In gaudio veritas

Таверна была небольшой и пряталась в укромном месте, почти на отшибе, среди складов и тёмных старых домов, двери которых, казалось, никто годами не открывал, но всё же недалеко от портовой суеты. Посетителей, впрочем, хватало: едва ли можно было найти свободное место. Хозяин, судя по всему, старался содержать своё заведение в порядке: столы были натёрты воском, свечи на них горели ровно, не чадя, а дым от очага уходил в трубу, не оставляя копоти на стенах и потолке. За окном давно уже стемнело, и внутри царил мягкий полумрак, но посетителей, словно избегающих света, это явно не смущало. Первый лейтенант Джонатан Эшфорд проводил вечер в общем неплохо. Он устроился в своём излюбленном месте, в углу, откуда можно было наблюдать весь зал, оставаясь самому почти незамеченным. Любопытных типов иногда можно было увидеть! Его тёмные глаза время от времени неспешно обводили зал, но мысли его явно были далеко. Он был высок, крепко сложен, и принадлежал к тому типажу, чьё лицо обладает яркой привлекательностью в юности, но со временем, когда приходит пора возмужания и зрелости, грубеет и добреет, оставаясь, впрочем, всё ещё притягательным. С удовольствием покончив с сочной жареной говядиной и йоркширским пудингом, Эшфорд не спеша потягивал вино, поглядывая по сторонам. Лицо его оставалось непроницаемым, а движения неспешными, почти ленивыми. Ему нравилось сидеть здесь, где никто не лез с пьяными разговорами, не гоготал и не шлёпал верещащих служанок по заду, что порождало новый взрыв гогота. Не что чтобы он был против весёлых служанок, но впереди был очередной поход в Южные Моря, и оставшееся на берегу время шло неумолимо, подобно песку, ускользающему сквозь пальцы. Оттого всё вокруг — вкус вина, тепло очага, ощущение твёрдой земли под ногами — приобретало странную, почти болезненную остроту, и он наслаждался возможностью подольше побыть в покое наедине со своими мыслями. Тихо скрипнула входная дверь, и порыв сырого ветра потревожил пламя свечей. В полумрак зала вошла тёмная фигура в плаще и треуголке. Сделав пару шагов, она остановилась, пытаясь найти незанятый стол, что было затруднительно, если не невозможно. Эшфорд мельком взглянул на вошедшего и уже собирался вновь погрузиться в размышления над своим бокалом, как что-то показалось ему знакомым. Новый посетитель, подойдя к стойке, снял треуголку, и Эшфорд, присмотревшись, с некоторым удивлением узнал третьего лейтенанта с его же корабля, Стюарта. Или, как он мысленно называл его, Цыплёнка. Прозвище это в его мыслях Стюарт снискал за юный возраст, тонкую шею и любовь к жареным цыплятам, что так вкусно готовил кок на «Артемиде». Цыплёнок топтался на месте, выискивал взглядом свободное место, и Эшфорд, не церемонясь, махнул рукой: — Эй! Лейтенант! Стюарт тут же заметил его и благодарно кивнул, направляясь в угол. — Добрый вечер, сэр, — произнёс он, снимая плащ и кладя треуголку на край стола. Под плащом на нём оказался мундир, неожиданно броский на фоне совсем тёмного, хоть и щеголеватого, статского камзола Эшфорда. Кивком он подозвал хозяина, человека немолодого и непримечательного, с начавшей редеть сединой. Тот принял его заказ и скрылся в глубине зала. — Прескверная погодка, — Заметил Эшфорд, делая глоток вина. — Зато ветер как нельзя лучше подходит для выхода в море. — Пожалуй, сэр. Вскоре хозяин снова появился, неся маленький графин. — Будем надеяться, что ветер и останется таким, — Эшфорд чуть приподнял бокал, дождавшись, пока Стюарт наполнит свой. Офицеры выпили за попутный ветер и замолчали, ни один не торопился нарушить тишину. Стюарт сидел в задумчивости, и бледное худое лицо его выражало грусть и даже некоторую угрюмость. Эшфорд посматривал на него, понимания, что не всё гладко, но