить ― чай знахарке не сыскать второго такого, однако как воевать с царём, который пока лишь примерялся к Агнии, он не знал. Тягаться с государем в щедрости, когда и сам получил всё только благодаря его милости, было глупо, но дальше терзаться собственным бездействием Фёдор не мог, потому со всей страстью отдался попыткам поразить Агнию своей расточительностью. Пускай она запрещала ему дарить ей что-либо ― как же ей потом объяснять Захарьину, откуда у неё такие богатства? ― она ему не указ. Так он повторял себе, что ведьма не может указывать кравчему, и при том старался угодить ей, не замечая противоречия в собственных желаниях. Несколько пригоршней украшений, томившихся в не менее богатой шкатулке, восхищали даже его самого, куда более искушённого, нежели та, для кого они были куплены, и он уже предвкушал, как Агния лишится дара речи, когда увидит их. А потом ткани, потом меха, потом расшитые сапожки! Подарков было так много, словно он надеялся, что под их весом Агния потеряет свою проворность и просто не сумеет сбежать от него. ― У меня именины, да? ― спросила Агния, оторвавшись от вручённой ей шкатулки. ― Нет, ― покачал он головой, наслаждаясь её изумлением и тем, что все кольца пришлись ей впору. ― А почему?.. Разве праздник какой? ― зарделась, застыдилась… ― С тобой всегда будто праздник, ― не всё же спесь с неё сгонять, тем более от её румянца ему тоже бросилась кровь в лицо. ― Ты всё-таки съел тот пряник утром? Не думала, что заговор на дружбу с домовым тебя таким ласковым сделает, ― спрятала она своё смущение за шутливость, но проще спрятать огонь в темноте. ― Хоть не заболел. ― Мне с моей знахаркой не страшно заболеть, а пряник утащил домовой. Если он не дурак, то откликнулся, такая ведь красавица зовёт. ― Не встречала раньше домовых дураков. Этакие горелки, он похвалит ― она бежать, он за ней ― она от него. Сидит красная будто рак, улыбку проглотить не может, а всё норовит увильнуть, разговор о другом завести, ворожит, проверяет, не слабнет ли её колдовство от колец. ― Не проверяй, тут серебра нет, я помню. Да даже не будь ты знахаркой, ты ведь вся как из злата, ― ненароком согласился Фёдор с царём. ― Как же тебе серебро дарить? ― Нет, ты всё-таки слопал тот пряник, ― пролепетала Агнию. Повержена. Победа ударила ему в голову ― не так часто ему удавалось заставить эту бесовку прикусить язык и признать первенство за ним ― и он принялся кутать её в аксамит и меха с тем же задором, с которым обыкновенно мужчины стаскивают их со своих любовниц. ― Это разве что на сапоги повесить, ― подсказала она, когда Фёдор достал уже пятые серьги из шкатулки, которым не осталось места даже в её косах. ― Или давай за бусы зацепим. ― А сапоги тоже есть, ― всё есть, всё! ― Сам на тебя надену. С сапожками тоже не прогадал: не малы и не велики, будто в аккурат на Агнию сшиты. ― В таких только по коврам ходить, ― раздалось над его ухом. Он поднял голову, чтобы ещё раз захмелеть её восторгом, но вдруг словно со стороны увидел себя на коленях перед захарьинской знахаркой, замотанной с ног до головы в золото и драгоценности ― одно лицо, как у иконы, не тронуто. Отчего победивший в этой игре ползал перед побеждённой и натягивал ей сапоги, как слуга, как раб, как холоп? Торжество в её глазах блеснуло злорадством, и в гордо протянутую ему вторую ногу он впился зубами. ― Ты что! Я тоже кусаться умею! ― со смехом пригрозила Агния, потянувшись к его шее. Он отвернулся в надежде, что её озорство победит затаившееся в нём ожесточение, и в самом деле вскоре ему уже представлялось нелепым, что он позволил такой мелочи себя задеть. «Царь о ней боле не вспоминает, а ведь он и на исповеди не так откровенен, как со мной, ― успокаивал Басманов себя, когда солнечный свет поутру сжёг все его страхи. ― А у знахарки от страсти рассудок