Воришка (18+)

От парней Ри Юнги оторвался с лёгкостью: опыт был, и пребольшой. Сколько раз за последнее время он уходил от полиции, от кредиторов ненавистного отчима, из-за которого и была в жизни Юнги такая жопа, от тех, кто хотел его сдать тому же Ри, — он и сам счёт потерял. Так что от парочки дуболомов в кожаных куртках, которые словно вышли из чёртовых старых фильмов про мафию, сбежать было легче лёгкого. Правда, пришлось в очередной раз пожертвовать обедом, а ведь Юнги так удачно стащил со столика в кафе чаевые, оставленные каким-то беспечным богачом-иностранцем под карточкой счёта, и даже купил себе вкуснейший бутерброд с сосиской и острым соусом у дядюшки Кима на последнем лотке рынка. И даже присел с ним на лавочку неподалёку, любуясь на солнышко, которое этой зимой было такой редкостью, как вдруг жизнь снова ухмыльнулась ему и показала лучший свой палец, направив прямо на него этих двоих из банды Гончих с приветом от Ри — самого опасного главаря в этом неспокойном районе. И казалось бы — чего ему надо от несчастного Юнги, и без того обиженного судьбой? Ну, не хочет Юнги с ним иметь дела, потому что надо будет ложиться под него, все так говорят. Да, он предложил выгодное дельце: у Юнги великолепная память и есть образование — всё-таки, прежде чем сломать ему жизнь, сука-отчим дал ему доучиться в старшей школе. Так что должность бухгалтера в захудалом клубешнике с наркотой и вечно пьяными шлюхами, которым заправляли Гончие, была неплохим предложением. Да и сделал его Ри вполне вежливо, как истинный джентльмен, хотя, как и все остальные, считал Юнги бетой. Но к тому моменту Юнги уже знал, что Ри всегда так начинает с теми, кого хочет поиметь, а потом пустить по кругу со своими приближёнными. Так, собственно, часто и появляются новые шлюхи в «Жёлтом фонаре», куда так сладко звал его Ри. Новые — вместо тех, кого подсадили на жёсткое и которые с дебильными улыбками вышли из окна повыше или полезли дорогу переходить в неположенном месте. И Юнги, убогий парнишка-официант из кафешки на границе районов, одинокий и никем не защищаемый, посмел отказать всемогущему господину Кан Риёну. Ну, и всё, собственно. Его предупредили, что, если он ещё раз появится на работе, кафе сожгут. А если его ещё раз увидят на районе, разложат там, где поймают, и выебут всем селом. Вот и дал он стрекача от лыбящихся в его сторону амбалов, вот и понёсся, куда глаза глядели, вот и оказался через час гонки в непонятно как ему на пути попавшемся районе, где дома были частными, заборы — высокими, а собаки — злыми. Однако жить целым и с непорванными задницей и психикой хотелось зверски, так что он смог перемахнуть через один такой забор, когда понял, что его преследуют уже не те двое на своих двоих, а трое на машине. Юнги был почти обречён, но в ногах появилась сила, а в руках — ловкость. И он затаился за высоким каменным забором, прислушиваясь. Преследователи вышли из машины на обочине около дома, за забором которого он прятался, они переругивались и не понимали, куда исчез парень, за которым они гнались. — Сучий потрох! — прорычал один. — Опять Ри верещать будет, что мы не можем щенка ему найти. Вот ведь, репей. Тощий, страшненький, а так зацепил нашего бульдога. — Да не он зацепил, — лениво отозвался второй, — а задело то, что нос отворотил, когда Ри к нему и боком, и передом мостился. Говорят, ещё и надерзил, тварь мелкая. «Неправда! — взметнулось обидой сердце у Юнги. — Ничего я не дерзил! Я там чуть от страха не сдох, где мне дерзить было! Суки! Сами вы суки!» Он зажмурился, пережидая, когда утихнет растревоженное сердце, и тревожно внюхался в воздух. Вообще после того, что сделали с ним отчим и его дружки в его первую несчастную течку, он больше не пах и не тёк, возбуждаясь, да и не возбуждался почти, поэтому его и считали бетой. Однако перед течкой запах иногда проявлялся — робкий, убогий, как и он сам, что-то невнятное, но вроде как наносящее слезливым ландышем. Но нет. До течки ещё, слава богу, было недели две, она ходила чётко, несмотря на сломанный омежий организм. Просто от голода и преследований Юнги ослаб, да ещё и подхватил где-то простуду, так что вот уже два дня сопливил, а иногда чихал. Но это всё пустяки и дело житейское. Главное, чтобы эти уроды его не расчуяли. — Чего делать-то будем? — услышал он вопрос одного из преследователей. — Думаю, надо сюда народу вызвать, — рассудительно ответил второй, и Юнги весь сжался и скуксился от страха. — Пусть дежурят на этих углах. Никуда он не мог деться, тут где-то спрятался. Может, в мусорке какой, или в кустах… — Да отсюда и погонят, — возразил ему третий, — ты же видишь, что за хаты. Тут не простые живут, тут полиция терпеть наших не будет, вышвырнет так, что… — А пусть только сунутся! — грозно перебил его первый. — Джу дело говорит. Давай наших. Сегодня притащим щенка к Ри, послезавтра позабавимся им сами — и на свалку. А то заебал так, что тошно от одного его имени. — Думаешь, Ри хватит одного дня? — Не знаю, он, если не в гоне, быстрый, и надоедает ему всё быстро. — Ну, а я, пожалуй, торопиться не стану, так оттянусь с беточкой, что после меня его папашка родной не узнает… — Жаль, что не омега, я бы и на тощую задницу не посмотрел, засаживал бы так, что… — Ахаха… Они пошли вдоль улицы, а Юнги, скорчившись, остался сидеть у забора, с ужасом думая о том, что ему делать дальше. По всему выходило, что выходить было нельзя. Он кинул вороватый взгляд по сторонам и скукожился ещё больше: домина, который виднелся отсюда за высокими кронами деревьев (огромный участок, просто так и не перебежишь!) был трёхэтажный, основательный. Такие раньше Юнги видел только в фильмах про чоболей и старую аристократию где-нибудь во Франции или России! Кто же живёт здесь? Наверняка ведь камер понатыкано море, так