before i roll the dice, i look the snake in the eyes

Однажды мать показала ему куклу по имени «Данби». Традиционную корейскую куклу. Тихим, ласковым голосом она произнесла: — Она ведь красивая, правда? — Да, мама. — Ты видишь её выражение лица, Иван? Посмотри, какая она сдержанная. Он смотрит на бледное фарфоровое лицо куклы, безжизненное и пустое. Для него оно уродливо. — ... — Именно это делает её красивой, Иван. Ты должен быть таким же, если хочешь быть моим сыном. Положив куклу, она разворачивается к нему, они сидят напротив зеркала. Её чёрные глаза встречаются с его взглядом в зеркале. Её руки тянутся к его лицу, чтобы опустить уголки его детской улыбки. — Вот, видишь, как красиво. Мой милый мальчик, Иван. В зеркале он видит своё новое лицо: лишённое эмоций, холодное, безжизненное — совсем как у матери. У него скручивает живот.

***

Он осматривается, уличные фонари тускнеют, а река, глубокая и чёрная, блестит, словно яма с дёгтем. Она отражает огни окружающего мира. Его глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Улыбка, возникшая неясно откуда, расползается по лицу. Возможно, Иван даже не замечает, как растягиваются его губы, как кровь оседает между зубами и растекается по дёснам. Его глаза сверкают, в них отражается алое сияние чистой ярости, граничащей с безумием. Жар охватывает его изнутри, кровь бурлит в венах, а солёные капли пота стекают по вискам. Многочисленные вещества, которые Иван принял в своё тело, танцуют вместе с адреналином, всё ещё запертым в его грудной клетке, словно чьи-то руки сжимают шестое и седьмое рёбра. Единственное, что он ощущает, это тупая боль в костяшках, — кожа содрана, кровь течёт, и, возможно, вывихнуты несколько пальцев. Его кровь смешивается с кровью незнакомца и капает с кончиков пальцев. Иван скрывает от Тилля такие моменты, моменты, когда перестаёт быть сдержанным и спокойным. Потому что ничто другое не может сдержать его гнев. Ничто другое не ощущается, как сломанное запястье. Каждую ночь Иван выходит на улицу в поисках чего-то утраченного, чего-то, что ему принадлежало. Оно давно исчезло, но пока он об этом не знает. Иван поймёт это, когда переломает достаточно своих и чужих костей, когда выпьет достаточно чужой крови. Когда посмотрит в дымчато-серые глаза Тилля и увидит в них розовый отблеск. Двигаясь, словно робот, он вытаскивает сигарету из пачки и поджигает её. Иван подносит сигарету к губам дрожащей рукой, затягивается; кровь с его губ пачкает фильтр, а дым в ответ обжигает рот. Дым проносится через его пищевод, словно бегущая борзая, вырывается через нос и растворяется в воздухе. Борзая победила в забеге, — боль в мышцах и тяжёлое дыхание стали наградой перед её смертью. Ивану неизвестно, сколько времени прошло, пока он стоял и курил. Автомобильный гудок вырывает его из транса, звук грубый и отталкивающий. Когда он моргает и его взгляд вновь фокусируется, пачка сигарет уже лежит на земле. Она была ещё новой, хотя в ней осталось только шесть сигарет, три из которых сломаны и влажные из-за дождя. Иван шевелит пальцами на руке, по крайней мере теми, которыми может. Засохшая кровь осыпается при натяжении кожи, и он замечает, как раны снова начинают кровоточить теплая жидкость стекает по его дрожащей руке. У него сбивается дыхание, как только до него доносится рёв двигателя и шорох шин по мокрому асфальту. Источник звука останавливается прямо за ним. Иван не оборачивается. Он знает какой кошмар сейчас идёт за ним по пятам. Он узнаёт его по стуку каблуков, стучащих по мокрому бетону. По слегка сбившемуся дыханию и запаху ванили, который повсюду его сопровождает.

