Фейерверки

Пока одно запястье ноет от удара в дерьмовую дверь суда, на другое попадает мыльная вода с губки, и Блиц шипит и дёргается, роняет губку в ванну. Он так настойчиво игнорировал цепи и рвался к Столасу, что запястья остались не в лучшей форме. Впрочем, до сих пор он и это успешно игнорировал. Блиц чувствует, как вместе с руками тем же образом горит шея. Но всё это такая, блядь, ерунда. Блиц осторожно достаёт руку Столаса из воды, наблюдая, не причиняет ли дискомфорта, и осматривает, ища следы цепей. Он точно помнит, как наручники вгрызлись в Столаса так же, как и в Блица, и наверняка не оставили живого места. Но крови нет, перья его защитили. Блиц благодарно гладит их большим пальцем и возвращает его руку в теплоту воды, стараясь снова не намочить своё запястье, от которого, ну, ещё что-то осталось. Столас герой, и находиться рядом с ним одновременно и тепло, и неловко. Блиц его не заслуживает, но сделает всё, чтобы жертва Столаса была не зря. Он не может бороться с одолевшей его нежностью. Сложенный в несколько раз, нахохлившийся, покорный, — тот бесконечно сильный Столас, что только что блистал на весь Ад, — сейчас в его руках, полностью доверяет ему, будучи уязвимым как никогда. Это ощущение такое сладкое, что грудь распирает ликование. Кажется, сейчас Блиц абсолютно счастлив. Он зубами разорвёт кого угодно за него, как за Луну. Блицу вдруг неуместно вспоминается, какой раскованный и шумный Столас, когда кончает. Как Столас всегда щедро дарил ему себя, а он принимал это за игру. Навязчивая, похотливая птица, ценность которой лишь в книге. Блиц просто идиот. Он вылавливает губку и очищает любимые перья дальше. Блиц натыкается на те самые шрамы: один, второй. Светлые, голые без перьев полоски. Вечное, выбитое на теле Столаса напоминание о том, как Блиц облажался, как уже мог однажды его потерять, причём именно по своей вине. Блицу и раньше было не по себе от них, но теперь… Раньше их хотя бы можно было гладить, маскируя горячий стыд под страсть. Можно было перебивать это садистким вожделением при мыслях о происходившем между ним и Страйкером. Воображать стоны Столаса от ангельского клинка в тех случаях отлично помогало от душевных мук. Блиц не слишком задумывался в постели, какие воспоминания приносят эти ласки самому Столасу. Во всяком случае любить боль после похищения тот не перестал, и этого было достаточно. Достаточно было раньше. Блиц проглатывает горечь в горле и так и не находит в себе сил ничего спросить, только проводит губкой по шрамам, смывая грязь, и следит, чтобы рука не дрожала. Столас выходит из ванной, тихий, тонкий, словно растворившийся. Смотрит под ноги и робко — вбок. Ему стыдно за себя, понимает Блиц. Он теперь чувствует себя везде лишним. Блиц хорошо знает это чувство. Беглеца. Изгнанника. Когда твой дом, твой мир сожжён дотла. Когда Столас ложится и глаза ему становится сложнее прятать, сквозь стыд и неловкость в них можно разглядеть боль и горе. Блицу не по себе насколько только возможно от этого несоответствия; Столас такой желанный гость здесь, он так чудовищно на своём месте — для Блица, благодаря чему Блиц снова обретает сметённую судом с доски субъектность, чувствует себя вправе — и в силах — заботиться и защищать. Ликующее, рвущееся счастье Блица в таком диссонансе с болью Столаса, что Блиц не знает, как ещё сдержаться. В нём столько нежности для Столаса, что хочется кричать: кусай, пей, лечись, у меня много, на нас хватит и останется. Блиц укрывает его пледом и молчит. Разрывается от сообщений телефон, за окном и в его груди разрываются фейерверки. Впервые за много лет они не со вкусом смерти. Даже несмотря на то, что сегодня она была ближе, чем когда угодно.