почему его до сих пор ещё не вытащила из укрытия какая-нибудь жуткая псина и не оттащила к амбалам-охране? Прячась по-за кустами, Юнги стал пробираться по этому… парку, наверно, иначе и не назовёшь!.. но везде ему казалось ненадёжно. Была осень, вокруг была просто неимоверная красотища, золото и кроваво-красное повсюду мешалось с проседью уже голых ветвей и зеленью более стойких, и Юнги невольно замирал ненадолго, внезапно замечая эту красоту. Раньше как-то вообще не до этого было, но сейчас измученное травлей, нежное сердце словно воспротивилось реальности, и он глубоко вдыхал чистый осенний воздух и во все глаза глядел на это место — красивое до обморока. Он раньше так любил гулять осенью! Папа всегда брал его на выходных в один из многочисленных парков Сеула, необязательно с аттракционами, так как денег особо никогда не было, но это было неважно! Папа всегда мог развлечь маленького Юнги, обнимал и трепал жестковатые для омежки волосы, шутил и смеялся так светло и ясно, что больше ничего Юнги и не надо было — вот честно! И почему бог именно на пути такого, как его папа, оставил пьяного мудилу, который въехал в автобусную остановку, на которой только папа и ждал своего последнего автобуса, спеша к сыну с пакетом вкусняшек из кафе, где работал, — Юнги не знал. И почему именно папе, такому прекрасному и такому любящему, дал в мужья урода, который насиловал течного в первый раз приёмного сына и шипел ему, что это за то, что его папаша оставил такую обузу ему, несчастному, — тоже был огромный вопрос. Таких вопросов в жизни Юнги было много, но он не задавал их. Потому что не верил, что его кто-то услышит. Да и казаться жалким ему было никак нельзя: с той жизнью, на которую он был обречён, это было смерти подобно. Поэтому он шмыгал носом, лихо стирал одинокую слезу — и, упрямо сжав губы, лез напролом, добывая, выцарапывая себе право жить. Но сейчас, именно сейчас, силы его были на исходе. Он едва мог шевелить ногами, голова вдруг стала кружиться — и он понял, что если прямо сейчас ничего не съест, то упадёт в обморок от голода. А может — от отчаяния: положение-то было безвыходным. Он кинул уже совсем не восхищённым, а мутным взглядом вокруг и осознал: у него только один путь — в дом. Дом, который всё ещё молчал и никак не реагировал на проникновение нарушителя. Собрав все положенные природой силы, Юнги стиснул зубы и, уже не в силах скрываться, попёр напрямую к дому по дорожке, которая вроде как шла от высоких ворот, видневшихся за деревьями. Дверь дома не была заперта! Это было просто невероятно, так что Юнги, дёрнувший сразу её на себя — сам и не понял почему, — замер перед тёмным проёмом. Но долго не колебался. Зашёл и осторожно закрыл за собой дверь — и только тогда почувствовал себя в относительной безопасности: в доме, судя по тишине и сумраку, никого не было. Юнги быстро пошёл по просторному холлу, оглядываясь по сторонам и поражаясь тому, как много было пространства — и как, тем не менее, выглядело всё до странности уютно, несмотря на полутьму из-за тяжёлых, задёрнутых портьер на всех окнах. «Вот ведь, — думал он, невольно принюхиваясь в желании найти хоть какие-то подсказки относительно хозяев дома или хотя бы того, где в нём находится кухня — то самое помещение, где он просто жаждал очутиться. — Есть у людей огромный дом, куча бабла, судя по всему, возможности какие-то жить припеваючи, а они прячутся в полутёмке и… О, вот!» Кухня оказалась достойной самого дома. Там было светло и очень просторно, много шкафов и огромный многокамерный холодильник… забитый едой под завязку! Юнги чуть сознание не потерял, когда открыл его — и замер перед великолепием из ярких, цветных упаковок, судочков с какими-то закусками, бутылок с самыми разными напитками и ящиками с овощами и фруктами. «Я сдох и в раю, — мелькнула мысль, когда он тащил на себя упаковку с какими-то сосисками, аппетитно подкопчёнными, пахнущими даже через плёнку так, что Юнги чуть не утонул в своих слюнях. — Точно в раю! Ладно, Мин Юнги, это тебе сейчас, но будем считать, что на Рождество. Всё равно ты, возможно, до него и не доживёшь». Он вытащил копчёный окорочок, кусок сыра, какой-то судочек, от которого умопомрачительно пахло — и не ошибся: там было невероятно вкусное кимчи. Прекрасно понимая, что надо торопиться, он жевал сосиски с булкой, которую увидел в открытом шкафу, заедал сыром и кимчи, жадно припадал к воде, которую пил прямо из бутылки — одной из многочисленных, заполнявших целую камеру. Он не посмел коснуться ни румяных яблок, ни винограда, ни клубники, которые увидел в пластиковом контейнере. Пытаясь оправдать себя, он брал только то, что, по его мнению, было не особо дорогим, хотя уже понимал, что совершает преступление, за которое — если поймают — жестоко накажут. То, что люди в этом доме живут богатые, а значит, жадные и злые, он не сомневался ни капельки. Желудок, в который Юнги запихал сразу столько всего, возмутился таким обращением достаточно быстро: внутри затянуло тягучей тоскливой болью, однако Юнги, который дожёвывал вкуснейшую пышную плюшку с абрикосовым кремом, лишь поморщился, но активно двигать челюстями не перестал: это было выше его сил. Вот только организм у него был не менее упрямым, чем он сам, так что боль усилилась и вдруг стала отдавать вниз, в пах, тяжело и плотно. Не сразу сообразив, чем это может грозить, Юнги, тем не менее, допил воду, тщательно собрал обёртки и плёнки, что остались от продуктов, которые он уничтожил, и обернулся в поисках мусорного контейнера. Обернулся — и, яростно вскрикнув, подпрыгнул и грохнулся на пол, с ужасом глядя на человека, стоявшего в дверях и смотревшего на него со скрещенными на груди руками и склонённой чуть вправо головой. — Наелся? — негромко спросил тот. — Вкусно? — Я-я… Я всё