Эти двое

Каждый год — очередной номер в отеле. Это уже как старая добрая — «дружеская» — традиция: раз в триста шестьдесят пять дней встречаться на корте, противостоя друг другу ракетками и тяжёлыми, полными невысказанных слов, взглядами, чтобы после уединиться в душном номере отеля, что выделяет для них спортивный фонд. Тусклые обои, невзрачные занавески — простенько, и, если взглянуть из-под полузакрытых век и густоты ресниц — почти со вкусом. Удивительно то, как искусно они могут затеряться посреди этого странного антуража. «Эти двое» — они нередко слышат это в свой адрес уже больше десяти лет. Что сказать, дружба крепкая и нерушимая. Как когда-то в шутку ляпнул Патрик в вечер знакомства с Таши: свободные отношения. Придурок. Арт до сих пор помнит. Хищный взгляд тринадцатилетней давности тогда еще девчонки: ну, и что мне с вами делать? Сыграть по очереди каждым? Может, сперва сломать первого, а следом второго? Что значит нельзя комбинировать варианты? Змеиный яд проникал в организм постепенно. Всё началось так давно, а последствия приходится расхлёбывать до сих пор. Как же наивно было думать, что ей нужна хоть чья-нибудь любовь… Баловство. Вот, как Арт называл их с Патриком развлечения. Детская забава, любопытное времяпрепровождение. Когда это случилось впервые, оба были совсем еще детьми. Чёрт возьми, спать на одной двухъярусной кровати с 12-ти лет — это совсем не шутки. Патрик был другом. Самым близким. Казалось, он был той частью Арта, которую последний не смел придать огласке: озорной, ребяческой, чувственной. Настоящей. Вот, что Арт чувствовал рядом с Патриком. Настоящесть. Патрик никогда не осуждал и даже не завидовал. Да, подтрунивал иногда, пошло шутил и выписывал Арту подзатыльники, когда тот смел в себе сомневаться. Любопытно, как в их дуэте перевернулось понятие соперничества. Сперва, еще в юниорах, они играли за одну победу, один триумф, один кубок. После ухода в соло, что было весьма логично, их дороги стали пересекаться всё реже. Арт писал редко, а Патрик словно бы неохотно отвечал. Желание продолжать бессвязные диалоги постепенно гасло, удерживать даже мысленно друг друга рядом — не имело никакого смысла. Арт всё больше уходил в себя, прячась в излюбленную личину сентиментальности. Патрик взрослел, так и оставаясь балбесом. Но оба никогда не считали себя конкурентами, хоть и являлись таковыми. «Я совсем не для этого», — ведь так Цвейг любил говорить в контексте длительных отношений? О, да. Арт помнит каждое слово. Каждый взгляд. Каждый грёбанный год всё одно и то же. Номер — обои — шторы — закрытая наглухо дверь — такие же глухие стоны. Арт уже слышал эти звуки — только на теннисном корте. Адресованные в его губы или шею звучали немного иначе. Глубже и гуще, как ноты малой октавы. Всё происходило как-то смазано, между прочим. Стремительно, без прелюдий, едва ли отобрав у Арта несколько поцелуев. Вряд ли в той же манере Патрик спал с женщинами — о, нет, для них была совсем иная программа. Казалось, Арт предназначен только для демо-версии. Именно поэтому после таких ночей продолжение не имело смысла. Если даже достойного начала не было, в самом деле. Подростками вот так веселиться было прикольно. А потом появилась она. Забрала всё внимание Арта, уничтожила холостяцкое начало Патрика. Явилась из ниоткуда и в миг обоих прижала за яйца. Аут, фиаско. Сопротивление бесполезно. Понимание того, что оба ведут странную запутанную игру без начала и конца, неумолимо расшатывало сознание каждого. Но Патрик спал с Таши, искренне желая её тело и мастерство, неосознанно надеясь позлить Арта. А позже Арт пытался создать семью с женщиной, которой никогда не была нужна его любовь. Ну, и кто из них прошел ее отборочные? Они всегда были игрушками Таши. Осознание этой мысли буквально препарировало мозг. Сколько еще лет нужно потерять, чтобы прийти ко вполне логичным выводам? Она не просила у Арта любви и сама не была готова ее предложить. Если честно, он вообще не был уверен, что Таши на нее способна. Быть может, не совсем справедливо нарекать ее главным антагонистом их истории. Но что есть, то есть. Патрик, под тридцатку лет так и не освоившийся где-то помимо теннисного корта. И Арт со своей красивой