Звёзды

Порывистый ветер хлестал мокрыми ветками дерева в окно мансарды. Тёмная комната, наполненная едким сигаретным дымом, освещалась вспышками молний и фарами проезжающих машин. Темноволосый парень, куривший, не вставая с кровати, тупо смотрел в потолок, выискивая в редком свете знакомые трещины. Опостылевшая комната на верхнем этаже старого дома, потускневшего от времени и непогоды, была покрыта мелким слоем хлама, мусора и раскиданной впопыхах одежды. Рядом с Дазаем по подушке разметались длинные рыжие пряди. Прохладная тонкая рука по-хозяйски устроилась на бедре темноволосого хозяина комнаты. Докурив, Дазай вдавил сигарету в холодную стену у кровати и отправил окурок на пол, как и много раз до этого. Наощупь пробежавшись пальцами по тумбочке у кровати, роняя что-то, он выудил из-под чёрной футболки потрепанный томик. Отыскав над головой шнурок, зажег тусклую лампу. Томик Мандельштама, распадавшийся в руках, открылся на какой-то странице. Я ненавижу свет Однообразных звезд. Здравствуй, мой давний бред, — Башни стрельчатой рост! Кружевом камень будь И паутиной стань: Неба пустую грудь Тонкой иглою рань... Рыжеволосый парень, разбуженный шумом и светом, поднял голову с подушки. Зевнув, он улегся на грудь Дазаю и, вытащив из его рук книгу, отшвырнул её, не глядя, за спину. - Я смотрю, ты спать не хочешь, - голос, хриплый ото сна, напомнил Дазаю скрип несмазанных петель. Он послушно подставил шею под настойчивые ласки, но мысли его были далеко от постепенно спускавшегося ниже парня. *** Они встретились первый раз в такой же пасмурный и сырой день. Нетерпеливо целовались, задыхаясь, и, словно носимые ветром, мчались, как палые листья. В тёмной комнате Дазай, поглощенный страстью, тонул в голубых глазах, таял, слыша стоны, и до синяков сжимал тонкие плечи, вжимая парня в постель. Потом, зажигая сигарету, ощущая тяжесть чужой головы у себя на плече и вдыхая смешанный запах виски, вишни и плохого курева, он чувствовал, как просыпаются давно умершие рифмы и мысли. Россыпь веснушек на теле Чуи заменила ему звёздное небо, он строил из них созвездия и мысленно прокладывал маршруты далёких путешествий. Но утром, проснувшись, Накахара молча и быстро собрался и истаял в тусклом пасмурном рассвете. В следующий раз он появился, полу-мертвый от алкоголя, сжимая в холодной руке недопитую бутылку. Стоило Дазаю открыть дверь, Чуя затянул его в поцелуй, воняющий чужим парфюмом и дрянным вином. Осаму подчинился, прижимая его к стене, оставляя на светлой коже плеч алые следы. Когда он встал на следующее утро, зажимая ломящие виски, Чуи уже не было. Лишь смятые простыни и новая бутылка, вскоре потерявшаяся в общем беспорядке, указывали на то, что он все-таки был. Каждый раз впуская Чую и теряя его на утро, Дазай словно падал все глубже и глубже в пропасть. Ему было бы достаточно одного слова, чтобы он достал для Накахары звезды и Луну, разрушил мир и отстроил его заново, он отдал бы все, лишь бы услышать ласковый шепот на ухо. Он прилежно аккуратным почерком писал в блокноте стихи, пока не кончались страницы, потом брал следующий и писал снова, то, что хотел, но не мог сказать. *** В этот раз Чуя остался чуть дольше. Когда он проснулся снова, Дазай сидел у камина, который до этого никогда не зажигал, и задумчиво тыкал в огонь кочергой. Накахара зевнул и потянулся, как кот, спавший по меньшей мере сутки. Ступая босыми ногами по прохладному скрипучему полу он отыскал в куче одежды свою рубашку и накинул её, не