объясню, — заикаясь, забормотал Юнги, дрожащими руками пытаясь собрать валяющиеся вокруг и позорно выдающие его обёртки. — Я-я… Я нечаянно… — Я помогу тебе, — сощурившись насмешливо, всё так же негромко перебил его мужчина… альфа. Да, несомненно, альфа. Причём сильный альфа — и выправка, и стать, и гордо приподнятый подбородок, и сталь в глазах — всё это не могло не говорить о том, что перед Юнги был хозяин всего того богатства, которое он успел разглядеть в этом доме. — П-поможете? — пробормотал Юнги, медленно, отираясь о стенку, вставая и не сводя с альфы тревожного напряжённого взгляда. — В-в… в чём? — Объяснить, что ты тут делаешь, — чуть выгнув бровь ответил альфа. — Ты ведь от Со Чансона? Его мальчик? Эти придурки снова пытаются мне помочь против моей воли? — Губы мужчины — кстати, красиво очерченные, хотя и не пухлые, — сломались в ухмылку. — Ну, что молчишь? Понимаю: для шлюхи очень странно вести себя так… — Неожиданно на лице альфы промелькнуло что-то вроде смятения, растерянности, а Юнги почуял, как в ответ на оскорбление взметнулось всё в его груди. Шлюха? Он не шлюха! И никогда… — Это… Это ты так пахнешь? Глаза альфы сузились, и в них внезапно блеснуло что-то опасное, острое. — Откуда?.. — сквозь зубы выцедил он. — Откуда узнали?.. — Что? — Юнги, задрожавший под его взглядом, испуганно швырнул глазами по сторонам в поиске путей для побега. Но альфа вдруг в три широких шага оказался рядом, схватил его за плечи и, с силой вжав в стену, ткнулся лицом ему в шею. И тут же пальцы, до этого больно впившиеся в кожу омеги, стали ласковыми, повели по плечам, руки альфы обняли его, а нос стал исследовать место над запаховой железой. Юнги стоял ни жив ни мёртв в этих объятиях и пытался понять, во-первых, что происходит, во-вторых, что ему теперь делать — ведь его явно приняли за кого-то другого — а в-третьих, почему в ответ на наглое и беспардонное вторжение альфы в его личное пространство, которое всегда защищалось с яростью тигра, внутри него всё вдруг сладко и нежно зазвенело и отозвалось волной возбуждения… неуместного, странного, нелепого возбуждения! — Слабо пахнешь, — вдруг выдохнул ему тепло в ухо альфа, и он весь покрылся мурашками от того, как это было приятно. — Слабо… Не могу понять, но… Пусть. Хорошо. Допустим, впервые в жизни они угадали с омежкой. Он отпрянул от растерянно моргающего Юнги и отступил на три шага, складывая на груди руки. Брови его были нахмурены, лицо же было потрясающе красивым. Теперь, вблизи, своим воспалённым от страха и такого неуместного возбуждения взглядом Юнги мог его разглядеть. Этот человек не был красив классической, стандартной красотой — нет. Его лицо было вытянутым, узким, глаза же были круглы и ресницы не так длинны, но всё же всё оно — его лицо — дышало невыразимым аристократизмом. Юнги никогда до этого не видел людей, которые выглядели бы так… дорого, что ли. Так гордо и надменно. Взгляд альфы был пронзительным, он прожигал им омегу, и хотелось, повинуясь ему, встать на колени — лишь бы этот человек ещё раз ласково повёл носом по твоей шее и… — Что же ты стоишь? — негромко, ясным и чуть насмешливым голосом спросил альфа. — Разве не должен уже начать отрабатывать свои деньги? — Деньги? — прошелестел едва слышно Юнги. — Или я ошибся? — Бровь альфы выгнулась изящной дугой и губы дрогнули в усмешке. — Может, ты воришка, что залез сюда поживиться моим сыром и ветчиной? И тогда я просто вышвырну тебя отсюда и спущу на тебя собак, чтобы было в следующий раз неповадно? — Не ошибся, — торопливо мотнул головой Юнги, облитый мгновенно ледяным потом от мысли, что альфа может с ним на самом деле так поступить. — Вы не ошиблись, нет. Я… Я от этого… от… этого… Он отчаянно метался по кухне взглядом, пытаясь вспомнить, как назвал альфа того, от которого ждал (или не ждал?) гостя. То есть не гостя. То есть — шлюху. Значит, он пытался вспомнить имя сутенёра. — От Со Бэксона, — подсказал ему альфа, внимательно вглядываясь в лицо. — Да, да, — радостно кивнул Юнги, выдыхая с облегчением, хотя что-то неприятно царапнуло ему память. — От господина Со, я от него. — Неужели? — Странно, но голос альфы стал отчуждённее, холоднее. — Значит, именно тебя наняли, чтобы ты удовлетворил меня в мой гон? Юнги туго сглотнул и стиснул кулаки, впиваясь ногтями себе в ладони, чтобы не грохнуться от неожиданности. — Гон? — прошептал он. — Ну, да. — Альфа насмешливо хмыкнул и прошёл по кухне, встал у окна, за спиной Юнги, и тот тут же обернулся, чтобы видеть его. Тот снова хмыкнул и опять сложил руки на груди. — Мои неугомонные родственнички всё никак не могут смириться с тем, что ни один омега не вызывает у меня ничего, кроме отвращения, особенно в гон. Омежьи запахи слишком сильны и открыты. — Альфа брезгливо поморщился. — И мне всегда нравилось трахать бет поэтому. Но в гон бета не вариант. Так что — вот он ты. Ты ведь готов своей текущей задницей заработать неплохие деньги и дать мне то, чего так хотят все альфы в гоне? Юнги молчал. Просто горло высохло окончательно, сердце билось тяжело и мутилось в голове от страха и безысходности. Какой у него выбор? Оказаться вышвырнутым на улицу, с собаками на хвосте — и нырнуть прямо в объятия горилл Кан Риёна, или лечь вот под этого ледяного красавца, который, возможно, вытрахает его невинный зад так, что потом придётся лечиться? Больше вариантов в мутную из-за дурноты голову Юнги не пришло. Так что он, тяжело вздохнув, кивнул. — Д-да, — неуверенно выдавил он. — Это я… Я готов. — Хорошо, — помолчав, сказал альфы, не спускавший с него взгляда. — Пойдём. Тебе надо тщательно помыться. От тебя пахнет улицей и дешёвой едой. Странно, что Со не подготовил тебя должным образом для меня. И он, не оглядываясь на Юнги, вышел из кухни, а тот, кусая губы, чтобы не завыть, побрёл вслед за ним.

