the scientist

      Мир вокруг Минги погребён в тишине.       Это не вызывает проблем, когда ты никогда в своей жизни не слышал ни одного звука. Ровно так же никакого дискомфорта не вызывает возможность читать только через прикосновение. В мире Минги это — единственный способ коммуникации. В его мире кончики пальцев важнее глаз.       Прохлада кондиционера делает удушающе знойный день чуть более выносимым. Солнце в зените, а это означает, что утренняя смена Минги скоро подойдет к концу: сегодня он свалит раньше, чем нахлынет толпа желающих пообедать на скорую руку. В памяти не отложилось деталей перевалившего за половину рабочего дня, но на душе было легко и безмятежно, а тело поглотила нега усталости. Работёнка у него была совсем не хитрая и оттого не утомляла собой. Разве что было неприятно подолгу стоять да изображать приветливость, но к этому довольно просто привыкнуть.        Руки Минги покрыты россыпью маленьких точек — бесконечные строчки слов и фраз, благодаря которым люди коммуницируют. От фаланг до плеч шрамировали стандартизированную схему, отвечавшую закону Парето и покрывавшую порядка восьмидесяти процентов общеупотребимого лексикона. Остальное тело отводилось под более специфичные слова: профессиональные, семейные, затрагивающие социальный статус и личное общение. У некоторых людей вся спина была покрыта шрамами, и позвоночник выступал корешком огромной раскрытой книги. Другие скромно обходились стандартной схемой, добавив от себя лишь имена близких, надежно скрытые одеждой. Существовала тактильная экстраверсия и интроверсия, словоохотливость и молчаливость. Более уважительным считалось касаться слов на теле собеседника, в то время как брать его руку и проводить ей по своему телу было жестом крайне неформальным. Так матери учили самым первым словам.        Необязательно было каждый раз читать по буквам слова, написанные шрифтом Брайля: большинство мест запоминались ещё в детстве и считывались интуитивно. Так и сейчас, стоит покупателю коснуться запястья Минги, как он понимает, что с ним поздоровались. Касается в ответном жесте. Дежурная улыбка скупо колышет губы обоих.       С полуотсутствующим взглядом Минги пробивает товары: пачка рамёна, пауч с американо, банановое молоко и стакан со льдом. Ждёт, пока кассовый аппарат выдавит из себя чек. Сначала проверяет сумму сам: подушечка среднего пальца пробегается по плотному картону, на котором аппарат выдавил десятки бугорков. Минги было приятно, что магазин раскошелился, а не заставил его покрыть себя цифрами и счётными словами. Ему было известно, что на рынках именно так и поступают. Более того, он был рад возможности касаться незнакомцев поменьше, особенно в ночные смены. В навечно молчаливом мире было крайне легко потеряться. Казалось, будто судьба обозлилась на человеческий род, и после полуночи в магазин захаживало много тому подтверждений.       Рассчитывает так же незаинтересованно и прощается, коснувшись запястья чуть выше, чем в прошлый раз. Покупатель отводит руку раньше, чем Минги успевает дотянуться до пожелания хорошего дня. Быть грубым можно и в полной тишине.       Потирает заднюю сторону шеи от странной нетерпеливой скуки. Ловит ощущение, будто его сердце растянули пружиной в ожидании чего-то. Как будто он вот-вот подорвётся куда-то, со всех ног. Не находит корней этого чувства и списывает на микроприступ тревожности, такое бывало.       Лучи солнца всё проникают сквозь стекло магазина, неумолимо заставляя пёстрые ряды упаковок выцветать. В какой-то момент Минги устал их переставлять. Пожалуй, единственный минус окон, выходящих на подсолнечную сторону.       