Небольшая история о самоубийстве.

— Хей, Дазай, я вернулся. Фёдор Достоевский — обычный трудяга, который только что вернулся домой с работы, а Дазай был простым студентом и его соседом по комнате. Нет, не подумайте, у них не было отношений. Они были самыми обычными сожителями, которым нужно было меньше платить за аренду. Но, как это обычно бывает, со временем стали неплохими друзьями. Я бы сказала, что даже очень близкими, ведь они могли доверять друг другу и рассказывать всё что угодно.    Не услышав ответа, Фёдор обошёл вдоль и поперёк всю квартиру, зашёл на кухню и в две комнаты, заглянул во все шкафы и щели, и только после всего этого он вспомнил о существовании ванной. Заглянув туда, его глаза округлились, а пульс подскочил. Он увидел Осаму, он сидел возле ванной весь в крови...    Сердце стучало в груди как бешеное. Досту хотелось убежать отсюда, не видеть этого, этих глубоких порезов, из которых струилась кровь. Он испугался до жути. Да, раньше такое случалось, он и до этого ловил Осаму на селфхарме, обрабатывал его раны, забинтовывал и давал возможность хорошо отдохнуть, но он так и не смог к этому привыкнуть. Федя не мог избавить его от проблем, мук и страданий, именно от которых Дазай так сильно и хотел убежать.    Блять, и как только Федя снова это допустил. Нет, я его не корю, это всё он. Это не мои мысли, а его в данный момент, он не хотел вновь этого видеть и вновь помогать Осаму. Он не хотел, осознавать, что не может помочь. Достаточно помочь..    Он не хотел думать о том, что Дазай, не смотря на все их душевные разговоры, не раскрылся ему достаточно, чтобы рассказать о всех проблемах. Дазай всегда всё держал в себе. А потом именно Досту приходилось убирать все последствия его "эгоизма". Да, Достоевскому было проще считать, что это кареглазое "чудо" просто эгоист.    Итак, перенесёмся из раздумий  обратно в реальность. К сожалению, Феде вновь пришлось взять на руки Дазая, вновь уложить его на кровать и вновь обработать все раны. Но что-то в этот раз было не так.. Раны были слишком глубокими, Дазай слишком бледным, а пульс почти не прощупывался. Вот тогда-то Федя спохватился пуще прежнего: срочно вызвал скорую помощь и пытался вспомнить как сделать массаж сердца. Так и не вспомнил, но ему и не нужно было, ведь сердце пока что билось.    Он старался сохранять спокойствие и хладнокровность. На вид так и было, но внутри всё перевернулось. Дост сильно испугался за друга, в голове начало стучать, в горле застрял ком, кожа побледнела — ему было безумно страшно.    Приехала скорая и забрала Дазая, но перед этим дала бедняге (это я говорю о Достоевском) успокоительного. С такими порезами Осаму нужно было провести некоторое время в больнице. Оно и понятно, ведь настолько изрезать себя нужно ещё постараться.    — Говнюк, наверное, какого-нибудь обезбола наглотался перед этим, — естественно подумал Феденька, он понимал, что такие раны сопровождаются сильной болью.    Кстати, он был почти близок к ответу. Дазай хотел бы наглотаться таблеток, но дело в том, что он и так уже ничего не чувствовал, а эти порезы давали ему хоть какие-то чувства. Даже если это была боль, ему плевать, главное, что что-нибудь. Ему уже надоело постоянно надевать маску "счастья" и "радости", пока ни чувствовал ровно ничего, но, чтобы не расстраивать своих друзей и коллег, именно это он всегда и делал.    Прошло немного времени. Федя успел прибраться в ванной, что было не легко, и лёг спать, что было ещё труднее. Он знал, об Осаму позаботятся, а прийти навестить его он сможет позже, а сейчас он просто хотел уснуть. Не получалось, чёрт. Всякие мысли всё лезут и лезут в голову. Им нет конца и края! Не выдержав этого, Дост выпил, и нет, не алкоголя, как Вы могли подумать, а ещё успокоительного. Он лёг в кровать, и всё что он мог делать, чтобы поскорее увидеть сладкие сны, произносить про себя: "Хватит думать. Хватит думать. Хватит думать.", что позже перетекало в "Хва-тит ду-мать. Хва-тит ду-мать! ХВАТИТ ДУМАТЬ!" Всё ещё не получалось.. Мысли струились сквозь произносимые слова, но вскоре от привычки он наконец уснул.    Но пока спал, наш милый Федя видел далеко не сладкие сны.