Мамаша Пауля

— Ты не видел Пауля? — спросил Тилль, пробираясь сквозь толпу пьяного и весёлого народа. — Которого? — прокричал Шнайдер. — Нашего. Ну. Ландерса. — А… Не, не видел. Я вообще никакого не видел на самом деле. Потанцуешь со мной? Линдеманн мотнул головой и пошёл дальше. В самом деле, куда же он запропастился? В толпе бегали официантки с закусками и подносами с бокалами, Тилль выхватил бокал чего-то и залпом выпил. Нельзя было столько нервничать, праздник ведь! Пауля он не нашёл, а потому вернулся к Кристофу и потанцевал с ним. Шнайдер был рад представившейся возможности подурачиться и увёл Линдеманна в вальс. — Зачем тебе Пауль был нужен, ты нашёл его? — Да так, хотел всех собрать и за стол уже. Нет, не нашёл. И хрен знает, где он теперь, на самом деле. Думаю, Рихард уже разыскивает его. Кристоф улыбнулся и кивнул. Начала играть альтернатива, а потом какой-то хардстайл, поэтому на танцпол вышла более молодая аудитория. Кристоф собрал группу и пригласил за стол в отдалённой от шума вип-зоне. — Народ, тост! — Шнайдер встал и постучал по бокалу. — Я хочу сказать, что безумно рад сегодняшнему дню! Группе уже десять лет, это огромный срок. Мы вместе, мы занимаемся творчеством, мы процветаем, мы достигаем успеха и коммерческих вершин. Я люблю вас, люблю нашу музыку, люблю Rammstein! Все чокнулись бокалами и стали наперебой желать друг другу всего лучшего, успехов, вдохновения. — Лучше Дума не скажу, но тоже хочу пожелать всем удачи. Признаюсь, я был скептически настроен, когда группа только собиралась. Старые группы распались, стена рухнула, общество изменилось, мне казалось, что никакого успеха мы не получим. А что мы могли дать людям? Творчество само по себе, без признания, без внимания… Оно убивает творца. В общем, я думал, мы все сопьëмся, не записав и альбома, — душевно проговорил Пауль, который нашёлся в последний момент. — Золотые слова! — подхватил Флаке. — Я, вы все знаете, я до сих пор прошлое не отпустил. Такой вот я консервативный. Но я рад, что я с вами, рад, что Rammstein существует, и вообще! Крутые мы! Пьëм! — Ура! — Ура! — Ура! Снова звон стекла и радостные возгласы. Линдеманн тоже должен был что-нибудь сказать. Но что-то было не так, поэтому он лишь собрал уже сказанное, обобщил и крикнул: «Ура!» — Ура! — Ура! — Ура! Разбирая мясные закуски и дорогие блюда взглядом, Тилль погрузился в свои мысли. Его часто пытались вытащить и развеселить, но безуспешно. Тогда его оставили в покое. Понимая, что портит всем настрой, Линдеманн взял выпить и вышел за клуб. Недалеко от здания была тёмная аллея с парой скамей. Закурив и отхлебнув из бутылки обжигающего пойла, Тилль посмотрел наверх. Ветви деревьев закрывали небо, а всё, что осталось, было затянуто тучами. Мрачная картина. И ближайший фонарь где-то на параллельной улице. «Совсем небезопасно, как это допустили?» Сколько времени прошло, непонятно. Не очень много, наверное. Тилль ждал Пауля. Он хотел с ним поговорить. Он понимал, что если сам будет инициатором диалога, то всё пойдёт не так, как хотелось бы. Нужна случайность, стечение обстоятельств. Судьба. Чувство неопределённости и потерянности маячило в душе, не было явным, не угнетало, но доставляло дискомфорт, всё нарастающий и нарастающий. Нужно было решить. Решить для самого себя. — Ну… — Тилль не один месяц и даже не год думал о том, что чувствует. — Дружба. Но только какая? Или это платоническая любовь. Или что-то больше. Я бы не хотел с ним переспать, но хотел бы засыпать с ним. Я бы не хотел грубо и страстно целовать, но хотел бы оставлять краткий поцелуй на губах при встрече и прощании. Я бы… Я бы хотел жить с