Клятва

Чжу Янь отвык иметь дело со смертными. За все те годы в уединении он помнил их хрупкость — часто с жестокой, мучительной ясностью. Сколь легко было гнуть и ломать их бренную плоть, обрывать их мимолётные жизни. Но как-то, затерявшись в том тумане отчаяния, он сумел позабыть их живость. Сколь переменчивы они были — скоры на гнев и на любовь, столь вольны в своих чувствах, даже когда отчаянно пытались их скрыть. Сколь странно — позабыть такое. В конце концов, именно та жизненная сила и привлекла его в мир смертных все те тысячи лет назад. С самого первого мига, когда он ощутил её — простодушно забредя на людской рынок и вбирая весь тот весёлый хаос, — он всегда жаждал большего, и ещё большего, а затем… А затем всё пошло прахом. — Я, Чжо Ичэнь, клянусь Небесам, что пока Чжу Янь обучает меня истинному пути владения Мечом Облачного Света, я непременно убью его своим мечом. — Рука Чжо Ичэня была тверда, взгляд — уверен и прям, когда он произносил свою клятву. — Если я нарушу сей обет, да покарает меня Небо и Земля, и да рассеется душа моя. В наступившей тишине слова эти впитались в воздух меж ними, оседая — тяжёлые, и густые, и звенящие истиной. В них была сила, Чжао Юаньчжоу уже мог сказать. Пророчество Ин Луна сбудется. Он удержал улыбку удовлетворения, пока потомок Бинъи не ушёл. Первая цель достигнута. Теперь ему оставалось лишь обучить его, как исполнить свою клятву, — что не должно было оказаться слишком трудным. Чжо Ичэнь был впечатляющим юношей, честным и благородным, и буквально переполненным силой; не навыков ему недоставало — лишь знания. Чжу Янь был причиной тому, что некому было обучить его как подобает. И посему было лишь справедливо, что Чжао Юаньчжоу восполнит сей недостаток. А затем он дарует Чжо Ичэню удовлетворение, коего тот заслуживает. Пророчество рода Бинъи могло быть проклятием для одних, но он знал, что для Чжо Ичэня оно станет благословением. На том бы всё и должно было кончиться. Но вместо того он ловил себя на том, что задирает юношу, подкалывает его — лишь бы увидеть, как тот краснеет, и рычит, и даёт отпор. Даже ненавидя его, Чжо Ичэнь оставался неизменно учтив, покуда его не выводили за пределы терпения. Во всех отношениях достойный господин, он носил всякое чувство на лице — столь же открыто, как и повязку, повязанную вокруг лба. И, к своему удивлению, Чжао Юаньчжоу желал увидеть каждое из них. Верно, всё дело было в новизне. Чжао Юаньчжоу пробыл в одиночестве так долго, что позабыл, каково это. Трепет общения с людьми, со всей их страстностью и непредсказуемостью, был попросту немного ошеломляющим. Это было опьяняюще, вызывало привыкание, даже. Так кто бы мог винить его за то, что он немного поигрывал? Подергать Чжо Ичэня за воображаемые косички или разыграть слезливое представление перед Вэнь Сяо было попросту слишком… соблазнительно. Она была столь же легко читаема, хоть и не столь открыто выразительна. Так старалась играть отчуждённую богиню, но внутри всё ещё оставалась той невинной юной девой на качелях, и он видел её насквозь. — Когда-то я дал обет защищать Пустошь, — торжественно поведал он ей позже в тот же день, и глаза его наполнились непролитыми слезами, — вернуть демонов, бежавших из Пустоши, и восстановить мир в мире людей. — Затем, при виде её скептического выражения, пожаловался: — Я говорю столь пылко. Что за лицо? — Твоя игра столь фальшива, — фыркнула она, и он едва не рассмеялся от иронии. Конечно же, самые правдивые слова, что он сказал ей, были теми, что она сочла ложью. Она заставила его дать новые обеты, его маленькая богиня. Отречься от злых деяний, защищать её и идти рядом с нею. Ирония этих слов также не ускользнула от него. Он подписался обоими именами, кровью обещая делать всё то, что и так намеревался, — кроме одного. Он нарушит этот обет, когда Чжо Ичэнь исполнит свой, и тогда они оба получат своё возмездие за зло, что он им причинил, — его яростный охотник на демонов и его нежная богиня. — Я, Чжао Юаньчжоу, — произнёс он в тишине своей подземной камеры, и заклинание заглушило слух стражи, — клянусь пред Небесами сделать то, что должен, дабы положить конец сему жалкому существованию и даровать им обоим покой. Быть может, хоть на сей раз Небеса смилостивятся, услышат его слова и помогут им сбыться. Но если нет — тогда Чжао Юаньчжоу сделает это сам. А когда его не станет… когда его не станет, всё станет лучше. Для всех. Он поклялся в этом.