воздерживался от расспросов. Несколько минут Стюарт смотрел то по сторонам, то в свой бокал, пытаясь скрыть мрачное выражение, которое тут же возвращалось. Наконец, любопытство Эшфорда взяло своё, и он нарушил молчание. — Вы выглядите так, будто от вас сбежала невеста из-под венца, Стюарт. Что стряслось? Проиграли в карты? Завтра дуэль? — Нет, сэр. — «Никак нет, сэр!» — передразнил его Эшфорд. — Говорите прямо. Я помогу, если это в моих силах. Хотя предупреждаю: больше тридцати фунтов не одолжу. Стюарт слегка улыбнулся, будто приободрившись, и мотнул головой. — Благодарю вас, но дело не в деньгах. Это скорее… пустяк. — Пустяк? — Эшфорд сделал ещё глоток. — Странно, как столь незначительное событие оставило на вашем лице выражение, достойное похоронной процессии. Не томите же. Стюарт вздохнул. — Я уверен, это было недопонимание, — начал он чересчур спокойным, даже равнодушным тоном. — Мы со вторым офицером, мистером Харли, условились провести вечер в городе, зайти в пару хороших таверн. Он обещал представить меня там своим бывшим сослуживцам с другого корабля — хорошей компании, как сказал он — и мы бы все весело провели время. — Компания — дело хорошее, — хмыкнул Эшфорд. — Всё лучше, чем напиваться в одиночку. — Мы встретились с Харли, как и было условлено, но по пути столкнулись с другими его знакомыми, тоже офицерами. Так вышло, что меня оттеснили. Харли, конечно, сразу представил меня, но дальше я словно бы исчез для них. Они собирались в другое… заведение, и предложили Харли пойти с ними. Эшфорд откинулся на спинку стула и лениво повернул бокал в руке, наблюдая за его содержимым, словно ничего более его не занимало. — И что же Харли? — протянул он. — Он быстро согласился. На меня почти не обращали внимания, и я не стал навязываться, — Стюарт поджал губы, — они двинулись туда, а я… — А вы остались стоять на месте, — подсказал Эшфорд. — Я не знал, что делать, пока они не ушли слишком далеко и не стало слишком поздно. Эшфорд покачал головой. — Это бывает, что моряки, завидев старых приятелей, порой забывают о манерах… Но скажите, Стюарт, почему вы остались стоять, а не пошли с ними? — Не знаю, я растерялся. Я ожидал, что меня позовут тоже, а не оставят вот так, — за напускным спокойствием Стюарта чувствовалась задетая гордость. — То ли я болван, который не знает, как вести себя, то ли мне дали понять, что моё присутствие лишнее. Он фыркнул и помрачнел пуще прежнего. — Я давно считаю Харли другом, но не должен ли друг был… пригласить меня? Эшфорд в явном разочаровании покачал головой, и уронил её на раскрытую ладонь. — Стюарт, — медленно и значительно произнёс он, — вам надо не стоять на квартердеке, а выступать на подмостках. Вы были бы великолепной трагической фигурой. Стюарт посмотрел на него в недоумении, и Эшфорд продолжил усталым тоном: — Если компания офицеров идёт в таверну, вы идёте тоже, не ожидая персонального приглашения. И вы ведёте себя как все: пьёте, шутите и смееётесь. — Я не хотел показаться наглым, — на юном лице Стюарта, совсем ещё мальчишеском, теперь застыла смесь сомнения и досады. Эшфорд посмотрел на него то ли с любопытством, то ли с сочувствием. — Бросьте, Ц… — начал он. Но, поймав себя на том, что чуть не назвал Стюарта Цыплёнком вслух, он сделал вид, что просто щёлкает языком: — Ц-ц. Иначе с таким подходом вы рискуете остаться в стороне. — Я ходил с другими офицерами, но меня всегда приглашали. — Ох, Стюарт, вам бы поменьше сомневаться. А вот Харли всё же повёл себя по-свински. Он мог бы обернуться, позвать вас кивком. Если он вам действительно друг, он спросит, почему вы не пошли, когда вернётся. И скажет вам то же самое — надо было идти со всеми. А если нет, то и пошёл бы он к дьяволу, грош такому другу цена. Помните, Стюарт, — добавил