Лёгкая вибрация поясного баззера сообщает о том, что в магазин кто-то зашёл. Минги поднимает глаза на дверь без интереса, но оттенок его взгляда сменяется быстро: это лицо ему знакомо, и знакомо хорошо. Губы сами расплываются в улыбке, и он, подавшись вперёд, опирается руками на стол, невербально выражая свою заинтересованность. Под плеядами точек на его коже проступают полноводные реки вен.       У знакомого незнакомца красивые руки: Минги касается его запястья большим пальцем, задерживаясь на каждом бугорке. Тот более поспешен в ответном приветствии: видимо, старается удержать все свои покупки, не прибегая к помощи корзины. Имя всплывает в голове из ниоткуда: Юнхо. Под ребром коротко колет.       Юнхо смотрит тепло-тепло, так, что живот изнутри сжимают стеснительные мурашки. Улыбка стремится вверх, заставляя глаза сощуриться. Минги совсем не хочется, чтобы он уходил, но он не может придумать ни одной причины остаться. Принтер уже давно закончил с печатью, а Минги продолжал гулять взглядом по рубашке в коралловую полосу, расстёгнутой на пару пуговиц. Их планета становилась всё жарче, вынуждая обнажать всё больше необходимой для коммуникации кожи.       Будто вторя его мыслям, он заходит к нему за прилавок, и Минги не может противиться естественной реакции — пятится назад. Пусть это будет самым прекрасным ограблением в его жизни. Чуть отодвинув рукав, Юнхо проводит пальцем Минги по глубине своего бицепса. Кожа немного влажная от пота, но желания отдёрнуть руку не появляется. Довольно редкое стандартное слово: «встреча». Не отпускает. Теперь его палец над локтём: «ждать».        Минги вопросительно хмурится. Быстро чиркает по основанию его правого большого пальца: «ты». Юнхо кивает. Но на всякий случай лёгким щелчком касается слова «да» на тыльной стороне ладони Минги. «Хорошо» — фраза на запястье Юнхо недалеко от «спасибо». Снова не хочется отнимать руки. Тянет необъяснимо.       Всё же расплатившись, Юнхо садится за столик у окна и начинает неторопливо готовить рамён. Солнце нежно ложится своими лучами на его кожу, покрывает позолотой его волосы. Иногда он бросает на Минги свой испытующий взгляд, а он никак не может понять, почему удостоен такого внимания. Настораживающего в этом было меньше, чем притягивающего, и поэтому конца смены он нетерпеливо ждал. Время будто ускорилось: покупатели стали проворнее и почти не слонялись между рядами стеллажей в муках выбора.       Наконец он начинает свой ритуал по закрытию смены. За окрыляющим предвкушением привычная монотонность становится незаметной: Минги справляется со всеми обязанностями до прихода сменщика. Он не выгнал Юнхо из магазина, лишь забрал весь мусор с его стола, а тот всё наблюдал за ним, пожёвывая ёт.       Из-за спины Юнхо Минги осторожно касается слова у самого сгиба его локтя: «пошли». Почему-то ему хотелось сделать именно так. Задеть носом волосы, ненадолго накрыть собой. Тот ничуть не пугается, хоть и не имел возможности его услышать. Наоборот, притягивает за предплечье к себе, и Минги внезапно догоняет мысль: они вместе. Только вот почему он про это забыл? Прижимается сильнее. Странный день. Жара, кажется, совсем спекла ему мозг.       Юнхо поднимается со стула, разрывая подобие объятия, и берёт руку Минги в свою. Бесцельно, не стремясь что-либо сообщить, и это ощущается непонятно: Минги неосознанно вспоминает все слова, которых касаются его пальцы. Словно почувствовав его замешательство, Юнхо сжимает его крепче и ведёт прочь из магазина через служебные помещения. Прямо перед дверью чёрного хода ныряет за угол, и Минги следует, не разнимая рук. Тесная пожарная лестница петляет долго: в духоте сердце устаёт ещё быстрее, кровь разгоняется экспоненциально. С тяжёлым дыханием Минги опирается на дверь, едва их путь по ступенькам закончился. Юнхо мягко улыбается и, немного подождав, пока его спутник отдышится, толкает дверь от себя. В лёгкие рывком проникает жаркий воздух.        