помутился, сама ко мне каждую ночь мчится». Однако когда следующим вечером он пришёл в свою опочивальню, а его никто не окликнул, не поманил к себе, ему показалось, что рассудок помутился у него самого. Слишком рано? Засиделась у царицы? Слишком поздно? Устала ждать его? Хотя сквозняк теребил полог его кровати, он ринулся к окну проверять, не затворили ли его слуги. Открыто. Тогда ещё шире, нараспашку ― но в комнату влетела лишь стужа да глумящийся над ним ветер. В тёмном небе мелькнула птица. ― Агния, это ты? ― позвал Фёдор, чувствуя трепет улыбки на устах. В ответ ни звука. ― Агния, ты здесь? ― ей ведь ничего не стоит остаться воробкой и забиться в какую-нибудь щель, чтобы поиздеваться на ним. ― У меня пшена нету. Вокруг лишь безмолвие, испещрённое его смехом. Он притих, испугавшись того, как он походил в эту минуту на юродивого, тщетно стараясь рассмешить свою любовницу, которая теперь, вероятно, насмехается над ним в объятьях другого… Тоскливый гнев будто подточил ему хребет, спина его согнулась. Опустившись на край кровати, он ещё раз обвёл взглядом каждый угол, однако ему уже было известно, что он здесь один. ― Агния, ― кликнул он в последний раз, пока пустота вокруг не забилась ему в горло, как вода в горло утопленника. Вот и всё. Кончилась его война без единого боя, память о котором могла бы его утешить. Ведьма не придёт ни этой ночью, ни следующей, она нашла себе любовника получше. С жадностью прислушиваясь к каждому шороху за окном, он тем не менее убеждал себя, что и он вскоре подыщет себе какую-нибудь красавицу, с которой можно распутничать не таясь, и даже не одну, пусть с тех самых пор, как он повстречал знахарку Захарьина, другие женщины ему казались этакими живыми сарафанами с приставленными к рукавам ладонями и головами к вороту. Впрочем, кого и зачем он обманывает на пороге пыточной? Обронённое Агнией пророчество о том, что зимой он будет лежать ночами без сна, налилось отравой, как доспевшие ядовитые ягоды. Это было проклятье, а не предсказание: она заранее предупредила его о своей измене. ― Ты мне не муж и не жених, чтобы тебе изменять, ― блеснула перед ним её наглая ухмылка. Так она и ответит, ехидна, когда он станет попрекать её. И это будет где-нибудь в уголке или во дворе, где он её нарочно подкараулит, а не здесь, хотя стены его спальни навсегда останутся измазаны её ночёвками. Днём он станет бояться встречи с ней, новой царской зазнобушкой, а ночью будет страдать, оттого что времена их пылких встреч остались позади, и так пройдут месяцы, может быть, даже годы. Зябко. Он натянул на себя одеяло, но окно, сквозь которое внутрь затекал мороз вперемешку с надеждой, не затворил. Простыни пахли нею так сильно, так остро, словно она только-только поднялась с постели. Свеча искала абрис её лица, чтобы начертить на стене тень. Зелень бархатного полога ждала золота её волос… Чары, ворожба ― вовек ему маяться её выверенным по капельке, точно лекарство, присутствием, когда нельзя ни позабыть о ней, ни насытиться ею. На подушке рядом с ним змеился её светлый волос, будто вытканный из обступившего его дурмана. Пальцы сами обмотали её вокруг перстня. Хоть это будет всегда принадлежать ему, хоть это у него никто не отберёт. Ему представилась Агния ― похорошевшая, как всякая минувшая грёза или далёкое воспоминание, без единого недостатка, пленительная, лучезарная ― и вдруг ею распоряжается другой мужчина! Даже не царь, просто кто-то с глазами, чтобы любоваться ею, кто-то с жадными ладонями, чтобы прижимать её к себе, кто-то с устами, чтобы зацеловывать её шею, просто мужчина, чтобы обожать её колдовскую, бесхитростную порочность. Мысль эта ужаснула его почти так же, будто он узнал, что кто-то собирался отсечь ему руку и сделать из неё пряжку на пояс или пустить кожу с его спины на книжный