картинкой образцовой спортивной семейки. Чёрт те что. И, если уж совсем начистоту, поначалу Арту даже нравилась игра, которую он развернул внутри игры Таши. Каков ловкач. Намеренно мутил воду в их отношениях, озвучивая одному и второй несуществующие факты: Странно, что у вас это так затянулось. Так что, у вас всё серьёзно? Арт отлично помнит ещё кое-что: тот разговор в кафе. Красная кепка козырьком назад и Патрик, появившийся на корте со спины. Эта довольная ухмылка — ну, привет, друг, коллега, братишка — всё, что угодно, да хоть своим именем меня назови, лишь бы не думать о том, что год назад так сочно у тебя отсосал. Дай бог в этом году будет так же. «Ты здесь не ради меня?» — вопрос, скорее, риторический. Разумеется, Патрик здесь ради того, чтобы незаметно для них обоих подвинуть стул Арта поближе, прежде чем тот на него сядет. Ради того, чтобы упиваться этой гладкой кожей и беспорядочно разбросанными по голове белобрысыми локонами, суетливо и будто с кокетством торчащими кое-где из-под кепки. Ради того, чтобы без спроса упасть в этот бесконечный тёмно-синий туннель бегающих по Патрику глаз. Ради того, чтоб вновь стать поводом для этой мягкой, неустанно согревающей улыбки. Так мог только Арт. Даже сам Патрик был не настолько очарователен. Но когда Арт стирал крошки с его щёк, касаясь пальцами и носа, и чуть жирных от еды губ, и ямочек, для Патрика, возможно, эта мысль уже не была столь невыносимой. Чертовски хотелось его поцеловать тогда. Они были так близки и так далеки одновременно. «Опять ты всё усложняешь…» То, что поистине было непросто выносить — так это заметную только самому проницательному взгляду отстранённость Арта. Патрик слышал о его около депрессивном состоянии из новостей — но также был отлично осведомлен о том, как Таши заботится о нём, мотивирует и не даёт пасть духом. Что ж, хоть для чего-то она пригодилась. Патрик помнит, как двусмысленно он почувствовал себя, когда узнал, что у них родилась дочь. Видимо, всё и правда всерьёз, и не стоит мешать. Он — лишь допустимая погрешность в их отношениях. А теперь это лицо Дональдсона, глядящее на Цвейга с рекламных постеров. Повзрослевший, статный, до сумасшествия и завязанных на спине рукавов рубашки вопиюще красивый – разве это спортивное поведение? Они действительно не общались последние годы. Душные номера отелей сменились грубыми рукопожатиями. После рождения дочери Патрик почти приструнил собственный член — кому нужно теперь это всё? — пробираться втихушку до спальни Арта, находить в полутьме его крепкие плечи и подкаченную задницу, накрепко зажимать ладонью его рот, прежде чем тот «разольёт молоко на ноги»… От Арта ждать инициативы, естественно, не приходилось. Кто Патрик такой, чтобы рассчитывать на внимание первого любимца публики? Магнетизм Таши со временем начал рассеиваться. Да, со сломанной ногой она ещё долгое время была единственным победителем в этом любовном треугольнике. Но что дальше? Глаза, полные разочарования, отшельничество, почти полное отсутствие секса. Её «если ты проиграешь — я уйду» еще долго мелькало на подкорке у Арта, прежде чем он уснул беспокойным сном. Вот она — формула ее любви, состоящая из одной грёбанной переменной. Тошно. Вся пылкая уверенность в себе рядом с Таши постепенно угасла. Арт для нее — пушечное мясо, не более. Забавно, ведь она из кожи вон лезла, чтобы он побеждал, чтобы всё было в точности наоборот. Арт пытался вспомнить, когда в последний раз он ощущал себя королём корта? Видимо, в один из тех дней, когда его волосы были на пару дюймов длиннее, а Патрик не отказывал себе в удовольствии трепать их всякий раз, когда тот совершал удачную подачу мяча. Арт был почти безупречно хорош, когда Патрик смотрел на него этим взглядом. Последний раз, когда Цвейг обратил на Арта его величество внимание, был полон… сочувствия. Сожаления. Патрик буквально не узнал Арта. От того пылкого, юного, беззаботного Арта почти не осталось и следа. Вместо него на Патрика смотрел мрачный, потерянный молодой человек. Всё ещё красивый и безумно родной, но теперь бесконечно уставший чужак. Дружеская ухмылка Патрика уже не была такой радужной. Всему есть предел. Терпению, вожделению, славе. В случае Арта — самозабвенному