застегивая. Порывшись, нашел брюки и вытянул из кармана пачку дешевых сигарет. Дазай молча перебросил ему коробок спичек. Чуя жадно затянулся и поинтересовался: - Тебе холодно? - Нет, - Дазай покачал головой и тронул кочергой последний лист, исписанный тонкими буквами. Тот рассыпался пеплом. - Мне скоро уходить. Хочу ещё раз, - Чуя прижался к согнутой спине Дазая и пробежался пальцами по его шее. - Я скоро уеду. Навсегда. Дазай промолчал, но, встав, подхватил Чую за талию, заставляя двигаться за собой. Только что поднятая рубашка снова слетела с плеч в неизвестном направлении, заскрипели потревоженные пружины. Осаму сжимал руки, кусал до крови, пытаясь высказать всю свою боль, но Чуя лишь сильнее выгибался, подставляя плечи и шею под укусы. - Я сжёг свои стихи, - прорычал Дазай, уткнувшись в мягкие волосы, пахнущие вишней. - Что?.. - вопрос превратился в стон, разбивший тишину комнаты на миллиард осколков... Дазай лежал на кровати, пока Чуя спешно собирал одежду по комнате. Стылый поцелуй растаял, когда хлопнула входная дверь. В квартире воцарилась тишина. Спустя несколько часов Осаму поднялся. Он давно был к этому готов, но надеялся, что Чуя спасет его, разгонит тучи и впустит в тёмную прокуренную комнату свет. Что ж, если этого не случилось... *** Комната, раньше казавшаяся Чуе олицетворением своего хозяина, теперь посветлела без него, потеряла свою прелесть. Накахара сидел на коленях посреди оставшегося до сих пор беспорядка. Он никуда не уехал, в последний момент в аэропорту выпалив в лицо любовнику, что любит другого, и помчался, бросив все, к старому, изъеденному временем и непогодой дому. Хмурая хозяйка, как раз собиравшаяся отпереть комнату в последний раз, чтобы убрать беспорядок, оставшийся от жильца, с удивлением столкнулась лицом к лицу с прилично одетым рыжим парнем. - Где?.. - выдохнул он, чувствуя, что что-то не так. - Нету. Улетел, - сердито буркнула хозяйка. Ну что за молодежь нынче пошла? Все бы им повеселиться, да и умереть. - Что?.. Нет! - Чуя отодвинул хозяйку и влетел в комнату. Он сразу понял, что женщина говорит не о выезде жильца, а о его смерти. Ставший родным беспорядок чем-то неуловимо отличался от обычного. Чуя без сил опустился на колени. Хозяйка, ворча, оставила дверь открытой и ушла, проклиная молодое поколение. Внимание Накахары привлёк потрепанный томик, который он недавно выкинул подальше, привлекая внимание Дазая к себе. Книга, взятая в руки, послушно открылась на странице, которую чаще всего читали. Будет и мой черед — Чую размах крыла. Так — но куда уйдет Мысли живой стрела? Или свой путь и срок Я, исчерпав, вернусь: Там — я любить не мог, Здесь — я любить боюсь… Выпал из сборника сложенный вчетверо листок. Дрожащими руками Чуя развернул его и сквозь слезы задрожала пара слов: "Прости, Чуя" *** Мотоцикл ревел, унося всадника за черту города. Ветер развевал за спиной рыжие волосы и с силой сдувал со щёк горькие слезы. - Какой же я дурак, какой дурак... Как мог он так эгоистично пользоваться чужой любовью и в конце концов забрать жизнь? Почему не посчитал нужным и правильным сказать, что любит тоже, что чувствует себя в безопасности лишь там, в тёмной мансарде, пропахшей сигаретами, лишь в тёплых руках? - Прости, прости меня, Дазай! Ему больше некуда было идти. Не было больше на свете человека, который мог бы ему помочь. Раскат грома заглушил скрежет металла, а дождь смыл с лица кровь. Гроза закончилась, очистилось небо, а застывшие голубые глаза отражали звезды...