ним, но не как любовник, а как друг, как приближённый человек. Или не хотел бы. То есть. Я часто помогал ему, выслушивал его, он тоже. Мы много времени проводим вместе. Я привязан. И я люблю. Но та ли это любовь? Тилль взял телефон, зашёл в файлы и открыл статью, которую открывал уже десятки раз, но ни разу не смог прочесть, руки не доходили. Разновидности любви и то, что за любовь можно принять. В этот раз он тоже не стал её читать, выключил телефон и опустил рядом с собой на скамью. Делать нечего, читать. Откуда вообще люди знают, что к чему. И почему не знает он? — Я хочу видеть его каждый день, но не держать при себе. Хочу целовать, но не так, чтобы со страстью. Хочу обнимать, но не лапать. Быть с ним, но не так, чтобы… Бля, да я же его мамаша, — Линдеманн рассмеялся и взял ещё одну сигарету. Это умозаключение очень повеселило его. Пауль не шёл. Вроде грустно, а вроде откуда ему знать, что надо прийти? Линдеманн прошёлся до конца аллеи, обратно и вернулся в клуб. Подошли стриптизёрши, по ушам била музыка, глаза слепили лазеры, пустили дымок. Красота. «Крышесносная тусовка». — О, ты снова тут! — к Тиллю подошёл полуголый Рихард весь в помаде и крепко обнял. — Я думал, ты с концами. Раскумаримся? — А… А почему бы и нет! — настроение сразу подскочило. Рихард — чертовка, всегда найдёт, как подбодрить. Круспе повёл Тилля в потайную нишу за шторами из акриловых бусин и протянул косяк. — Тю-ю… Ты куришь? Я думал тут… Рихард ухмыльнулся, достал из кармана зип, повернулся к Тиллю задницей и снял штаны. На гладкой коже была карта. — Ты её… К жопе приклеил на скотч? — Линдеманн опешил, но потом рассмеялся. Рихард был горд собой и своей идеей, как никогда. Тилль забрал пакетик, обошёл Круспе, немного пригнул его, рассыпал на спину кокс и втянул. — Ну как? — Отлично! — Тилль шлëпнул Круспе по упругой заднице и, едва не путаясь в занавесках, выбрался из тени. Круспе догнал его, звонко шлепнул по бедру и ускакал к стриптизёршам. Тилль присоединился, кто он такой, чтобы упустить девочек. Купюры разлетались слишком быстро, никотин, алкоголь и кокс били в голову, музыка проникала прямо в череп, тело куда-то улетало. Всё было легко, но сложно, по-настоящему, но ложно, горячо и холодно, опасно и безвредно. Будто можно нырнуть в вулкан и достать до ядра земли. Можно было подраться с Бэтменом, трахнуть всех шлюх в этом клубе, выжрать весь спирт. И всё будет хорошо! Можно всё, только вот не поговорить с Паулем. Эта мысль остановила всю круговерть и омрачила её. Тилль в момент поник. Но потом, как заведëнная, музыка снова ударила по ушам. И стихла. Темнота. Грусть. Одиночество. Рихард. Женщины. Розовый свет. Мрак. Потерянность. Отчаяние. Шлепок по ляжкам. Пролитая текила. Конфетти. Чувство вины. Страх последствий. Боль. Расстегнутая рубашка. Засос. Чьи-то стринги на лице. Веселье победило. Тилль отдал Рихарду стринги со словами: «Ты потерял», сунул купюру меж грудей какой-то девушки, проходившей мимо. Судя по злому взгляду стриптизёршей она не была. Выпивка, потом ещё выпивка, потом ещё выпивка, потом ещё выпивка. И Тилль согласился на косяк. Ниша. Бусы. Кумар. Рихард. Задницы. Купюры. Ниша. Бусы. Карта. Рихард. Задницы. Купюры. Ночь длилась бесконечно. — Я устал, Рихард, я умираю! — крикнул Тилль, прыгая под хрен-знает-какую-музыку-вроде-бы-дабстэп. — Я тоже-е-е-е-е! — Ну и что мы тут делаем? — Не зна-а-а-аю! Они оба остановились как по команде и ушли. — Давай по салату? — предложил Тилль, уводя Круспе к столу. Там был Пауль. Он сидел, глядя на шампанское в бокале. Вроде бы он был под веществами. — Опа… — Тилль медленно развернул Рихарда и отправил