Открывшийся вид знаком Минги до оскомины и одновременно загадочно нов: с крыши невысокого здания хорошо виден их квартал, вдалеке полоска леса укрывает собой подножие горы. На дома накинута янтарная вуаль, горизонт украшают вереницы розово-золотых бликов. Фантастически красиво. Настолько, что Минги ненадолго забывается. Даже не заметил, как подошёл к самому краю крыши.       Оглядывается на Юнхо. Тот расстилает покрывало в мелкий цветок прямо за его спиной. В сущности, его расположение было не так уж и важно: от солнца было не спрятаться нигде. По изменившийся тени, Юнхо понимает, что Минги смотрит на него. Поднимает голову и подзывает к себе ладонью.       Осторожно заводит его руку за спину и вынуждает коснуться своей поясницы: крохотным созвездием под пальцами проступает имя Минги. Более интимного жеста невозможно придумать. Так… так не делают просто так. Улыбка Юнхо расширяется с каждой прочитанной буквой, и он не сводит глаз с Минги. Обнимает его, и сердце Минги тянется вперёд больше, чем он сам: хочет выскочить из груди и беспрепятственно прижаться к сердцу Юнхо. Он скучал. Так, будто они не виделись очень давно.       Закат обжигающе оранжевый. Слепит, отворачивает от себя, но они оба всё равно подставили лица солнцу, прикрыв глаза. Под веками Минги горели сине-зеленые окружности — результат порыва полюбоваться. Юнхо лежит рядом, на покрывале, медленно нагревавшемся о крышу.       Подушечка большого пальца Минги гуляла взад и вперёд по бугоркам на шее Юнхо, и он был готов расплавиться прямо здесь в лужицу рисового молока: он едва справлялся с нахлынувшими эмоциями. Это было трудно объяснить, зато проще простого было покориться этому могучему приливу света и тепла, лёгкости и нежности, доверия и заботы. В этот момент они были бесконечны: под палящим солнцем, без завтра и без вчера, просто вместе. Сердце ни на мгновение не переставало сиять внутри грудной клетки Минги, под руками продолжала ощущаться теплота от каждого минуемого бугорка. Воздух пах летом, перегретым асфальтом, иссушенной листвой. Ветер то уносил этот запах, то оставлял их наедине с ним.       Дорожка точек была короткой, Юнхо выбрал для неё весьма популярное место: достижимое легко, содержавшее ласку даже в своём «произношении». Волшебно. Левыми пальцами Минги читал хуже, но его навыков хватало, чтобы осмыслять каждую букву раз за разом. Касался каждой точки, передавая ей свет прямо из своей души. Представлял, что зажигает их, как лампочки на гирлянде. Гладил и не мог насытиться: «л», «ю», «б», «л», «ю», наоборот, «ю», «л», «б», «ю», «л», и снова. Одна маленькая звёздочка за другой. Пожалуй, это и есть счастье.       Размеренное дыхание Юнхо улавливалось через касание и будто кутало в кокон, огораживая от любых мыслей. Порыв ветра снова приносит запах раскалённого асфальта вместе с обдающей кожу секундной прохладой. Рубашка Юнхо немного колышется. Её цвет такой же лёгкий и тёплый, как и всё, что достигало рецепторов Минги.       Внешний мир перестал существовать для него, потерял своё значение и влияние, его новая действительность — совокупность его переживаний, оторванная от любого подобия смыслов и фактов. Знал ли Юнхо, прикрывший своё лицо кепкой, что, кажется, он только что феноменологически редуцировал того, кто всё продолжает гладить его шею? Натурально обнулил его до чистого разума, окунул в истинный ноэзис. Разве такое возможно в реальности, а не в мысленном эксперименте?       Ощущает нескончаемо нарастающую нежность, заполняющую его жаром изнутри так, словно он воздушный шар: совсем немного, и взмоет ввысь. Он тянет руку Юнхо на себя и проводит пальцем по внутренней стороне запястья, у самого основания ладони. Там у всех написано спасибо. Юнхо открывает глаза и поднимает голову, отчего его кепка падает в сторону, потеряв баланс на его лбе. Улыбается так же тепло, как и после их встречи в магазинчике, только теперь в этом больше смысла. Вернее, в этом теперь весь смысл его Вселенной.        