переплёт. Зверство, дикость. Мороз, облизавший ему нутро, не погасил взметнувшегося в нём ревнивого голода. Неужели отныне он всегда, точно брошенная на сушу рыба, будет крутиться взмокший на кровати, цедя память о минутах, когда она была его? Не зря ведь она недавно обозвала его сварливым стариком ― самое старику занятие давиться увечной страстью. Знал бы он с самого начала, что она оставит его, не чинился бы с ней так, но даже за те ухищрения, которые прочие девицы считали для себя позором, он платил ей такими неистовыми восторгами, что ещё можно было поспорить, кто из них унижался? Она, гордившаяся своей ловкостью, или он, в бреду сластолюбия стонавший её имя? Фёдор стиснул зубы ― ещё позавчера он их стискивал, когда она, уже раздевшись, хватилась, что не накрыла своё зелье платком, но его нетерпение уже не будет разрешено так скоро. Нет, преданно томиться по её ласкам у него не выйдет. Придётся поискать какую-нибудь девку с её круглым прогибом в спине и сияющим при свечах пухом на лопатках, чтобы ронять её лицом вниз и твердить себе, что это знахарка Захарьина ― вот даже волос её к кольцу прицепился. Ветер насмеялся над его глупой надеждой, шумно захлопнув окно, и Фёдор в последний раз на миг вынырнул из пучины своей злобной печали. Она! Она! Присягнуть готов, что это её шаг. Ну берегись теперь, ведьма, задаст он ей трёпку, да только, кроме его безумия, никого здесь и не было. Вдруг его разобрал хохот, словно он наблюдал за своим поверженным соперником, словно это и не он понапрасну ждал гулящую любовницу. Ну каков дурак, шуты бы от зависти удавили! Это внезапное мрачное веселье, переплетённое с нывшим обещанием задать ей трёпку, придало ему решимости. Агния не велела прежде к ней наведываться, мол, надёжнее ей пичужкой обернуться и к нему прилететь, но кто этих баб разберёт? Они же себя только по своим мужьям да любовникам меряют, вот и ведьма заартачилась. Как же она, та, кого сам государь красавицей почитает, принадлежит трусу, которому по Слободе красться боязно. Чай её Фёдор не жёнушка горемычная, чтобы плащаницу бессонной ночью вышивать, авось монастырю раньше подарит, и ладо её раньше воротится ― сам придёт. Перекрестив страшное оскорбление в испытание, он ринулся к Агнии. Не люб он ей ― ну и не надо, добром не схотела, так со страху теперь с ним миловаться будет. Увлечённый мечтами о том, как ведьма наконец-то присмиреет, он даже не осознал своего везения, ведь по дороге на расправу над своей любовницей и тем, кому она предпочла его, Басманову никто не встретился. Только перед самой дверью Агнии ему подумалось, что единственной уликой против него останется расквашенный нос его незадачливого соперника и по нему же утром он его и признает ― а сейчас не время для знакомства, просто вышвырнет его и дело с концом. Уже схватившись за рукоять сабли, он ворвался в её комнату, чтобы застать внутри только склонившуюся перед раскрытой пастью сундука Агнию. Как мало подходила она со своими невинно босыми ногами и близоруким из-за слабого света свечи взглядом к его жажде отомстить ей. ― Федя, это ты? ― опешила Агния, вытаскивая из сундука шубу, что он ей вчера подарил. Что ж, благо, они хотя бы не разминулись, а ведь теперь она могла бы разглядывать полог над его кроватью и гадать, куда он запропастился. Наука была бы этой копуше, но терпение его и без того давно иссякло. ― Кто ж ещё? ― насилу смягчился он. ― Вижу, что поторопился, да устал тебя дожидаться. ― Нет, я спала уж, ― верно, его дутое спокойствие пришлось ей не по нраву, потому, швырнув шубу на лавку, она прибавила: ― Мы ведь не условились, что я сегодня приду. Отступившая было ревность воротилась, набравшись ещё больше сил за эту короткую передышку. ― Двадцать ночей кряду ты обходилась без уговоров и приглашений, ― двадцать ночей, а теперь