***

Блаженно простонав, Юнги снова нырнул с головой и замер под водой, зажмурившись. Он чувствовал, как всё тело его — чистое, ноющее от этого простого и так мало ему до этого доступного наслаждения, — наливается томной тягой удовольствия. Расслабиться в ванной ему не предложил — приказал альфа, даже сам показал, как наполнить эту ванну — необычной, кстати, формы, что-то вроде огромной раковины для жемчужины, — и даже сам выбрал бомбочку для неё, очень приятно пахнущую чем-то похожим на личный аромат Юнги — ландышем. Юнги решил взять из этого горького опыта всё — и выделываться не стал. Пока набиралась ванна, он вымылся в душе, воспользовался дорогущими, судя по дизайну этикетки и лёгкому приятному аромату, шампунем и гелем, в которых, к его удивлению, снова слышались горьковатые ландышевые ноты. А потом сел в ванну — и буквально стал постанывать от наслаждения: она оказалась с эффектом джакузи, которое включилось, едва он коснулся дна. Это было божественно. Это было чем-то просто за гранью понимания несчастного нищего паренька с окраины. И он бы мог сидеть здесь, в этом раю, часами, но прекрасно понимал, что оттягивать неизбежное долго не получится. Он и так испытывал терпение альфы, в дом которого проник и которому нагло о себе соврал. Надо просто сделать уже то, чего тот от него хочет — и всё. На самом деле Юнги этот альфа понравился. Очень понравился, несмотря на надменные взгляды и насмешливый тон. Было в нём что-то притягательное, в этом человеке. И как будто чего-то не хватало, словно Юнги упускал самое важное в его облике. Или тот это от него скрывал. Тяжело вздохнув, Юнги вылез из ванны и оглянулся в поисках одежды. Своя грязным комом лежала на полу, и он был достаточно понятлив, чтобы осознавать, что надевать её не вариант. Однако ничего, кроме неё, в ванной не было. Юнги замер перед зеркалом, большим, в полстены, и тяжело вздохнул. Конечно, шикарная ароматная ванна не сделал его ни привлекательнее, ни ухоженнее. И — да — он был крайне мало похож на шлюху, которую этот мажор мог счесть достойной себя. Вообще удивительно, что он купился на им же самим созданную легенду о том, как Юнги появился в его доме. Ну, видно же, что обычный щенок из трущоб: тощий, взлохмаченные давно не стриженные волосы, дикие волчьи глаза, обветренные губы, худая шея… Неожиданно дрожь прошла по телу Юнги: он вспомнил, как по этой шее скользил нос альфы. Член дёрнулся, и он суетливо накрыл его рукой, оглянулся затравленно, понимая, что надо чем-то срочно прикрыться. Однако, кроме большого влажного полотенца, которым он только что обтирался, ничего под рукой не было. Ну, что же. Он решительно обмотал его вокруг бёдер и снова глянул в зеркало. Ладно. Этот альфа оказался достаточно беспечным, чтобы обмануться в нём — пусть принимает таким, как есть. А нет — Юнги не гордый, быстро смоется, стоит ему лишь поморщиться и выгнать. От последней мысли тоскливо дёрнуло в сердце, но он лишь гордо вскинул подбородок и сжал губы. Это не он полез к альфе. Это альфа сказал, что такой, как Юнги, ему подходит. А значит — пусть так и будет. Он ляжет под этого альфу, чтобы не ложиться под Ри и его долбоёбов и остаться живым. Чем не оправдание? Всё равно бежать ему сейчас некуда.