Минги вскакивает на колени, перебирается ближе и нависает над умиротворенным Юнхо. И почему он всегда так спокоен, на грани безразличия? Его иногда посещали мысли, что он выглядит так, будто ему немного всё равно. Безусловно, не целиком, но на крупицу больше, чем ему самому. На контрасте с ним Минги надоедливый, несдержанный. Гоня дурные мысли прочь, берёт его ладонь в свою. Под его руководством огрубевший палец Юнхо ведёт между рёбер. Минги чувствует, как каждая точка выгибается в обратную сторону под его касанием.        Не отнимая руки, наклоняется, чтобы поцеловать. Сначала касается губ легко, но Юнхо свободной рукой тянет его за горловину футболки на себя. Пальцы Минги снова находят ту самую фразу на шее Юнхо и теперь держатся только за неё. Наверное, в этом мире это был ближайший аналог крика. Такой же незамысловатый в своём содержании, но экстенсивно эмоциональный, отчаянно призывающий к эмпатии. Мостик между густыми зарослями чувств и скудными тропинками лексики.       Закатное небо розовеет, окрашивая всё вокруг в цвет спелых персиков. Минги видит это боковым зрением, изредка открывая глаза. Они так и целовались, обвязанные чувствами, слов для описания которых ему так остро не хватало. Он знал все слова на своем теле, знал каждую точку на коже Юнхо — не годилось ничего. Но каждый раз, когда палец Юнхо возвращался к первой букве своего имени на теле Минги, пока он сам выводил бесконечные «люблю», его будто ослепляло светом тысячи прожекторов, так сильно это врезалось в разум, бурило в нём дыру. Если это — всё, что у них есть, не страшно. Минги придумает новое слово и спрячет его ото всех, кроме Юнхо.  ======== журнал нагрузочного тестирования языковой модели m2348 ========  Лог 126, версия 4.07.1 Время отклика: 0.2 мс. Степень нагрузки: 70% от нормативной. Расход ресурсов на стабилизацию: умеренный. Когнитивные потери: 0%. Время достижения точки бифуркации: 4 симулированных часа 57 минут.  из них: фаза внедрения и стабилизации: 3 симулированных часа 28 минут, селективно применены механизмы ускорения подгрузка данных: 5 симулированных минут фаза активного воздействия: 24 симулированных минуты Дефекты симуляции: 6. Из них критических: 2. Из них выявлено впервые: 2. Вероятность сбоя системы: не установлена. Внимание! Рекомендован углубленный мониторинг. Не подавлено объектом: 0. Допускается увеличить эмоциональную и сенсорную нагрузку на объект до 80% после дополнительного исследования критических дефектов. Следующее тестирование не может быть начато раньше достижения равновесного состояния.  Обратите внимание, что в случае превышения контрольных значений динамики энтропии симуляция будет прервана.  Сценарий прерывания будет зависеть от показателей диагностики, занесённых в лог на момент симуляции. Предпочтительный сценарий прерывания текущего тестирования: нарративный.  Доступ к директориям скриптов перезапуска и выхода: доступны.       Минги раз за разом погружается в симуляцию для того, чтобы установить закономерность, по которой человек взаимодействует с экспериментальной языковой моделью в точке бифуркации: отвергает её, либо начинает совершенствовать. Для этого используются яркие образы из прошлого, а эмоции искусственно усиливают. Для Минги это способ увидеть Юнхо снова. Простой и приятный, до плавящихся синапсов. Кто знает, может несовершенное оборудование уже окислило контакты его материнской платы. Слишком мало известно о когнитивных симуляциях: объявление их безопасными продиктовано невообразимо расширившимся горизонтом научных экспериментов, для которых Минги вызвался добровольцем.       