он ей опротивел? ― И ты что же, стоя спишь? ― Я замёрзла, ― скрип закрывающего сундука был громче её бормотания, ― хотела укрыться. Она поднялась на ноги. Неясный отсвет от забившегося в лихорадке огня скользнул по её телу, и желание разоблачить её мгновенно переродилось в желание придавить её хоть к этому дурацкому сундуку всем телом, чтобы назавтра у неё остались отметины от узора на резной крышке. Он же пришёл не задавать вопрос, кто её любовник, а дать на него ответ… ― Замёрзла? Дай тебя согрею, ― лгунья, как верить, что она вовсе умеет мёрзнуть, если Фёдора обдало жаром, стоило ему подхватить её на руки. ― Перестань, ― лениво забрыкалась Агния, отпихнув ладонью его лицо так, что вместо её губ он поцеловал ей растопыренные пальцы. ― Я устала, весь день ворожила. Сначала царицу лечила, потом Захарьиных проведать надо было, а у них столько поручений… С ног валюсь, спать хочу. Да пусти ты меня! ― А у меня тебе не спится? ― против воли поставил он её на пол. Ну-ка, что она теперь наврёт, когда он так быстро её отпустил? Прикинется, что боялась поругания над собой? Словно она хоть капельки, хоть из уважения страшилась его! ― У тебя спится, а с тобой нет, ― она задула свечу и исчезла. ― Не канючь, иди к себе. На столе амулет на удачу, кругленький, нащупай и возьми, чтобы никто твоей беготни не приметил. ― Не пойду, у тебя посплю. Буду твой сон стеречь, ― и пусть хоть ангел божий явится к ней, зарубит! ― Спи, только мне не мешай. Бредя туда, где при свете, были сдвинуты лавки, он поклялся себе, что даже мёртвым не покинет эту комнату до рассвета, но давно его ничего не радовало так, как брошенная ему под голову тонкая подушка. Еле языком ворочает, а о гостеприимстве не забывает. Или она здесь уже лежала и совсем не для него? Отчего тогда не выставила его прочь? Дождётся, покуда он не уснёт, а сама поспешит хвастаться другому тем, как она обманула самого Басманов несколькими зевками? Словно сомневаясь, здесь ли ещё Агния, он обнял её со спины, её кудри защекотали ему лицо. Вокруг его кольца ещё был обмотан найденный ним на постели волос, и воспоминание о том, как он собирался остаток своих дней довольствоваться этим ничтожным трофеем, перестало душить его, лишь когда он запустил пальцы в её волосы. Мягкие, у макушки совсем тёплые, гладкие, будто на то и существуют, чтобы их между пальцами пропускать… ― Сил нет, а волосы-то расчесала, ― прохрипел Фёдор. К новому полюбовнику разве пойдёшь растрёпанной? ― Чего их расчёсывать? Они в косах… ― не путаются? Она не досказала. Дыхание её сделалось совсем тихим, рука, лежавшая поверх его ладони, упала вниз. Неужели это не коварство, а усталость не пустила её к нему? Так это Захарьиным, жадным до её Дара, он задолжал свои мучения? «Нарожал Никита Романович детей с двумя жёнами, а взять двух знахарей на всю эту ораву скупится, ― негодовал Фёдор, не в силах понять, откуда у него эта блажь про двух знахарей на службе у одного хозяина. ― Замучили же девку, как легла, так и уснула». И как в наказание за его доброту Агния не то всхлипнула, не то ойкнула, но без сомнения, она потешалась над его скромностью. Вот так и щади её ― потом сама и оплюет. ― Ты меня нарочно изводишь, гадюка! ― закричал он, схватив её за ворот рубахи. ― А? ― протянула Агния, которая для бодрствующей слишком покорно позволяла собою вертеть. ― Ты это нарочно! ― Что нарочно? ― Дразнишь меня, ― хотел ещё прибавить, чтобы пеняла сама на себя, да между поцелуями не поспевал. ― Чем? Тем, что я дышу? ― зевнула она. ― Федя, уймись… разбудил меня. У тебя… Как это у вас? Постный день у тебя. ― Сразу видно, что с Анной Алексеевной дружбу водишь, ― снова лёг он на спину. Ладно, всё равно проще мучиться, оттого что она так близко, а не оттого, что она бог весть где и бог весть с кем. ― Ты тут правда спать