***

Альфа впился в него сразу потемневшим взглядом, стоило ему появиться на пороге большой, как в старых кинофильмах, библиотеки. Юнги замер, остро вдруг понимая, что прошёл несколько комнат, в которых всё-таки можно было найти, во что завернуться, а не тупо заглядывать в каждую с одной мыслью — найти альфу и поскорее понять, насколько всё плохо у него будет в ближайшие… сколько дней? — Я слышу! — неожиданно громко и чуть нервно сказал альфа, и Юнги только сейчас понял, что он говорит по телефону. — Да, говори, мне надо это контролировать, чтобы не было грязно, как в прошлый раз! — Каждая фраза у него словно срывалась на хрип, он не сводил глаз с Юнги, а потом, оттянув нетерпеливой рукой галстук с шеи, поманил омегу к себе пальцами. Замирая всем сердцем, Юнги двинулся к нему, а он между тем нахмурился и сказал резко: — Нет, я сказал. Никаких вторых шансов! А если бы это было что-то посерьёзнее? Как вышло, что дом остался без защиты — мне наплевать. Разделайся с этим как можно быстрее. Ну! Последнее относилось уже не к его собеседнику, а к Юнги, который в нерешительности остановился в трёх шагах от него. — Сюда! — отрывисто приказал он отчаянно ёжащемуся омеге. — Давай. Юнги подошёл ближе, и альфа неожиданно крепко взялся за его плечо, а потом снова заговорил с кем-то, чей голос смутно доносился из телефона: — С этим всё, я решения не изменю. Что по активам в Китае? Ты договорился с Юнцзы? Его рука прошлась по обнажённой коже омеги, и тот невольно прикрыл глаза: касания были ласковыми, лёгкими и приятными. Юнги невольно прикусил губу, когда альфа прошёлся тыльной стороной ладони по его напряжённому торсу, обвёл ареолы сосков, а потом вдруг повёл кончиками пальцев по его губам и толкнулся, требуя пустить, двумя ему в рот. — Рассказывай быстрее, — выговорил он сквозь зубы собеседнику, — хватит заикаться! Я в курсе, что вы испортили всё своей тупостью, так что меня интересует конкретика и то, что ты сделал с виновниками. Давай! И последнее опять относилось к рвано дышащему омеге, который всё ещё сжимал губы, не пуская пальцы альфы. Тогда тот обхватил ему подбородок, стиснул и… приник к его приоткрытым в сбитом дыхании губам своими — властными, твёрдыми… сладкими… — Ммм… — глухо промычал он в поцелуй, и Юнги, который невольно обхватил его руку, держащую его за подбородок, затрепетал от этого гулкого урчания. — Вкусно… — Он оторвался и снова с силой толкнулся Юнги пальцами в рот. — Это я не тебе. Выясни, что происходит в их филиале. Там барахлит система безопасности, найми людей для подробностей. — Он хищно сузил глаза, глядя на смятенного Юнги, а потом надменно выгнул бровь. И Юнги уступил. Он закрыл глаза и приоткрыл рот, а когда пальцы альфы проникли в него, обхватил их губами плотнее. Тело альфы приблизилось ещё, жар его кожи Юнги почувствовал своей, и томный шёпот горячим ветром опалил ухо: — Соси, омега… вылижи хорошенько… Юнги чувствовал, как горят его щёки, как дрожат руки, которыми он судорожно цеплялся за полотенце на бёдрах, как сердце выпрыгивает от томного страха и странно-острого предвкушения. Ослушаться он не посмел и стал робко посасывать пальцы альфы, который дышал ему в висок. Потом его губы коснулись мочки Юнгиева уха, повели по челюсти и опустились на шею. — Умница. — И снова от шёпота альфы запалило внутри, а член дёрнулся уже откровенно и вполне ощутимо. — Какой же ты послушный мальчик… Я и не знал… — Его пальцы выскользнули изо рта Юнги и, оставляя мокрую дорожку, заскользили вниз. — …что это может быть так возбуждающе… — Он прихватил сосок омеги и, оттянув, стал его потирать. Юнги вздрогнул и вытянулся от этой грубоватой ласки, прикусил губу и тихо простонал сквозь закрытый рот. А альфа, всё так же поедая его взглядом и не отрывая телефона от уха, снова заскользил по его плечу пальцами, спустился до кисти, крепко обхватил её — и дёрнул на себя, укладывая ладонью на свой вздыбленный пах. — Почему не отдали номер счёта в Бангкоке? — резко и громко кинул он тому, кто был на другом конце линии. — И что? Я учить должен, как решаются такие проблемы? Юнги невольно обхватил член альфы и тихо, растерянно ахнул, ощутив, каким мощным и большим он был, как напряжён был — до звона! — и как шевельнулся в ответ на его касание. Альфа прикрыл глаза и стал рукой Юнги трогать себя, потирать, вжиматься. А потом снова нахмурился и кинул повелительный взгляд на замершего омегу. — Ну? — Это прозвучало тихо, но властно, и Юнги, спохватившись, осознал, что пока из рук вон плохо отыгрывает свою легенду. Весь красный от смущения, он стал уже сам гладить и мять член альфы через ткань брюк, со страхом думая о том, что будет не просто принять это богатство даже в рот. Мысль же о том, что сделает эта мощь с его несчастной задницей, вызвала дурную дрожь и острые, почти болезненные мурашки. Альфа между тем вдруг задышал быстрее, его ноздри снова затрепетали, и он коротко и резко кинул в трубку: «Перезвоню!» — швырнул телефон на диван, обхватил Юнги и, развернув, нагнул его над столом, заставляя упереться в него руками. Губы его снова обожгли задрожавшему омеге ухо шёпотом: «Расслабься, малыш», — и стали спускаться влажными поцелуями вдоль его позвоночника. А руки дёрнули полотенце — и обнажили Юнги для него полностью. Наверно, осознание именно этого — что он в такой вот позе совершенно голым стоит перед полностью одетым в деловой костюм альфой, который уже деловито мнёт ему задницу, выглаживает