созерцанию, как Патрик поедает чёртов банан на чёртовом корте прямо посреди чёртового турнира. Какой же засранец. Арт безвольно расплывается в улыбке. Озорные огоньки в глазах Патрика ослепляют его в ответ. Это несправедливо. Нечестно играть с ними столько времени. Спать с ними столько времени. Преломлять их волны ради своей частоты. С него довольно. С них обоих — достаточно. Эта мысль огалдело пляшет в башке пьяную чечётку. Арт понимает, что Таши и Патрик трахались накануне. Господи, он его ненавидит. Должен ненавидеть ее, но он уже давно почти ничего не чувствует. Только огромное выцветшее поле с жухлой травой и пятнами крови там, где никто не видит. Ему обидно, ему жаль, ему недостаточно — но все эти эмоции словно проходят мимо через толщу мутного, заляпанного грязью стекла. Его сердце давно испито, а любовь, которую он все эти годы предлагал Таши, так и осталась нетронутой. — Я люблю тебя. — Знаю. Кто вообще сделал законным такой ответ на поставленный вопрос? Арт чувствует себя выпотрошенной рыбой, брошенной на опустевший берег. Главный турнир давно сыгран, имена победителей названы. Осталось забрать свой приз. Стоит ли вообще озвучивать то, что Патрик следил за полётом над сеткой не ярко-желтого мяча, а именно Арта? Казалось, иных вариантов просто не существовало: а — взлететь навстречу, б — раскрыть объятия, в — поймать, спрятать, спасти. Высказать всё, что накопилось за эти молчаливые годы, в миг, когда Патрика обдало едва ли забытым запахом Арта, потом и ощущением победы. …Над женщиной, сидящей на трибунах в своём бледно-голубом платьице и перебирающей браслеты на загорелых запястьях. В какой-то момент пальцы остановились, а дыхание Таши замерло. Кажется, она всё поняла. Кажется, эти двое всё-таки ее обыграли. Какая разница, сколько лет на это ушло? «Я не хочу быть разлучницей», — и не будешь. Руки Арта везде, руки Патрика повсюду. В этих объятиях они идеально сходятся по краям — ни единой торчащей нити. Всё так, как и должно было быть с самого начала. И да, Патрик намеренно «размахивал хреном» тогда, в сауне, а Арт целенаправленно его об этом спросил. Точно бросил ему вызов, поганец. Что ж, он примет его без зазрения совести. — Может, пора признать очевидное? — шепчет Патрик куда-то в волосы Арту, пока их объятия длятся одну, две, три секунды, растягивающиеся в идеальный бесконечный момент. Арт сжимает Цвейга еще крепче, будто подтверждая его слова. Он не хочет его отпускать, не хочет вновь ощущать эту звенящую пустоту в том участке сердца, где с 12-ти лет поселился его лучший друг. Но отпустить положено — выпрямиться, послать Таши ядовитую ухмылку наперевес Цвейговской, запредельно сильно почувствовать, как пот огромными каплями падает на покрытие корта, зафиксировать гудение всех мышц тела, и, наконец, отдаться этому неповторимому чувству покорения тенниса. Он победил. Они оба это сделали. Больше не нужно притворяться идеальным мужем-спортсменом или корчить из себя образцовую жену. Не нужно влачить жалкое существование за теннисной иконой Таши Дункан — Арт отлично справится и сам. Как-то же справлялся до ее появления, во многом благодаря человеку, который всё ещё простреливает его взглядом навылет и даже не пытается это скрыть. Огромный купол напряжения висит над ними до момента, когда судья подаёт голос. А дальше — как в тумане. Смазанные реплики Таши, холодный душ, белоснежная футболка и шорты с легким шлейфом освежающего кондиционера. Арт знает, где Патрик остановился. Он падает в кресло машины и на скорую руку пишет сообщение на неизвестный номер. Его волосы всё ещё влажные от душа, и на экран телефона падает капля. Всё решено. Они сделают это не как раньше — второпях, вскользь, трах ради траха. О, нет, Арт здесь не для этого. Не для этого он стоит возле двери номера Патрика, почесывая макушку: удивительно, какую легкость он сейчас ощущает. Всё его тело буквально вопит о том, что он всё делает правильно. — Заходи, — вскрик по ту сторону, и Арт плавно релоцируется в комнату: надо же, спустя столько лет с декорациями их передружбы произошёл захватывающий апгрейд. Номер светлый, просторный, а с окон спускается дорогая ткань. Арт поджимает губы, захлопывая за собой дверь. Патрик развалился в