будешь? ― гонит его? Зачем? Для кого? ― Буду. Царь, всё время топтавшийся как бы на пороге его подозрений, изволил подать голос и напомнить своему нерадивому любимцу мудрость о женской прелести. Девица должна быть такой, чтобы рядом с ней самого себя не узнавать ― нынче и он не знал, кто это так жалобно вымолвил «буду». ― Правду мне скажи, ― дай врага, даже если он непобедим, потому что более всемогущим, чем неизвестность, даже властелин мира не может быть, ― ты другого ждала? ― Нет, ― тут же ответила она, но быстрота её ответа подсказала ему, что она не удивилась, как всегда удивляются клевете безвинные, ― не ждала я никого. Устала я и всё тут. ― Врёшь! ― вокруг плескалась беспроглядная тьма, но Фёдор всё равно ощутил, как у него потемнело перед глазами, ярость ли заволокла ему взор или какой-то колдовской оберег отнял у него зрение, как у всякого, кто был в шаге от того, чтобы задушить его создательницу. ― Зачем спрашиваешь, если на слово не веришь? ― если не в твоей власти переменить что-то? ― В глаза твои бесстыжие посмотреть хотел. ― А они у меня, как у кошки, в темноте сияют? ― голос её, сонный и слабый, окрылило на миг веселье. ― Тоже царь подсказал? Демон, не ведьма даже, демон. Не для каменьев драгоценных заморочила она царя, и уж тем паче не для царицы ― слёз его и проклятий она жаждет, а не монет. ― Ты… ― Хватит, утром меня побранишь, ― предложила она, опуская его вздёрнутую голову обратно на подушку, ― до или опосля, сам выбирай. Зачем ей морить его надеждой и лаской? Даже если жестокость велит ей водить его за нос, то не настолько же она безумна, чтобы не знать, что, изменяя кравчему с царём, она изменяет и царю с кравчим. Или жизнь для неё ничего не стоит?.. Вскоре Фёдору показалось, что он начал засыпать, что он обнял придвинувшуюся к нему Агнию, хотя с виновницей всех своих бед так обращаются только блаженные да святые. Но длилось это недолго, и проснулся он в своей опочивальне, щурясь от ошалело яркого солнца, не сдерживаемого куда-то пропавшим пологом. ― Вставай, Алексей Данилович, тебя государь ждёт, ― пропела стоявшая напротив окна царица Анна. ― Ты, матушка-государыня, перепутала, это отца моего так звали… ― Что ты, Алексей Данилович, побойся Бога, какая же я государыня? ― мелко перекрестилась цветущая и румяная, но, похоже, повредившаяся умом Анна Алексеевна. ― Царевна я. А свёкор мой Иван Васильевич тебя просил поспешить к нему, только не сейчас, а потом. Не знающий, каково это спешить потом, он оставляет полуцарицу-полуцаревну рассыпать у окна пшено, и направляется к царю по опустевшей как после мора Слободе. Где слуги? Где опричники? Не один ли он здесь, а может, и на много вёрст кругом? У самых покоев царя он убеждается, что ошибся, и его уединение разрывают точно когти два голоса ― один не его, другой чужой. Рвутся вздохи, дурно им вместе, как вьюге с песней птиц дурно было бы, как домре с лязгом топора. Он отворяет дверь, и девичьи стоны ему ответить велят, да горло немотой и чужими воплями сводит. За дверью полог с его кровати, за пологом, отведённым задеревеневшей рукой, царь, а с ним Агния. Лица её невидно, но испепеляющий свет дня не даёт ему спастись сомнением ― и взмокшей спины, блудливо изгибающейся раз за разом достаточно, чтоб её признать. А царапины-то от него ещё остались, от Фёдора, или от царя, и золотом потом, парчой шрамы станут? Они всё чаще дышат, и будто у него дыхание отнимают, из него жизнь тянут для пыла своего, как два чернокнижника поганых. ― Агния, ― ядом по языку расползается её имя. ― Агния. Она точно оглохла от усердия — не слышит, а царь слышит. Сильнее её к себе жмёт, словно кости ей переломать хочет. ― Что ты там стоишь, Федюшка? ― выглядывает он из-за плеча Агнии так же, как сам Фёдор из-за полога. ― Подойди поближе, коль уже глядишь. Ноги