гулять. — Привет, Полик. Как дела? — Нормально, ты как? Веселишься во всю, я смотрю. Оказывается, Пауль был трезвее всех в клубе вместе взятых. — Я. Я выжрал всё, что было здесь. По-моему только экстази не хвататет, у тебя найдётся? — Не-а. — Что за депрессия? Я может и плохо вижу. Но вижу же. Даже сквозь розовый кумар видно, что ты на печальном. А ну давай. — Это ты давай. У тебя проблемы. — Но грустный здесь ты! — Если б Рихард не дал тебе с жопы снюхать кокс, ты бы уже вскрылся. Линдеманн сел на край длинного дивана, а потом наигранно комично стал подсаживаться с Паулю. — Ты знаешь… В комнатку забежал Ридель и схватил ведёрко со льдом. Видимо, с кем-то подрался. Или просто нашёл кому лёд в трусы засыпать. — Выйдем. Пауль и Тилль поднялись на третий этаж клуба, который оставался тихим, и вышли на балкон. Музыка гремела, кто-то на подъездной дорожке пускал салюты. Шум, гам, басы сотрясали воздух. — Я давно уже думал, что странно мы как-то общаемся. Мне казалось, что есть между нами что-то. То есть между нами с моей стороны. А сегодня я сидел вон там, смотри, первая скамейка. И понял, что я как будто мамаша твоя. То есть. Я тебя люблю, но это что-то не то. Не платоническое, не сексуальное, не отцовское, не братское. — Да? — Да. Забавный ты. Маленький, смешной. А если посмотреть дальше улыбки, то печальный и беззащитный. И забавно становится. Хочется хи-хи, ха-ха, а потом решить все твои проблемы. Короче, да. Я вот сколько болтал с тобой про отношения чужие, сколько всего мы обсуждали с тобой за время дружбы. А сам и не заметил, как потонул в этом. Наши взаимоотношения почти идеальные. Но что-то не так. Мне чего-то не хватает. Я не думаю, что это факт наличия любви. То есть… Мне не хватает понимания, а не чего-либо ещё. Чтобы ни случилось, ничего не изменится уже. — Я ничего подобного не испытываю и не испытывал раньше, мне нечем тебе помочь, я даже интуитивно ничего не подскажу. Мне жаль, — сказал Пауль. Тилль то ли с тоской, то ли с равнодушием взглянул на многоэтажки, полыхающие электрическим огнём. В каждом окне кто-то был и что-то делал. Линдеманн задумался, что в этих огромных домах людей… Сколько? Сбиваясь со счëта из-за опьянения, Тилль всё же посчитал, что в одном доме двенадцать этажей, на одном этаже квартир шесть. И так в доме семьдесят две квартиры. Ну, может, семьдесят пять. Человек двести там живёт. И кто-нибудь сейчас плачет, кто-нибудь дует, кто-то бьёт свою женщину, кто-то трахается, кто-то уже спит. И это только один дом. А сколько их вокруг? А сколько вокруг людей? И кто-то точно также стоит и думает, что такое любовь, как любить, зачем? Помогите. — Ты можешь сказать, что любишь меня? — спросил Пауль. — Да. — Можешь сказать, что хочешь меня? — Нет. — То есть если я спрошу, могу ли тебя поцеловать, ты согласишься? — Наверное. — Тяжко… Линдеманн вздохнул и сжал лицо руками. Внезапно на него свалилась вся усталость, вся тоска, весь тот дискомфорт, который он так тщательно скрывал от самого себя. Казалось, будто всё это раздавит его. Хотелось вернуться назад и переделать этот момент. Весь разговор. Хотелось ещё подумать, определиться, прочитать ту статью, ещё и ещё раз. Так по-дурацки всё получилось. Линдеманну было жаль, что он согласился выйти. Можно было сделать по-другому. Он не знал, что. Но что-то да можно было бы исправить. — Забей. Утрясу всё в голове. Всё решится. Линдеманн крепко обнял Пауля и чмокнул в макушку. Он знал, что ничего не обдумает и ничего не изменит. Пусть всё останется так, как есть. Тилль ушёл. Впереди было ещё несколько часов веселья с полуголым Рихардом, бусами, картами и девочками в блестящих стрингах.