Эшфорд, уже мягче, — тот, кто жертвует самоуважением ради дружбы, остаётся и без того, и без другого. Стюарт, казалось, немного утешился и сделал глоток. — Это разумно, но теперь я снова не могу прогнать мысль… Что, если дело во мне, и я просто не на своём месте?.. Тут Эшфорд тяжело вздохнул. — … что, если, в конце концов, офицер из меня так себе?.. Эшфорд постарался не закатывать глаза слишком заметно, но Стюарт продолжил, торопясь выговориться. Эшфорд не стал перебивать, лениво заглядывая в свой бокал. — Сначала я думал о том, как глупо остался стоять, а потом, что… не уверен, как объяснить, сэр. Словно из меня не выйдет достойного моряка, как бы я ни старался. Его узкие плечи поникли, а короткий хвостик светлых волос чуть дрогнул. Эшфорд нахмурился: — С какого бы дьявола? Всё с вами в порядке, уж поверьте. Болванов-то я повидал немало. — Не могу сказать, сэр. Как будто я… не знаю чего-то важного и неписанного, что знают все остальные. — Вы выдержали экзамен? У вас есть патент? Капитан вам пока не намекает написать рапорт о болезни и сойти на берег? Вас не бойкотируют остальные офицеры? На последних вопросах Стюарт отрицательно помотал головой. — Значит, беспокоиться не о чем. А если вам кажется, что вы не тот, за кого себя выдаёте… При этих словах Стюарт едва заметно напрягся, впившись взглядом в лицо Эшфорда, чьи тёмные глаза внимательно скользнули по нему. — …и окружающие просто пока не поняли, а вас гнетёт собственное притворство… Стюарт нахмурился, и его пальцы рассеянно дотронулись до высоко повязанного шейного платка. Эшфорд, помолчав ещё несколько мгновений, наблюдая за ним, едва заметно улыбнулся, скорее самому себе. — Все мы носим маски, Стюарт. Просто кто-то делает это лучше, вот и всё. Он отпил вина, немного помолчал и продолжил: — Позвольте дать вам совет. Вы ещё очень молоды, и, сдаётся мне, переживаете о пустяках больше, чем следовало бы. Вы стремитесь к совершенству, хотя вы уже недурной лейтенант. — «Недурной лейтенант» может оставаться лейтенантом лет десять, — пробормотал Стюарт, но тут же в его глазах появилось нечто похожее на сожаление, словно он осознал, что сказал что-то, чего не стоило, и он быстро погрузил нос в бокал. Эшфорд фыркнул. — Умения и опыт ещё не всё. Иногда нужно везение, а это уж точно не в нашей власти. Но как бы то ни было… Он замолк, чтобы подчеркнуть мысль: — В жизни главное — знать, что делает вас счастливым, не ждать слишком многого и ценить то, что имеешь. В конце концов, жизнь состоит не только из благородных целей или громких побед, а из маленьких моментов: выпивка в таверне холодной ночью, хорошее жаркое, красивая девица. И нет ничего постыдного в том, чтобы мечтать о вечерах на суше, у камина, а не об адмиральском мундире. — Или хотя бы капитанском, — негромко сказал Стюарт с непроницаемым скучным лицом, но что-то похожее на усмешку блеснуло в его глазах. — А вы амбициозны, как я погляжу, — усмехнулся Эшфорд. — Амбиции — как огонь, согревают в малом количестве, но сжигают дотла, если позволишь им охватить себя. Я видел, как люди сгорают, преследуя ранги и славу, чтобы в итоге обнаружить у себя в руках лишь пепел. Стюарт задумчиво кивнул. Эшфорд продолжил, войдя во вкус: — Жизнь подобна вину. Её стоит смаковать сейчас, а не оставлять на потом или выпивать залпом. И когда бокал опустеет… что ж, вы будете знать, что насладились им до дна. И, поверьте, это случится быстрее, чем вы думаете. Все маленькие радости исчезнут прежде, чем вы успеете оглянуться. Он поднял бокал, словно подытоживая мысль: — Поэтому, Стюарт, секрет в том, чтобы наслаждаться всем, пока это возможно. Потому что ничего другого нам не остаётся. Закончив свою тираду, Эшфорд неторопливо поднял бокал, кивнул и сделал пару глотков с заметным