Новая Античность

      — Майор Гром, управление МВД по центральному району, документы предъявите. — Сергей протягивает паспорт, смотрит в глаза. Без страха. Без интереса. — Разумовский Сергей… Гражданин России… Что же вы, гражданин России, у чужого консульства забыли?       — Друзей пришел поддержать, — скалится улыбкой Разумовский в равнодушно-уставшее ментовское… Глаза карие, взгляд добрый. Сергей уверен, что с таким же добрым взглядом этот мент, но прикрывшись забралом, будет вбивать его в асфальт на Невском, если они пересекутся. Кто-то с таким же взглядом выворачивал ему руки на Болотной. — Нельзя? По Конституции…       — Что ж умные-то вы все такие пошли… — фыркает майор Гром, возвращает паспорт, смотрит на Разумовского с бело-красно-белым стягом… Оглядывает толпу. — Давай чуть в сторону встанешь, гражданин Разумовский? Так, чтобы одиночный был. А то крысы эти сфоткают, а мне в конце лета массовый пикет с плакатом… Как слону подкова. По рукам?       Сергей согласен. Сергей понимает и этого майора, и журналистов, и других, кто пришёл в масках и с цветами стоять возле консульства. Сергей верит, что получится, и надеется, что из Окрестина отпустят или вытащат его друзей. Он здесь как напоминание самому себе: никто не будет забыт. Если у них хватает сил стоять там, то он с флагом согласится стоять чуть левее от входа.       Это было прекрасное жаркое лето.                     — С двойным сыром и халапеньо…       — Больной. — Знакомый голос. Без формы майор выглядит не таким пугающим и внушительным. Улыбается. Сергею почему-то кажется, что мерзко и надменно. — Ты б ещё с картошкой взял.       — Так по голове часто прилетает, — скалится Сергей на всякий случай. — Вашими стараниями.       На этом обмен фразами можно и закончить. Поговорили. Не о чем ему с авторитарной подстилкой общаться. Ещё бы узбеку заплатить, чтобы тот этому в заказ плюнул… но весь майор почему-то теряется в потрёпанной кожанке и мрачно-тёмном Питере. Зима в этом году опять дождливо-ледяная, без снега, и всё уныло, скользко, ветрено и мокро. Мерзко.       Серёже от себя тоже мерзко становится.       — Извините. Хреновая шутка. В моей голове звучало лучше.       — Да норм. — Майор очень увлечённо рассматривает свои ботинки и лёд под ногами. — Я привык.       — А не стоит к такому привыкать. — Сергей отходит в сторону, слушает чужой заказ, ждёт свой. Они вместе ждут. Неловкая пауза перерастает в гнетущую неловкую тишину. Слышно падение льда с крыши… и нравов.       — Тут бар недалеко… Буквально… — начинает Сергей, попутно задумываясь, что мент может быть при исполнении, что социальная неловкость — не повод бухать с идеологическим врагом, что баррикады между ними не рухнут, друзьями они не станут, а ещё он может тупо быть в разработке и… и это будет так тупо, если правда.       Но ведь от одного пива баррикады между ними не рухнут, друзьями они не станут, а майор Гром либеральные идеи не подцепит. Чай не COVID… Ты не смог сбежать раньше... И не сможешь… В данный момент…       — Тут за углом наливайка неплохая. Ваши коктейли тоже есть. Что вы там пьёте… — зачем-то соглашается майор. Очень по-странному соглашается.       «Наливайка» или «бар» находится напротив ИТМО. Оказалось, что говорили они об одном и том же заведении и туда их пустили с шавермой. В красном свете и среди качающихся ламп над барной стойкой майор Гром превратился в Игоря, а гражданин Разумовский — в Сергея.       — Прости, я по парням, — отшивает Сергей очередную деву, что сперва на бильярдном столе с кием по-разному изгибалась, а потом решила на нём повиснуть, предлагая зависнуть вместе. Это его «по парням» вызывает у Игоря громкий заливистый смех. Не будь в баре так громко и похуй, на них бы давно смотрели косо.       Это была промозглая зима.                     — При исполнении?       — Нет.       — А собираешься?       — Нет.       — Ваш негрони. Два.       Сергей не спрашивает будет ли Игорь пить. Они оба вчера огребли у Гостинки. Свобода слова и конституционные права расцветают пурпурно-синими пятнами на белой коже среди мраморных вен. Новая Античность. Новый Давид.       У Нового Голиафа ОМОН с железными щитами, пластиковыми забралами, резиновыми дубинками и шокерами. Никакой пращи не хватит, а гранит и плитка с Невского — это не брусчатка.       Сергей получил своё, когда защищал старушку с плакатом. Как посмели, изверги? Она — памятник, достояние и совесть Петербурга и в бабушки вам годится.       Игорь не любит коктейли в рамках издержек профессии. Устав и текст присяги у него слева по смуглым бедру и голени отпечатались чернично-сливовой цепью ремешка сумки. Принт Версачи на свежей коже. Новый мир, и мировой порядок, и геополитика. Против коллективного Запада. За себя, и за Сашку, и за булочку, и за трамвайчик.       Игорь ногу поставил, чтобы не дать своим испуганным и обезумевшим в страхе забить старушку и бросившегося перед ней парня. Цепь от модной сумочки, от борзой и смелой. Да так удачно, что зубы от боли заскрипели. А бить-то нельзя. Сколько ей там на вид… Лет восемнадцать…       — Я в Италию съездить хотел, — выдавливает Гром. — Когда карантин с ковидом закончатся и отпуск будет нормальный. Загран сделал. Никогда за границей не был. Наверное, теперь всё.       И это признание звучит как гром среди траурно-тихого бара.       Сергею рвёт душу. Реветь хочется в голос, но он держится за негрони, а негрони держит его. Новая великая геополитика разъёбывает безнадёжностью и паничками. Его мир рушится в настоящее время. В прямых эфирах «Дождя» дождём смывается.       Туркиши хотят пол-ляма за билет в один конец, а платиновая карта Аэрофлота больше не доставит бесплатно ни в Париж, ни в Рим, а скоро — и никуда. Внутренний туризм представляется Сергею поездкой из Колпино на Крайний Север через большой дом, с крыши которого Магадан виден. В каждом городе есть такой. В родном Петербурге их почему-то так много, оказывается.       На Игоря смотреть не хочется. Ему хуёво так же, но иначе. Его сокурсники — первая кровь. Или вторая. Жертва с дубинками в парадной форме. Смотря как считать. И выть тому хочется не меньше, но стойка крепкая. Держит.       А в баре появляются люди. А на траур сил нет. А на тишину оптимизма никому не хватает.       В туалете бара тесно, громко, темно, не хватает воздуха-пространства, а может, это и хорошо. Может, так и должно быть. В одежде и безнадёжности. Быстро, отчаянно. Вместо эмоций — страх и мрак. Вместо оргазма — амнезия и анестезия сердцу на пару часов. Даже если на пару мгновений — сойдёт.       Это начался бесконечный конец февраля.