бестрепетными руками половинки и бесстыдно, мокро целует спину, прихватывая кожу зубами, — именно это стало для Юнги пределом. Тем более, что тянуть альфа не стал: уже через несколько мучительно неловких мгновений он откровенно огладил едва влажный и всё ещё туго сжатый вход и, коротко рыкнув: «А ну, расслабься!» — сунулся внутрь пальцем. Юнги рванул из его рук с такой силой, что вырвался достаточно легко, отскочил к дивану, оступился, упал на него спиной и тут же отполз под изумлённым взглядом обернувшегося вслед за ним альфой в угол, дрожащими руками натянул полотенце на бёдра и подтянул ноги. — Нет, — хрипло выдохнул он, зажмурился и уткнулся лицом в ладони. — Я не могу, не могу! Не дамся… Альфа молчал, и Юнги стал задыхаться от подступающих рыданий, от отчаяния, захватывающего его грудь и перетягивающего верёвкой горло. Он понимал, что положение его — пиздец, что он обречён, что, обманув альфу, назвавшись шлюхой и отказывая ему теперь, подписывает себе если не смертный, то очень суровый приговор. Такой, как хозяин этих грёбаных хором, церемониться с голым гостем, начавшим вдруг ломаться, не станет и быть Юнги точно с разорванной в клочья… — Не надо! — лающим, хриплым шёпотом произнёс он, содрогаясь от всех этих ужасных мыслей, которые никак не мог остановить. — Пожалуйста, господин… Отпустите меня… — Выпей, — прозвучало повелительно над его головой, он вздрогнул, поднял затравленный взгляд — и заморгал изумлённо. Альфа смотрел на него, чуть прищурившись, и на лице его не было ни злости, ни презрения, ни нетерпеливого раздражения. Он протягивал Юнги высокий стакан с водой, а когда омега в ответ лишь сглотнул, снова неподражаемо выгнул бровь. — Ну? Пей. Тебе предстоит многое мне объяснить. Так что голос тебе понадобится. Пей. Почти силой Юнги заставил себя разжать руки, взял стакан и стал, прикрыв глаза, жадно глотать воду, у которой неожиданно оказался чуть кисловатый и очень приятный вкус. Альфа пристально смотрел, пока он не допил до конца, а потом тяжело вздохнул и покачал головой. — Ты точно не шлюха, — негромко сказал он. — Ни за что ни один из них не принял бы напиток из рук того, кого боится. Юнги распахнул глаза и медленно перевёл взгляд на стакан, который до сих пор был у него в руках. — Что… — Неожиданно в его голове мягко качнулось что-то, а в груди сердце стало биться тише и труднее. — Что вы мне… дали… — Тело медленно начало наливаться странной, томной тягой, а руки задрожали, и альфа поспешил вынуть из них стакан. Отставив его на стол, он присел на диван рядом с Юнги, и тот, хотя и дёрнулся было отодвинуться, с вялым страхом осознал, что двигаться ему неожиданно трудно. Хотелось закрыть глаза и лежать, слушая своё тяжкое дыхание долго-долго, хотелось в тепло, хотелось, чтобы кто-нибудь погладил и помял его тело, занывшее от неожиданно навалившейся на него усталости. И, словно отвечая на его странные и нелепые желания, тёплое и сильное тело придвинулось к нему, а уверенные руки потянули его на себя, заставили прилечь на широкую, пахнущую до дрожи приятно грудь и уткнуться лицом в шею… Шея… Она так пахла… так пахла!.. Юнги ухватил слабыми пальцами ткань пиджака альфы, напрягся и ткнулся в эту шею плотнее. Поражённый, восторженный, слабый, он потёрся о неё — и застонал от наслаждения. Этот запах захватил его всего исподтишка! Внезапно яркий и жестокий в своей откровенности — восточное, сильное, пряное, с чем-то мускусным и почему-то — ванильным, но лёгким, едва ощутимым — он был просто невыносимо прекрасен и желанен! И перед глазами, под зажмуренными веками Юнги вспыхнули и зацвели непередаваемой свежестью большие белые цветы среди кудрявой зелени весеннего парка. Было утро, почти самый рассвет, и эти цветы были укрыты слезами росы и мягким, туманным солнечным светом. Они были просто воплощением всего самого лучшего, что видел или чуял Юнги — тогда и сейчас. Тогда… Да, эти цветы он видел лишь однажды в жизни, когда с папой один-единственный раз был за границей, во Вьетнаме, куда папу пригласил на свадьбу какой-то там внезапный друг. Тогда маленький Юнги никак не мог оторваться от этих цветов, бегал к ним в парк и всё смотрел и смотрел на них, трогал пальцами, лизал росинки, которые ещё сверкали на их чашечках, и дышал, дышал, дышал… Дышал — и не мог надышаться! — Эх, Юнги-я, — грустно смеялся папа, — жаль, что тебе именно эти цветы понравились. Они только здесь и растут, как говорят. А значит, если и есть где твой истинный на свете, так уж, верно, тоже здесь, во Вьетнаме. А когда я ещё соберу тебе денег на эту поездку? Юнги его не слушал, сам смеялся, хотя с того времени, наверно, и перестал верить в сказку об истинном: куда там ему найти того, кто будет пахнуть — так? Не может пахнуть от человека так же — волнующе нежно, вкусно, просто до слёз волшебно! — Малыш… Мой малыш… Зачем лгал мне? Зачем притворился шлюхой? Да ещё и так неумело… Такой невинный, но такой лгунишка! Вот погоди, очнёшься, так уж я тебя накажу. А пока спи, спи мой сладкий. Во сне ты не будешь так пахнуть, так манить меня. Моя награда, моя судьба… Кем бы ты ни был, от кого бы ни бежал — ты нашёл свой дом, мой прекрасный ландыш. Ты нашёл меня… Этот шёпот баюкал Юнги, качал его на волнах, а потом кутал в тёплое одеяло на мягком удобном ложе. — Я узнаю, кто ты, и никогда не забуду того, что ты меня нашёл. Клянусь… Спи, спи, мой сладкий, мой весенний. Худой какой, бедный мой… Спи, спи… не