удовольствием, будто смакуя не только вкус, но и само ощущение питья. Стюарт, недолго думая, последовал его примеру. Закрыв глаза, он откинулся на спинку стула. — Каково это, — тихо и задумчиво спросил он, — оглядываться на свою жизнь? Люди часто сожалеют о том, чего не сделали. — О, вы пожалеете в любом случае. Но я скажу вам: лучше жалеть о сделанном. Что вы пили слишком много кларета в компании жены, и она убирала от вас графин, нежели о том, что вы так и не сделали предложение той, кого любили, и ваш дом остался холодным и пустым. Стюарт чуть улыбнулся: — Тогда сожаления будут не так горьки? — Именно так, Стюарт. Если не совершать непоправимого. Эшфорд снова помолчал, его взгляд стал задумчивым. — Знаете, люди думают, что смерть — это конец, всепоглощающее молчание. Но это ошибка. Она больше похожа на ночную вахту — долгую, тёмную и совершенно утомительную. Заставляет ценить мелкие радости жизни. Стюарт посмотрел на Эшфорда с искренним сочувствием. Он явно хотел было что-то спросить, но не решался. Эшфорд заметил его колебания. — Я был дураком, Стюарт, — негромко продолжил он, словно отвечая на незаданный вопрос. — И теперь плачу свою цену, и буду платить ещё годы. Но, знаете, мир всё же не лишён милосердия. Сегодня большой праздник, так что я могу отдать должное и вину, и хорошему ужину, и теплу огня. Еда и вино не оборачиваются пеплом на языке, а моё прикосновение не холодит кожу красавицы… Если бы только это было можно, я бы променял их всех на одну-единственную, но, увы, мы теперь разлучены. — Это… было из-за женщины? — Из-за женщины, — усмехнулся Эшфорд с горечью. — Не знаю, что лучше было бы сделать: всё-таки предложить ей стать моей женой или вырвать из сердца насовсем. — И вы бы пожалели в обоих случаях? — Конечно, пожалел бы. Но не так, как жалею сейчас. На мгновение он замолчал, пристально разглядывая алый напиток в своём бокале. Затем продолжил: — Мир — любопытное место. Дураки преследуют ускользающие вещи — богатство, славу, любовь. Мёртвые же имеют роскошь наблюдать за этим со стороны, уже без необходимости участвовать во всём этом. Это тоже небольшое милосердие, пожалуй. Он сделал ещё глоток, поставил бокал на стол и задумчиво подпёр подбородок рукой. Взгляд Стюарта упал и задержался на левом виске Эшфорда. Тот, заметив, нахмурился: — Что, уже за полночь? — в его голосе прозвучала странная усмешка. — Ну, тогда пора… Время за бокалом вина с вами, Стюарт, пролетело незаметно. Он достал из кармана белый платок, небрежно провёл им от скулы до виска, вытирая широкий тёмно-красный подтёк, грозившийся доползти до щеки, и прижал его к виску, чуть сдвинув букли парика. — Почему это каждый раз происходит именно так… — пробормотал он с лёгкой досадой. — И вино не успел допить. Расплата за мою глупость, я полагаю. Стюарт теперь старался не смотреть на его висок. — Прошу прощения, сэр, — виновато вздохнул он. — Я заговорил вас. — Пустое, — Эшфорд махнул рукой. — Я не жалею, что изливал вам свою философию. Но уже пора. Пойдёмте, Стюарт. Они оставили деньги на столе и хозяин, возникнув как из ниоткуда, кивнул им, собирая монеты. Эшфорд не отнимал руки с платком от виска, и Стюарт придержал ему дверь. На улице их встретил холодный, сырой ветер, швыряющий в лицо мелкие капли дождя и запах дёгтя и водорослей. Небо над головой было бежево-сиреневого оттенка, затянутое низкими облаками. Офицеры медленно шли по узкой тёмной улице, кутаясь в плащи, и оба чуть покачивались. — У меня это пройдёт быстро, — прервал молчание Эшфорд, — а вот вам бы стоило проветрить голову перед вахтой. — Я… почти в порядке, сэр, — отозвался Стюарт с легкой неуверенностью в голосе, — да и погода бодрящая. — Смотрите, не попадитесь на глаза капитану, пока не протрезвеете. Хотя... сегодня