Его глаза внимательно изучают цифры. Он даже не стирает со своих волос токопроводящий гель, оставшийся от гроздей электродов. В пустой лаборатории никто не сделает замечания по поводу его внешнего вида, никто не узнает, что он запросил материалы лога прямо в кресле для испытуемого, хотя должен заниматься этим за своим рабочим столом, откалибровавшись после использования нейростимуляционного оборудования.        «Хорошо, очень хорошо, но подавление недоверия начинает сбоить» — бормочет он еле слышно, непродолжительно удивляясь тому, что снова может говорить. Каждый раз поначалу непривычно двигать челюстью, граница между мыслью озвученной и сказанной про себя восстанавливается постепенно.       Однако успешные результаты его совсем не радуют. С возрастающей нагрузкой он всё меньше пребывает в симуляции. Чем сильнее трепещет его сердце, чем ярче светит солнце на крыше магазинчика, тем быстрее его мозг выпутывается из ловушки, а Юнхо становится всё меньше и меньше. Он ускользает от него, будто солнечный зайчик.       На свою беду Минги слишком смышлён и порядочен: не может сделать модель похуже, чтобы тестирования растягивались на долгие часы, солнце бесконечно выбивало влагу с его кожи, пока пальцы повторяли рельефы одних и тех же бугорков на любимой шее. Может, он получит благодаря своей разработке грант и всё же решится погрязнуть в симуляции навечно: в погоне за какой-нибудь гипотезой, которую априори не доказать и не опровергнуть.        Всё всегда заканчивалось одинаково: на любом языке, созданном им или существовавшим уже сотни лет, ему не хватало слов, чтобы описать свои чувства к нему. Все известные слова были недостаточно полны, недостаточно ёмки, ужасно банальны и избиты. Самый сокровенный смысл утекал в пустоту раз за разом, не находя достойного воплощения. Душа хотела изобретать новые концепции, наспех оборачивать их звуками и кричать, кричать, кричать до кислородного голодания, до тошноты, до кашля кровью.        Поздно, слишком поздно осознав это чувство, он, тем не менее, нашел ему достойное применение, не дав сгнить в своем сердце. Он вырвал его из своей груди и бросил на алтарь науки, сделав движущей силой своих самых прорывных экспериментов. Да, он остался с зияющей дырой в груди — вероятно, как и положено жить рабу музы, демиургу своего маленького мира. Но через вязко сладкую, тоскливую боль он пополнял ноосферу. И, если когда-нибудь его вклад будет достаточно существенным, он назовет открытую им закономерность именем Юнхо.       Меньшее, что он может сделать.       Рука, минуя лабораторный халат, проскальзывает под рубашку. Одиннадцать точек оказываются на своём месте, между рёбрами. Долго пробыв без движения, пальцы стали холодными, и теперь он грел самого себя. Вспоминает, как созданный им Юнхо целовал каждый бугорок, один за другим. Он травит себя иллюзиями так часто и так долго, что его разум уже хранит куда больше синтетики, чем реальных воспоминаний: Минги никогда не работал в круглосуточном магазине, а Юнхо никогда не носил рубашек с коротким рукавом. Кажется, его волосы были темнее, а руки — тоньше. Сколько всего он ещё забыл… Он ведь исследует невербальные модели только потому, что практически не помнит его голоса.       Ищет утешения, но на деле закапывает себя глубже. Был дураком, дураком и остался. С невероятной тщательностью, до последнего деревца на далёком горизонте, отстроил себе тюрьму, в которой, вероятно, постепенно сходит с ума. Даже не может запрограммировать Юнхо коснуться его шеи — губит себя, трусливо игнорируя собственную вседозволенность. Боится, что сам же не поверит в свою ложь, и симуляция крашнется, поджарив ему мозг.       Слезинка рисует луч на щеке, и его ладонь торопливо это стирает. Как хорошо, что в симуляциях он никогда не плачет.       «Это очень хорошо» — произносит Минги и потирает кожу у основания запястья.       Вперёд. К ноэзису.