трогаю, прости… Ян? Лучших к этим дверям! И стоять насмерть, а не пускать меня к нему, так и скажи. Юнги кутается в тёплые руки и тихо стонет оттого, что запах становится размытым, отпускает, словно прощается. — Чш-ш-ш… Тихо, сладкий, тихо… Ммм… какой же ты вкусный… Ян, передай Ли, чтобы узнал о нём всё. Доктора к нему, держать на поддерживающем всё время моего гиперактива. Он слаб и истощён, пусть сделает с этим что-нибудь. Он должен быть жив, здоров и бодр, когда я приду в себя. И к этому времени у меня на столе должно быть досье на него. Ясно? Всё. Теперь уходи. Мне надо… хотя бы немного… И снова его качает, снова по коже скользят солнечные зайчики тепла, снова его окутывает и нежит запах. — Омега… омежка… такой вкусный… Недотрога мой невинный… Такой нежный, такой тёплый… но такой узенький… и бархатный… Я возьму тебя в следующий раз, слышишь? Даже лизать тебе — вкусно, но когда ты потечёшь… О, я возьму тебя, и тогда… Мм… Моя прелесть… прелесть моя… ландышевая…

***

На столе стояло несколько тарелок с панчанами, в глубокой миске дымился вкуснейшим парком суп на говяжьем бульоне, такой Юнги когда-то варил папа. На небольшом блюде лежало обжаренное в зелени мясо и два колобка риса. Есть хотелось зверски, до тошноты, в животе бурчало, но он косил взглядом на альфу, который как ни в чём не бывало, сидел напротив и листал что-то в планшете на подставке. — Ты сказал, что хочешь есть, — не отрываясь от этого дела, сказал он и, взяв тонкими красивыми пальцами изящную чашку, не глядя, отхлебнул из неё кофе. — Ты пробыл четыре дня в искусственной коме, так что тебе нужно поесть. — Интересно, кто меня в эту кому отправил, — пробурчал Юнги и упрямо отодвинулся от стола. — Вы думаете, что после того, как вы меня отравили, я что-то ещё съем или выпью в этом доме? Альфа поднял на него взгляд, и Юнги смутился от искристой насмешки в нём. — Отравил? — Альфа усмехнулся. — Что за нелепость? Зачем мне? Для тебя, омега, у меня есть нечто более безотказное. — Юнги насупился и сжал губы, а альфа вдруг сложил руки перед собой, двинулся вперёд и… улыбнулся. У Юнги дыхание перехватило. Эта улыбка была поистине обворожительной. Искренняя, как солнце, немного дразнящая, ласковая, она влажной душистой росой омыла ему душу и согрела сердце. Он замер, пытаясь разобраться в нахлынувших на него чувствах и будучи не в силах отвести глаз от тут же изменившегося из-за этой улыбки лица альфы. На нём не было и следа надменной чопорности или властной неприступности. У глаз лучились смешные и очаровательные морщинки, а губы изгибались идеально, словно были нарисованы великим художником. Заметив реакцию омеги, альфа улыбнулся шире и вдруг положил на стол руку ладонью вверх. Юнги кинул на неё взгляд, и тут же ему захотелось положить в неё свою — доверчиво и открыто. Но он лишь сжал кулаки и быстро швырнул глазами по роскошной столовой, по окнам, в которые, если что, можно будет сбежать, по двери, за которой вроде как никого не было. — Дай мне руку, омега, — тихо и мягко попросил альфа. — Пожалуйста. Разве я этого не заслужил? — Чем это? — зло щурясь, пробормотал Юнги. — Тем, что давите запахом? Играете с моим внутряком? — Тем, что не стал давить запахом, — так же негромко и ласково ответил альфа. — Тем, что, встретив тебя, не спятил, хотя был в предгоне. И до сих пор держусь — не беру силой твою волю, хотя могу. — Это невозможно, — упрямо нахмурился Юнги. — Нет у альф такой власти, если они не… Если… — Он растерянно захлопал глазами. — Если… — Договаривай, — мягко предложил альфа. — Если? Если они не являются с омегой истинными, верно? Юнги молчал. В голове закрутилось всё бурным потоком — и словно схлынуло. Запах… Тот самый, из Вьетнама! Эти цветы, которые он помнил всю свою жизнь, воспоминание о которых стало его прибежищем в дни, когда было совсем плохо, когда этот мир напирал и, казалось, так и хотел выдавить его за свои пределы! Он легко мог вспомнить этот запах, несмотря на то, что почуял его в последний раз, когда ему было так мало лет! Он так отчаянно не верил в то, что может встретить кого-то с этим ароматом, что, встретив, не осознал, что именно с ним произошло. А альфа… Юнги во все глаза смотрел на альфу, а тот ласкал и пронизывал его взглядом в ответ. И в этом взгляде, в этих тёмно-золотых сейчас глазах, было столько боли и нежности… столько трепета и страха, столько мольбы… Хотя губы твёрдо были сжаты, хотя брови были нахмурены — глаза его не лгали: он жаждал признания и ужасно боялся, что омега откажется его признать. — Юнги, — тихо позвал мужчина, и Юнги вздрогнул: он так и не называл ему своё имя, тогда откуда... — Я многое о тебе смог узнать. То есть узнали для меня. Ты сильный омега, Мин Юнги, прекрасный мой истинный. Мне так повезло… — Что? — Юнги нужно было что-то сказать, как-то выплеснуться, но голос его подвёл и вышло лишь шёпотом. — Твои проблемы с Кан Риёном улажены, Юнги. Тебе больше не надо от него бегать, его люди больше не тронут тебя: не до этого им теперь, поверь. Юнги судорожно сцепил пальцы в замок и низко опустил голову, старательно сдерживая внутреннюю дрожь и слёзы, которые подступили отчего-то горькой лавиной к горлу. Так просто… Всё так просто, если у тебя есть деньги… — Юнги? — Голос альфы был по-прежнему тих и ласков. — Прости, но ты нуждался в этой помощи, раз уж вынужден был прыгать через забор, скрываясь от этих мерзавцев. — И что теперь? — хрипло отозвался Юнги, не