***

— Возвращайся домой, Лука, тебе не обязательно это делать, – ему кажется, что за него говорит кто-то другой. Лука его игнорирует и встаёт рядом. Иван не отводит взгляд от смоляной бездны перед собой, он не смеет. — Ты не мог выбрать бар поближе ко мне? Ехать сюда – сплошная мука, – отвечает Лука. Иван делает ещё одну затяжку сигареты и думает о борзой, которая мчится со стекающей из пасти слюной, со взглядом, устремлённым на приз. Он думает о том, как Лука сейчас, должно быть, ухмыляется, снова довольный тем, что только он знает о ночных похождениях Ивана. Только Лука может вытащить его из тисков парализующего гнева. — Мне нравится эта река, здесь тихо. Он слышит лёгкий смешок. Затем Лука подходит ближе, рядом звенят металлические застёжки его ботинок. Он берёт кровоточащую руку Ивана, теперь кровь пачкает и его холодные тонкие пальцы. Ивану не нравится, что между его кожей и кожей Луки находится кровь какого-то незнакомца. Ему больше нравится, когда есть только они вдвоём. Внезапно Лука резко тянет его за руку, и Иван шипит от боли. Он тянет сильнее, пока Иван не спотыкается и не оказывается рядом с ним. Как только их тела соприкасаются, он обхватывает лицо Ивана обеими руками, заставляя его посмотреть на него. — Посмотри на меня, Иван, — мягко, но повелительно произносит он. Иван упирается, он не хочет, чтобы Лука видел его таким. С чужой кровью на себе, с синяками, оставленными кем-то другим. Но в итоге Лука всегда добивается своего. Порыв ветра проносится мимо них, проникая под штанину, обвивая его талию. Этот ветер, как будто притянутый Лукой насильно; он называет себя «жестокой любовью». Как и всегда, багрянец во взгляде Ивана пересекается с золотым взором Луки. Взгляд Луки становится мягче, заметив растерянность в глазах Ивана. Он протягивает руку, чтобы вытереть кровь с его бровей. — Ох, ну и бедняжка, — цокает он языком, словно мать, ругающая ребёнка. Иван может только смотреть на Луку, молча надеясь, что тот не почувствует, как дрожат его руки. — Давай вернёмся домой, м? – голос Луки мягкий, но повелительный, он практически не оставляет Ивану иного выбора, кроме как принять его заботу. Его руки скользят от челюсти к груди, ложась так, чтобы их тепло проникало сквозь кожаную куртку Ивана. Точка невозврата Ивана наступает где-то между оскалом Луки и полицейской сиреной. Он чувствует, как из глаз вырываются горячие слёзы, бегут прямо по окровавленным щекам. Ему так стыдно за то, что он потерял самообладание, хотя Лука уже много раз видел его в подобном состоянии, — показывающим такое количеством эмоций. Тем не менее, дать своим бровям нахмуриться и губам задрожать — это противоречит самой природе Ивана.

***

В детстве для него не было ничего важнее умения держать себя в руках. Никогда не показывай своих настоящих чувств, никогда не смейся слишком громко, не плачь слишком сильно. И он следовал этим правилам безукоризненно. До тех пор, пока он не встретил Луку. Что-то в Луке заставляет его терять над собой контроль. Словно Лука проникает в его голову, раскалывает череп, достаёт мозг и выкладывает его на блюдо, чтобы рассматривать и изучать. Это ужасно, это отвратительно, но Иван впервые в жизни чувствует себя настолько свободным. Он утыкается лицом в плечо Луки, его окутывает ванильный аромат. Лука молча ждет, пока он успокоится, ласково поглаживая его спину. Когда Иван достаточно успокаивается, а половина крови с его лица смывается слезами на чужое плечо, он поднимает голову, чтобы снова взглянуть Луку. Тот смотрит на него снизу вверх, всё так же терпеливо. — Ты готов? Если бы это случилось днём, и его мозг не был бы заполнен яростью, словно экран телевизора помехами, — он бы сказал «нет». Иван бы вырвался из мягких объятий Луки, вызвал бы такси, чтобы поехать домой самому и привести себя в порядок. На следующий день он бы пришёл на съёмки, придумав оправдание для ран на своих руках, и уклонялся бы от вопросов о швах на брови. Но ведь для них никогда не бывает дня, не так ли? Вместо этого Иван лишь крепче прижимается к Луке, будто пытается вцепиться в него когтями. Разорвать его на части, раскрасить эту гладкую бледную кожу в ярко-красный цвет. — Да, пошли. Лука издаёт короткий довольный смешок. Кажется, ему нравится наблюдать за внутренней борьбой Ивана, связанной с ним. Как же легко его удовлетворить: Ивану достаточно отрезать кусок своей плоти и подать его Луке, чтобы утолить его голод. По пути к машине Иван предлагает самому сесть за руль, надеясь, что это поможет ему слегка прояснить голову. Он ни за что не сможет продолжить эту ночь, не протрезвев. Лука идёт пружинистой походкой, каблуки его ботинок стучат по мокрому бетону. Как только он садится на пассажирское сиденье, салон машины наполняется тёплым ароматом ванили. Иван вспоминает о том, что это была не самая лучшая идея — уходить со съёмочной площадки так, как он это сделал, только когда заводит машину и слышит гул мотора, который немного проясняет его разум. Оставив позади своих растерянных друзей и оператора, он яростно сорвал с себя костюм и убежал, не заботясь о том, закончились ли съёмки. Но что ещё ему оставалось делать? Когда яркий свет огромных флуоресцентных ламп выжигает ему глаза, костюм ужасно колется, а Тилль, его «дорогой» Тилль, не способен сосредоточиться на ёбаных съёмках, потому что слишком занят разглядыванием Мизи. Причём сама Мизи увлечена своей девушкой, с которой встречается уже около года.

