Elusive

Он неуловим, замечает Хиджиката из раза в раз и уже не пытается оспаривать – лишь вздыхает и переворачивает лист документа. Он неуловим всем своим существом, понимает Хиджиката и откровенно недоумевает, когда все между ними успело настолько сильно измениться. В какой момент перед ним перестал стоять этот дурной блондинистый мальчуган, которому даже в те далекие времена Тоширо, как ни стыдно признавать, не всегда мог устроить добротную взбучку, и в какой момент вместо него оказался... он. Еще более дурной юноша со своими долбанными садистскими наклонностями. Такой, мать его, неуловимый. В какой момент ситуация дошла до того, что столь беспечно утекла через пальцы замкомандующего вплоть до последней капли? До того, что рядом с этой ходячей катастрофой он вдруг остался... абсолютно безоружным? Он неуловим просто пиздецки, знает Хиджиката по своему горькому опыту и искренне ужасается время от времени осознанию, что в самом деле едва ли может контролировать Сого. Ведь он так чертовски неуловим... Сколько бы Окита ни издевался над ним, Тоширо никогда не может дать сдачи, даже если сделать это желает особенно сильно. Даже если все сущее затягивает пеленой нешуточной, самой настоящей звериной злобы, а руки уже готовятся самовольно вцепиться в чужую глотку, он всегда оказывается позади. Он рвет и мечет, материт все и вся, а Сого все равно выходит сухим из воды с этим флегматичным совершенно непричастным выражением лица, не позволив прикоснуться к себе и пальцем. Он никогда не позволяет к себе прикасаться. Как бы отчаянно Хиджиката ни желал взять его, присвоить его себе, целовать его хрупкое белосженое тело, ну, или, время от времени ни жаждал в клочья это тело порвать, Окита не допускал ни того, ни другого. Несмотря на это сумасшедшее алое зарево в глазах Тоширо, то-ли от ярких засосов, то-ли от бьющей кровищи, тело Сого по-прежнему оставалось нетронуто чистым. Лишь редели редкие шрамы. У замкомандующего шрамов было до чертиков много. И – он мог поклясться – как минимум половина из них точно досталась от долбанутого Окиты. В своих издевательствах он извращался и изощрялся все сильнее, в то время как самому Сого Хиджиката банальный подзатыльник умудрялся прописать лишь раз в год, да и то исключительно с тем самым гадким ощущением под ребрами, словно этот жалкое действие ему просто позволили совершить. Да, гребанный садист игрался с Тоширо самым нещадным образом. По-крайней мере, примерно так это и выглядело каждый раз, когда он силился огреть негодника, снова подпалившего замкомовский рукав, и Хиджиката чувствовал себя глупой псиной, гоняющейся за лазерной указкой. Он неуловим, настойчиво повторяет себе Тоширо, видя, как юноша расслабленно разваливается на диване около него. Вечер, они оба устали за этот день, что-то трындит телевизор. И даже в такой идиллической обстановке замкомандующего напоминает себе, что тут надеяться ему не на что. Этот гаденыш слишком неуловим, чтобы можно было просто... ... Сого неожиданно приваливается к плечу мужчины. Б. л. я. т. ь, думает Хиджиката и нервно-нервно перекладывает сигарету меж зубов. Может быть, все-таки стоит попробовать, запоздало проносится в его голове, когда его тяжелая ладонь, не дожидаясь никаких команд, неуверенно ложится на плечо Окиты, ласково, но откровенно неуклюже стараясь приобнять. А тот внезапно поворачивается на бок, так близко, что в груди что-то перемыкает к хренам, и невыразимо мягко укладывает свою ладонь на грудь Тоширо... С мужчины и так сошло уже десять потов от нервишек, но вот сейчас клинит еще похлеще, когда его взгляд падает на лицо подчиненного... Маска Сого покоится где-то в области шеи, а потому по прикрытым векам и этому тихому сопению напрашивается вывод, что он спит. И оттого еще более невинным и нежным кажется его личико... На секунду Хиджиката напрочь забывает, как дышать. Теперь к разыгравшимся нервишкам присоединяется еще и шквалом накатившее смущение с запунцовевшими щеками, стоит лишь ему понять, что он желает сделать. И что сделать он даже сам себе помешать не сможет. Его рука, соскользнув с плеча, медленно тянется к талии юноши... А потом он слышит щелчок. Замкомандующего слишком долго пытается понять, какого черта на его запястье оказался наручник... пока Окита как ни в чем не бывало цепляет вторую его сторону к боковушке дивана. – Э?!.. – издает Тоширо. Мысли в его голове сходятся в итоговую картину чертовски медленно. Но Сого, который вовсе и не спал, предусмотрительно отвлекает мужчину от каких-либо мыслей вообще, когда вдруг перекидывает свою ногу и оказывается сидящим на его коленях. Так близко, что у Хиджикаты и впрямь все мыслительные процессы перестают функционировать нахрен... Он только обезоруженно смотрит на юношу. А тот, поддев между делом подбородок замкома и прикрыв его удивленный рот, совершенно непоколебимо заключает и вторую его руку в наручник, после чего точно также приковывает к дивану. Следом – снимает свою маску и натягивает на глаза мужчины. Как только Тоширо, немного придя в себя, снова собирается начать возмущаться, Окита выверенно проводит ладонью по его груди, а потом и чуть ниже... В конце концов с губ замкомандующего лишь рваный выдох и слетает. Сого доволен. Он сползает на пол. Достает телефон. Хиджиката слышит затвор камеры. Пробует высвободить руки, ожидает дальше абсолютно чего угодно... Но Окита просто уходит. Роняет невозмутимое "доброй ночи, Хиджиката-сан" и хлопает седзи. Лишь после этих тягучих секунд реальной тишины к Тоширо приходит осознание, что его просто обвели вокруг пальца. – ... Эй!! Ебанный ты сученыш! А ну вернись!! Сдохнуть захотел?!!