сами несут, авось так беспомощность скорее сердце загрызёт, так больнее будет, зато быстрее. ― Сядь, тень твоя мешает. Даже не в силах ругать свою покорность, он садится на пол, чтобы смотреть снизу вверх на агонию этого двуглавого чудища из бледного старика и раскрасневшейся за него и за себя девицы. Снова вскрики их в него вонзаются, пекут стрелами внутри, а он не отворачивается, ждёт, пока Агния его заметит. ― Стар я уже девок объезжать. Хороша ведьма, искусна… ― та же улыбка, будто к слову снова случайно пришлась казнь старшего Басманова. ― Удружил, Федюшка, удружил. Царь толкает Агнию к нему, чтобы не тянуться самому и впиться до крови зубами в её плечо ― она послушно всё сносит, одурманенная не то царёвой грубостью, не то своим терпением. А Фёдору-то она не позволяла с собой так обходиться, хуже того, он и сам не смел с ней так обращаться, и вот она награда: ему остаётся лишь хорошенько запомнить, как пахнет солью и бедой её разгорячённая кожа, пусть к её запаху примешивается гниль её подлости. ― Федя, ― как-то бессмысленно, как незнакомое басурманское слово, произносит она его имя. ― Федя. Распилить бы этого двуликого беса на две половины, растолочь, затоптать. Проклятые, гнусный, бесчестная… В аду бы им миловаться или пусть ему разрешат отдохнуть в преисподней от их страсти. ― Федя. Федя. Федя, ― его бьет дрожь от ярости и отчаяния. Он закрывает глаза и распахивает их навстречу темноте. ― Федя, ― потрясала его за плечо Агния. Тишину портили лишь частые вздохи ― и будто бы это тяжелое дыхание принадлежало ему. Когда наступила ночь? Когда это рождённое от лжи создание набралось храбрости, чтобы после всего ластиться к нему, как верная жена к мужу? ― Это всего-то кошмар, ― прошептала она, устраиваясь на его плече. ― Спи, не бойся. Ей было лень тянутся даже к его щеке, и она лишь коротко поцеловала его куда-то в горло, и этот поцелуй ― небрежный, короткий, но первый поцелуй для него после сотни, после тысяч поцелуев для царя, если не кощунство звать эти потуги ужалить друг друга поцелуями ― только окончательно разбудил его. Нет, так не пойдёт… Грань между сном и явью истончилась: ему не в чем было упрекнуть Агнию, но растравленная этой ночью ревность сделала его глухим к подобным доводам, и он заранее ненавидел её за то, чего не было и, быть может, никогда не будет. Да и как не ненавидеть, если покуда он горел, тлел обидой, она дремала, будто его сердце не колотилось под её ухом, будто завистливая похоть не звала его разорвать её обмякшее тело на куски. Хоть он и вдвое младше государя, он ей не пащёнок какой, чтобы ему доставало одного полусонного поцелуя на всю ночь. Он переложил её на постель рядом с собой и замер над ней, наново привыкая к тому, что ею распоряжается он. Хватит. Хватит. Чего медлить, словно его тень ещё кому-то может помешать? Жаль, сейчас не светит солнце, тогда бы его тень полностью накрыла бы её, как сеть накрывает птицу. Но вот воспоминание о её красоте и мягкое тепло её тела победили не отпускавшую его после царских покоев робость, и он набросился на неё. ― Ну что ты как будто тебя на год в монастырь сослали, ― пробубнила Агния, но он разобрал только, как приоткрылись её влажные губы и цокнул язык. ― Нет, ― в иступлённом отрицании просипел он. Её кожа была мягче, чем все недели до того, слаще, словно чужие ласки сделали её лишь восхитительнее, и он корил себя за то, что не взял её прежде. ― Лопнул бы ты что ли до утра? И вчера же, и позавчера… ― голос остался недовольным, но колени она развела, избавив его тем самым от опасности выставить себя жестоким или смешным. Он суетливо опустил ладони ниже и тут же вернул одну к её шее, растерявшись, куда девать руки ― отчего нельзя сразу же трогать её всюду, смывая чужие прикосновения своими? Отчего ему чудилось, что если тронуть