кресле, докуривая сигарету. Видок у него, прямо скажем, излишне драматичный. Арт скидывает с себя маску смущения и медленно расплывается в извиняющейся улыбке. Его полубритая голова не оставляет Патрику выбора. Перманентное желание быть ближе вновь начинает неумолимо зудеть под ребрами, и тот мгновенно оказывается рядом. — Скучаю по твоей шевелюре, — Цвейг вплетает пальцы в волосы Арта без стеснения, мягко массируя кожу головы. Тот поддаётся этим прикосновениям, словно манне небесной. Как давно он не испытывал подобного. Накануне вечером в его волосах тоже гуляла чья-то рука — но это было совсем не то. В тот момент Арт был ручной собачкой Таши, пытающейся заслужить толику если не любви, то хотя бы внимания. А вот сейчас это прикосновение совсем иного рода. Оно про близость, прощение и глубину. Арт ластится к шершавой щеке Патрика и начинает постанывать от удовольствия. Тот посмеивается и запускает пальцы тому под футболку. Арт пахнет весенней свежестью и давно забытым домом с недочитанной книгой и недопитой чашкой ромашкового чая, оставленными на столе. Патрик пахнет одиночеством. Он всегда был прост, как два рубля, говорил, что думал, был больше весел, чем печален, а вот сейчас Цвейг внезапно удивительно задумчив, расчётлив и… нежен. Будто боится совершить лишнее движение, разбить всю хрупкость момента. За его зелеными глазами прячется столько всего, что в горле Арта нарастает снежный ком. С Таши всё было совсем не так. Обычно они набрасывались друг на друга, как голодные волки, не оставляя место чему-то искреннему и настоящему. С Артом хотелось иначе. С Патриком тоже. — Если тебе есть что сказать, — шепчут куда-то в шею Арту, — говори. Арт отстраняется, внимательно рассматривая лицо Патрика: каждую веснушку, морщинку, ресничку. Все черты лица до боли знакомы, но прямо сейчас он будто видит их впервые. — Я тебя хочу. Кажется, эти слова становятся сюрпризом даже для него самого. Цвейг не шелохнётся. — Не как раньше, — продолжает Арт, понимая, что нужно бы пояснить. — Сейчас я хочу тебя по-другому, — что это сочится в его тоне? Подозрительно похоже на теплоту и лёгкий вайб ностальгии. — Ты… меня понимаешь? Патрик тупо берёт и улыбается. Еще немного, и он уничтожит Арта прямо на этом самом месте. Вдохновенно кивает. Значит, понимает. Кто, если не он? Подставляет ладонь для… Жвачки. Ну, разумеется. Их крошечный ритуал. Но только их, абсолютно их. С Таши выходило не так захватывающе. А следом Патрик впечатывается в Арта губами, и, в целом, всё. Даже этого уже достаточно. Дональдсон непозволительно хорошо целуется — сочно, влажно, с языком, а его губы на вкус — пряный мандарин с молочной пенкой. Откуда в голове Патрика это сочетание? Он не знает. Воздушные объятия плавно переходят в противостояние несущей стене. Чисто технически, Патрик помнит, в каком месте Арту приятней, а куда лучше не соваться. Шея — чертовски чувствительное магнетическое поле. За ушами — что-то на абсолютно нежном. Прикосновения подушечками пальцев — приятно, но щекотно. Схватить за ягодицы и крепко прижать к себе — прямое попадание. Теперь Цвейг не затыкает рот Арта ладонью. Пускай отпускает всё. Всеобщий любимец публики буквально создан для того, чтобы безвольно растечься на мягких простынях и перебирать пальцами графитовые кудряшки Цвейга, пока тот мастерски управляет своим языком. Господи, насколько теперь это кажется им обоим до размеров вселенной естественным и органичным. Никуда не спешить, не палиться, не прятать молящие взгляды, не быть нарочито грубыми, а — полностью выпустить свою сущность на волю и упиваться тем, как много они могут друг другу дать. Как минимум, в пределах этой постели. Арт не стесняется выражений, а Цвейг внимательно созерцает его исподлобья, пока тот прощается с жалкими остатками сознания и щедро благодарит Патрика за этот чувственный акт. — Теперь мне ясно, почему ты профи, — мычит в подушку Арт. Оба смеются и растворяются, переплетаясь всеми конечностями, так что не понять, где начало одного и окончание второго. — Прости, друг, — чуть морщась, шепчет Цвейг. Где — он, а где, блин, смущение? — Но, кажется, я люблю тебя. Не так, как раньше. На огромном сожжённом дотла поле Арта начинают распускаться цветы.