поднимая головы. — Что я должен вам взамен? Остаться на ваш следующий гон уже без отравления запахом? Или что? — Ничего. — Альфа встал и отошёл к приоткрытому окну, несколько раз глубоко вдохнул и свёл руки сзади. — Мне не нужно от тебя ничего, что ты не пожелаешь мне дать. Я не добрый и не щедрый, просто считаю ниже своего достоинства брать что-то у того, кто слабее меня, если он не желает мне это отдавать добровольно. Юнги молчал, не зная, что ответить. Всё в груди у него рвалось и дрожало, он растерянно провёл по волосам и тихо спросил: — Зачем было нужно меня травить? Почему не сказать было сразу? — О чём сказать? — спросил, не поворачиваясь, альфа. — О том, что я почуял в тебе истинного, а ты во мне — нет? — Я не мог. — Голос Юнги дрогнул. — Не могу ни чуять никого, ни сам пахнуть. Меня и сбило то, что вы меня будто расчуяли, а главное — я вас… уже когда вы… напали. — Ясно. — Альфа, наконец, повернулся и снова впился взглядом в него. — Я был на грани, предгон пошёл быстрее, как только я почуял тебя. Знал, что не удержусь, если ты будешь так… пахнуть. Вот и дал тебе успокоительного, а дальше отравил собой. Я… — Он криво усмехнулся. — …никогда не могу отпустить то, что должно принадлежать мне. Но ты… — Он снова усмехнулся, уже грустно. — …ты мне не принадлежишь. Это я вижу. — Я никому не принадлежу, я не вещь, — сердито ответил Юнги, которому неожиданно стало легче дышать: всё в альфе — его поза, его голос, его слова — всё говорило о том, что нападать и брать силой, настаивать на чём-то против его воли он не будет. А значит… — Никто никому не принадлежит, господин… — Он умолк и вдруг изумлённо поднял на альфу глаза. — А я ведь даже не знаю, как вас зовут. — А хочешь узнать? — Альфа улыбнулся — снова мягко, не так солнечно, но светло и очаровательно, так, что у Юнги чуть перехватило дыхание. — Ну, так спроси. — И… И как же… — Юнги замялся, чувствуя, что альфа желает не просто вопроса. — Ну, то есть… И как же зовут… моего… истинного? — И его будто накрыло волной радости, сладкой, ласкающей — волной аромата, волной тепла и света из искристых глаз, что глядели на него любовно, нежно. — Чон Хосок, — чуть хрипловато ответил альфа. — Меня зовут Чон Хосок, омега. Я… Я не самый простой человек во всех смыслах этого слова, но для тебя… — Он неожиданно легко приблизился к Юнги, который наблюдал за ним, затаив дыхание и стараясь побольше вдохнуть его аромата, и присел рядом, а потом снова положил на стол рядом с ним руку ладонью вверх. — …для тебя я готов на многое. Просто скажи мне, что сможешь попробовать быть рядом. — Как ты понял, что я не шлюха? — тихо спросил Юнги. Вопрос сорвался как-то сам, он вроде как и не думал об этом, но, задав его, понял, что он терзал его всё это время. — Любая шлюха помнит имя своего сутенёра, — с мягкой насмешкой ответил Хосок. — А ты услышал от меня его в первый раз. И когда я во второй раз назвал другое, даже этого не заметил. — Он настойчиво постучал костяшками пальцев по столу, снова предлагая Юнги руку. — Так что? — А если бы оказался шлюхой? — упрямо спросил Юнги. — То что бы было? — Ничего бы не было, — тихо и не задумываясь, ответил альфа. — Я бы поимел тебя в гон, щедро заплатил и постарался бы забыть. — Я вор, — глядя на него исподлобья, сказал Юнги. — И побродяжка. Меня… — Он хотел сказать это быстро, но не вышло: слова застряли в горле, и он вынужден был их вытаскивать оттуда словно клещами. — …меня в первую течку силой… то есть… ну, ты пони… — Мне всё равно, — перебил его Хосок и, больше не церемонясь, осторожно взял его безвольно лежащую на коленях руку в свою. — Ты душой чист и невинен. Для меня так. Я растерялся, когда ты пришёл в полотенце, подумал, что всё же ошибся, что ты всё же решил заработать своим телом, даже если до этого не был шлюхой. А потом… Потом понял, что едва не испортил всё и напугал тебя. Мне нужно было поговорить с тобой, спокойно всё объяснить, но меня накрывало, ты пах так сильно, я терял контроль. И всё же я не мог тебя просто отпустить. — И он сжал руку Юнги в своей сильнее, а потом поднёс её к своим губам и мягко поцеловал в запястье. — Такого не повторится, обещаю. Я на самом деле никогда не беру силой. За его словами слышалось что-то ещё, что-то тёмное и непростое, очень непростое, но Юнги вдруг почувствовал, что противиться больше не может — ни сил нет, ни воли. И есть хочется так, что от голода сводит живот. Он сжал пальцы Хосока в ответ и, потянув на себя, прислонился лбом к его руке. — Спасибо, что решил вопрос с Ри, — тихо сказал он. — Я бы не справился, это правда. — Поешь, мы успеем ещё поговорить, — отозвался Хосок и, разжав пальцы, мягко погладил его по щеке, повернул его голову к себе и на несколько долгих и сладких мгновений прильнул к его губам. Не грубо, нежно, лаская — не настаивая. — Ты ведь попробуешь быть со мной терпеливым? — Попробую. А ты больше не будешь мне врать? — Я постараюсь. — Постарайся, я ведь буду чуять тебя всё лучше, ты же знаешь? — Ты рекламируешь отношения с тобой или отговариваешь от них? — Ешь, ешь… Нам многое ещё надо обсудить. — А ты… Если я захочу уйти, ты меня отпустишь? — Даже если я не захочу этого делать, ты ведь сбежишь? — Сбегу. Украду ключи и сбегу, поверь. — Верю. Тогда, прежде чем убежать, верни мне моё сердце. — Мы знакомы по большому счёту полдня! Какое сердце? — Пока никакое. Но я чувствую, что потеряю его скоро. Где мне устоять против такого опытного воришки?