её грудь, кто-то тронет костлявыми пальцами её ноги, а если сжать колено, то кто-то сожмёт в кулаке её волосы, как будто царь не испарился вместе с его сном? «Удружил» ― подохнет, а так ни царю, ни любому другому не удружит, для себя её от стыда отучал, для себя одного. ― Тебе коли мёд, так и ложкой! ― зашипела Агния, не дав ему перевернуться на спину. ― Сам трудись, а я спать хочу. Что ж, вырвать с корнем царя из его кошмара и подменить его собой всё равно бы не вышло, а так даже лучше, если она, распятая на перине, не сможет даже сдвинуться, вся под ним, вся его… Нетерпение пожрало его ловкость, и к мгновению, когда рубаха Агнии упала на пол к его одежде и одеялу, ему казалось, что прошла уж целая ночь с тех пор, как он в последний раз припадал к ней губами. Лишняя минута ожидания обернулась грубостью, однако когда Фёдор наконец овладел ею, жалобным всхлипом ему ответила деревянная лавка, а не Агния. Он зажмурился, хотя вокруг и так кипела тьма, двинулся быстрее, но сам рассердился на свою поспешность. Даже удовольствие не изгладило ощущения присутствия третьего, а он спешил, словно собирался кому-то уступить её! Словно кто-то торопил его, словно он не вправе прихоти ради гоняться за наслаждением до зари, как иногда из прихоти растягивают охоту. Перемена, произошедшая в нём, ничуть не тронула Агнию, а быть может, её захватило равнодушие, которое не защитило его сегодня, но которое так часто отгораживает сновидца от сновидения, и потому ей было безразлично, дошло ли до предела его остервенение, смягчился ли он, похожи его руки на тиски или его пальцы едва касались её. Басманов, иногда стараясь придумать причину, почему он дорожит захарьинской знахаркой, отмечал, что она не принимает постель за гроб и не прикидывается мёртвой, но теперь её отрешённость даже будоражила его. Как безропотно она позволяла ему насладиться собой, как смиренно уступила ― и это она-то, любившая глумиться над ним. Тихая, как мрак, безучастная, спокойная, но нежная, живая… Разве отдалась бы она царю без остатка, полностью, как ему? Нет, никогда, и всё же на её плече, гладком, ровном, он искал следы от укуса. ― Больно? ― ужаснулся он, ощутив, как она вытянула якобы раненую руку. Две ладони легли на его спину. ― Наоборот. Шёпот её будто согрела улыбка. Он не видел выражения её лица, но помнил его. ― Улыбка как у покойной царицы, ― опять прорвался сквозь пламенную пелену голос царя, и между ними словно пролёг холод. Под его губами медленно билась жила, днём оплетавшая едва заметной зеленоватой ниточкой её шею; он чувствовал каждый выдох, когда её грудь опускалась перед тем, как теснее прижаться к его груди, и ему казалось, что её мерное дыхание заглушало чужие речи в его голове. Речи, сочинённые ним самим, речи из его сна, речи, сказанные в действительности ― речи, жёгшие его мысли. Где же государева справедливость? Карать неугодных, казнить ― он на то и государь, однако даже если сам государь лишился своей возлюбленной, честно ли ему отнимать возлюбленную у своего верного холопа? Разве не создана Агния для него, а он для неё, если даже теперь она млела и дрожала, когда он, жалкий, теснил из её тела и своих мыслей соперника? Пусть он смешон в своей беззубой ревности, пусть он бы соврал, если бы взялся утверждать, что наяву всё было бы иначе, а хвалённая отвага оставила его ― ну а кто повёл бы себя иначе на его месте? Его ли вина, что жребий быть униженным всегда выпадает ему? Он понял, что на глаза ему навернулись слёзы, только когда одна поползла по его щеке и упала вниз. Лишь бы она не заметила, не то позору не оберёшься ― сам на неё полез, а разревелся как поруганная девка. Ежели спросит, так ей и ответит, что это её удел слёзы лить, или соврёт, что это от натуги, что это пот, что это слюна... Да и она своё уж получила, теперь