***

А Иван и так по натуре человек вспыльчивый, хотя он может и не выглядеть таковым, но это действительно так. Он быстро выходит из себя и его сложно успокоить (ну, разве что Луке это удаётся, но всё же). Иван старается оставаться спокойным, оставаться сдержанным. Никогда не разрушая свой образ, никогда не позволяя мягкой улыбке исчезнуть с его лица. Он пытается помнить то, чему его учила мать, и старается быть хорошим сыном. Он, блять, правда старается, ясно? Но, бывает, иногда его тщательно созданная маска даёт трещину. Весь его гнев, все эти уродливые эмоции вырываются наружу, и их нужно куда-то деть, чтобы они не остались зажатыми между его зубами или спрятаны на прикроватной тумбочке. Иван должен найти способ выплеснуть те чувства и желания, которые не поддаются контролю. Поэтому проливает кровь. Неважно, свою собственную или чью-то ещё. Всего лишь немного вкуса крови, — этого достаточно. Иван ввязывается в пустяковые драки с уже пьяными тупыми мужиками. Дарит им пренебрежительную ухмылку, играя на их низкой самооценке. Не проходит много времени, как ему прилетает в челюсть, и он чувствует металлический привкус своей крови. Это немного успокаивает, а ещё больше он успокаивается, когда отвечает с удвоенной силой, ломая себе пальцы вместе с челюстью противника. Разум Ивана наконец затихает, когда боль становится более невыносимой, чем его мысли. К этому моменту Лука обычно находит его и уговаривает вернуться домой, чтобы прижаться к его кровоточащим ранам, как к заслуженной награде в конце дня. Иван испуганно вздрагивает, когда чувствует руку на своём бедре, властно сжимающую его. Он оборачивается и видит, что Лука смотрит прямо на дорогу, черты его лица расслаблены, а губы растянуты в мягкой улыбке. Сигналы светофора отражаются в его бледных глазах, зелёный и красный цвета омывают Луку, словно живая волна. Его красота опьяняет, затмевая действие всех веществ, которые он принял этой ночью. В этот момент Иван забывает обо всём: о пульсирующей боли в руках, о крови, стекающей из носа. Он готов рискнуть разбить машину, лишь бы полюбоваться Лукой чуть подольше. Рука Луки скользит ниже, к внутренней стороне бедра, и снова сжимает его. На Ивана будто обрушивается ведро холодной воды, когда рука Луки продолжает движение, останавливаясь у заметной выпуклости у него в штанах. Тот издаёт лёгкий восхищённый смешок, и его голос, словно кошка, нежно опускается на мягкие сиденья автомобиля. Лука начинает говорить, и грудная клетка Ивана оживает, словно распустившейся цветок: — Ты ведь знаешь, что я всегда тебя найду, верно? Иван чувствует на себе его острый взгляд, пристально следящий за ним, как хищник, но при этом он всё ещё такой... такой ласковый. Лука продолжает: — Ты не сможешь сбежать от меня, Иван. Никогда. Я всегда найду тебя и притащу обратно. Никто не смог бы этого заметить, но Иван улавливает едва уловимое беспокойство, прорезающее голос Луки. Его голос совсем слегка дрожит, словно паутина, трепещущая от движения застрявшей в ней мухи. Лука сильнее прижимает ладонь к его растущей выпуклости, заставляя Ивана зашипеть. Он смеётся, останавливаясь на светофоре; машину наполняет флуоресцентный красный цвет, словно хватая их обоих за горло. Иван поворачивается к Луке: — Не волнуйся, я всё равно приползу к тебе обратно.