же праздник, а вот ему святые праздники хуже горькой редьки. Так что не беспокойтесь. Со стороны Стюарта донёсся странный звук, то ли короткий смешок, то ли благодарное хмыканье. — Вам, наверное, интересно и про вот это? — Эшфорд на мгновение отнял от виска руку с окровавленным платком и помахал ей. — Я солгу, если скажу, что нет, сэр. — Это… эхо той глупости, что я совершил. В некотором роде напоминание, что сутки, когда я могу снова немного вкусить радостей жизни, истекли. И, чёрт подери, каждый раз я его упускаю! На минуту-другую, но упускаю! Он в сердцах махнул рукой и добавил, смягчившись: — Не вините себя, Ц… ц-ц. Я и так не слишком-то хотел возвращаться обратно. А кровь скоро уймётся. Несколько минут они шли молча, их шаги глухо раздавались среди молчащих домов. Затем Эшфорд тихо произнёс: — Но когда-нибудь я сойду с «Артемиды», и моя долгая вахта закончится. Стюарт сочувственно вздохнул. И тут же резко остановился: — Осторожнее, здесь лужа. Сэр, ещё… — А, я слишком увлёкся… Ну?.. — Трактирщик, кажется, заметил, и был вовсе не удивлён, что… — О, он и не такое видал. Он знает. Я порекомендовал вам это место как тихое и приличное, Стюарт, но… Если что, там не будут задавать лишних вопросов. Надеюсь, впрочем, что вам никогда не придётся на это рассчитывать. — Спасибо вам, сэр, — в голосе Стюарта звучала искренняя благодарность. — За компанию, за ваши слова, за всё. Мне действительно стало легче. — В таком случае, я разливался не зря, — Эшфорд улыбнулся уголком рта. Они почти подошли к пристани, где покачивалась на волнах одинокая шлюпка. — А знаете ли вы историю, когда наш доктор напился, а потом очнулся в ящике, куда его ради дурацкой потехи запихали мичманы? — Эшфорд махнул шлюпке рукой. — Нет, сэр! Как это было? — Стюарт оживился, услышав перемену в его голосе. — Как вам известно, наш доктор обладает талантом напиваться до беспамятства, стоит только подвернуться случаю. И я его не виню, хоть он даже и больший дурак, чем я. Так вот, однажды он прилично нагрузился у себя в лазарете под палубой. К нему в это время пожаловал мичман Броуди. Полагаю, чтобы получить гм… медицинское оправдание для своего «отдыха». — И доктор не оправдал его надежд? — Совершенно! Так что увидев, что доктор невменяем, и поняв, что он не получит индульгенцию на отлынивание, Броуди позвал своих товарищей. Они перетащили беднягу в трюм, положили его в длинный пустой ящик и плотно накрыли крышкой. — И доктор… очнулся там? — Именно! Вообразите, что он почувствовал, очнувшись в полной темноте, в узком ящике! Я не могу сказать, больше ли он испугался или расстроился, что всё ещё не умер. Как бы то ни было, он наделал много шума, сначала стуча по крышке, а потом выбираясь. Конечно же, сбежались все, кто мог. Выражение его лица… Это стоило видеть! Но, как вы можете догадаться, зная нашего доктора, сочувствия он почти ни от кого не дождался. — Что же было с мичманами? — спросил Стюарт, с трудом сдерживая смех. — О, им досталось сполна! Капитан назначил им дополнительные работы, и Броуди, что хотел уклониться от своих обязанностей, наверняка крепко пожалел об этой затее. Все трое получили ещё и выговор, и, скажу я вам, самым забавным в этой истории были выражения лиц старших офицеров во время выговора, да и всей остальной команды, когда они пытались сохранить серьёзность. Положить пьяного доктора в ящик! И оба офицера расхохотались. Шлюпка подвалила к пристани, и они, забравшись в неё, уселись на скамье. — Осторожнее, Стюарт… Было бы обидно свалиться в холодную воду после такого хорошего вечера, — сказал Эшфорд, всё ещё не отошедший от веселья, — а ещё обиднее, что винить было бы некого, кроме самих себя. Стюарт снова засмеялся, а седой лодочник почти бесшумно погрузил вёсла в тёмную воду.