снова дремлет, он для неё как огненный змей, что вдовиц по ночам смущает ― полусон-полуявь. Но вдруг тьма у его лица сгустилась, потеплела, и её губы приникли к его мокрому веку, а потом понесли влагу от этих слёз второму глазу, от второго снова к первому... Стыд покрутил его в руках, как товар на рынке, и бросил на растерзание нежности, которой он в глубине души опасался: страсть можно утолить, она прожорлива, но не бездонна, а нежность ненасытна, ей всегда мало. ― Ты смерти моей хочешь? ― простонал он. Хотела или нет, но они остались лишь вдвоём. Может, в своих палатах умер царь, а может и все, кроме них двоих, иначе почему её стало так много вокруг? Уж не оттого что она закинула на него ноги, ему казалось, что завтра ему начнут мерещиться по углам домовые, а у неё потемнеют волосы? Где он, где она? Вот бы видеть её сейчас, и потом уже правда при смерти перебирать, как чётки, эти минуты. Хоть лучинку бы над ней… Напоследок он замер, боясь, что наслаждение разделит их, и того единения на грани с помешательством уже не будет. ― Скажи что-нибудь, ― хоть за голос её зацепится. ― Что сказать-то, Феденька? ― спросила она вдалеке перед короткой разлукой. И вот слабость, пустота. Он лежал у неё на груди запыхавшийся, а её пальцы путались в его волосах, как будто она с самого начала привлекла его к себе и утешала не как любовница мужчину, а как нянька малое дитя. Унизительно, наверное, только ему было слишком уж покойно на душе, чтобы не только знать, но и чувствовать, что он унижен. Хотелось поблагодарить её, но все слова на вкус слишком глупые. Зачем Агния такая ласковая сегодня, не на прощание ли? ― Федя, ну что ты тревожишься всё? Тебе батюшка твой приснился? Стоило согласиться, чтобы не объяснять ей, что ему приснилось на самом деле, но, увы, нега всегда сковывала его разум цепями, и он, поглупевший, не успел даже кивнуть. ― Тебя убили? ― Нет, ― перекатился он набок, прижав её к себе. ― Пытали? ― Пытали, ― ещё крепче, как будто кто-то грозился их растащить. Пожалуй, не было для него большего счастья, чем снова спрятать лицо на её груди и пересказать ей свой кошмар, чтобы Агния ответила, дескать, провидцы бывают лишь среди знахарей, гладила его по голове... Будь виной всему лишь пустой сон, он бы так и поступил, однако зачем её пугать? Толку им вдвоём просыпаться в холодном поту? ― Сердешный… А я поворожу и тебе больше ничего не будет сниться. ― А откат? ― попытался Фёдор перехватить в темноте её ладонь. ― Ты же весь день колдовала, к тому же… ― уж если ей и тратить силы, то на какой-нибудь заговор, чтоб сердце от чужой доброты не вяло, только едва ли такой существует. ― Ладно уж. Только ты меня вопросами, а не жду ли я ещё кого-то, больше не обижай, ― неожиданно посуровела Агния, водя руками над его лбом. ― Хвалишься, что всех насквозь видишь, а сам… Вон спать тебя уложила, приголубила, ещё и колдую. Мне с тобой не с руки знаться, тебе это не хуже моего ведомо, но мне… ― опять молчание, словно ей всякий раз доставало решимости лишь на то, чтобы начать сызнова, но не договорить до конца. ― Я же одного тебя люблю. Что-то внутри кольнуло, он открыл было рот, но она прищёлкнула пальцами прямо перед его носом ― обряд того требовал или её стеснительность? ― и торопливо бросила: ― Готово, принимай работу. Через минуту уснёшь. ― Я тоже, ― воротил он ей признание, пусть она и попыталась улизнуть от причитавшегося ей долга. Фёдор снова обнял её, но отвернул голову к двери, словно кромешный мрак не охранял так живо выписанный на его лице ужас. Не так признания в любви встречать нужно, но ликование скрыла, как земля покойника, мучительная истина. Страшно совсем не то, что Агния, позарившись на дорогие подарки, изменит ему, страшно то, что он не сумеет защитить её от посягательств царя, а она будет любить его.