Чай вдвоём

      Самое важное в этой квартире происходит на кухне. Остаётся там же.       Наверное, поэтому ничего здесь и не меняется, всё по-старому, по-привычному. Электрический чайник, бурлящий каждый час из-за любительницы отчаяться(от слова чай); круглые часы со звёздочками на циферблате, смотря на которые, можно подумать, что это тарелка с хлопьями (из-за выпуклой окаемки, стрелок, похожих на ложки, и россыпи звезд на млечном циферблате), маленький кактус на захламленном подоконнике (мелких безделушек там действительно много, но кактус Ни Колай самое достопримечательное из подоконных достопримечательностей).              Лим нравится подмечать эти детали раз за разом, когда она оказывается на кухне. А если учесть, что любительница отчаяться – это никто иной, как она, то логично, что на кухне она появляется часто.       Лим вдыхает полной грудью. Чувствует, что пахнет малиновым чаем, который красит кипяток в старой кружке, подаренной Феликсом, красным. За окном солнце садится за горизонт и тоже красит небо в этот же цвет. Только оттенок какой-то артериальный. Или томатный, если с учётом кухонного антуража.              Тихо. Только стрелки тц-тц, тц-тц. В такт биения сердца. Удивительно, как живо оно бьётся для своей разбитости.       На телефон приходит сообщение. Лим не надо смотреть, чтобы знать, что отправиль – Феликс. И не надо читать, чтобы знать, что текст сообщения - сплошные извинения. Они на этой стадии. Финальной.       Раньше Феликс писал текста с обвинениями, потом красил всё сарказмом, ещё позже перешёл на чистую агрессию, под конец марафона оставил принятие и простые извинения. Он не устает писать эти сообщения каждый день, а Лим, если честно, всегда была слабее него духом. Она вот, например, устала получать эти сообщения и вспоминать поступок Феликса. Устала оплакивать эти воспоминания. От всего, если быть честной хотя бы с собой, устала.       Лим вдыхает запах малинового чая и считает три «тц-тц», раздающихся над головой, чтобы наконец зайти в чат. Для успокоения, наверное. Она знает, что там увидит. Знает, что не сможет отказать. Он всегда присылает ещё одно сообщение вдогонку.       Я приду сегодня?       Лим прикусывает нижнюю губу, давно уже не тронутую косметикой и потрескавшуюся от постоянного терзания. Тихо стучит ногтями по экрану, печатая ответ.       Если хочешь.       Лим знает, что должна была на этот вопрос ещё давно ответить чётко и ясно, обрубить всё на корню и наконец сказать «нет». Соврать, но сказать «я не люблю тебя больше», прекрасно осознавая, что правда - только последние три слова.       Тогда приду, как обычно.       Люблю. Тебя. Больше.       Хорошо.       Больше, чем следовало, раз не могу отпустить. Больше и больше с каждым днём. Больше, чем саму себя, раз в собственных мыслях только ты.       Лим чувствует, как щипает в носу и немного влаги скапливается в уголках глаз. Она выдыхает и поднимает взгляд, чтобы подсчитать время до прихода Феликса.       Если верить часам, похожим на тарелку с хлопьями, то всего десять минут. Но если сморгнуть дурацкие слезы и ждать того, кого давно пора прогнать из сердца вон, то входная дверь открывается спустя целую вечность.       Да, наверное, вторую пару ключей надо бы забрать. Убрать его щётку из ванной. Забыть про его шрамы на коленях. Выкинуть из памяти горящие окна, дешёвый чай и ночные разговоры под надзором звёзд.       Массивную обувь Феликс оставляет возле двери. По полу шагает тихо, прямиком на кухню. И застывает в проходе, встретившись взглядом с большими глазами. Лим продолжает молчать. Феликс молчит тоже, слушая, как падает между ними хруст букета, который он протягивает ей.       Пионы. Как мило.       Лим наконец отводит взгляд от лица Феликса, смаргивает очередное очарование и ставит букет в вазу. Тихо спрашивает:       – Чай будешь?       Феликс зачем-то говорит:       – Я люблю тебя.       – Феликс, – хмурится Лим, пытаясь сглотнуть чувства, вставшие поперек сердца. –Ты будешь чай?       – Малиновый? – Лим кивает. И Феликс кивает тоже, не зная, зачем спросил. Он принял бы всё, что она бы ему дала.       Лим чувствует неотрывный взгляд любимых глаз на спине, пока делает чай в кружки с парным рисунком. Простая автоматика действий: налить кипяток в одну кружку, люблю его, налить кипяток во вторую кружку, я ненавижу то, как он со мной обошёлся, положить три с половиной ложки сахара в кружку Феликса, люблю его вопреки своей гордости, не положить себе сахара вообще.       В кипятке растворяется сердце, место для сахара осталось только в букетно-конфетном и малиновом.       Две кружки с тихим стуком ставятся на стол. Белесый пар клубится над красной жидкостью. Стул немного хрустит, когда Лим садится. Острое колено - к груди, правую щеку - к колену, худую ладонь - всей площадью по боку кружки, чтоб едва-едва не обжечься, но согреться.       Лим поднимает взгляд на Феликса. А Феликса свой и не отводил. Тишина снова трещит по швам.       – Я соскучился, – почти по-детски признается Феликс.       А на его лице по-прежнему очаровательная россыпь веснушек. Ресницы, направлением вниз. Губы в форме сердца: когда он говорит, можно представить, что это сердце разбивается. Лим интересно, а какого это так часто разбивать сердце?       – Ты говорил это вчера. Каждый раз говоришь.       Феликс соглашается. Обхватывает пальцами кружку и делает первый глоток малинового.       – Вкусно.       Лим хочет сказать «спасибо», или хотя бы кивнуть, но получается только: – Ты меня растоптал, – глаза Феликса на миг гаснут и тлеют разгоряченными углями.       – Это была ошибка, – искреннее говорит Феликс.       Лим кивает.       – Ты растоптал меня этой ошибкой, – Лим моргает медленно, как будто хочет спать, но на самом деле она просто пытается понять. Она так болезненно копошилась внутри себя, так упорно выискивала недостатки и честно нашла целую кучу и больше, но ей важно знать, какой из них - тот самый. – Почему она?       – Я.. – она уже спрашивала, а Феликс уже отвечал. Этот вопрос был озвучен ещё полтора месяца назад, но всегда висит в воздухе так, словно нет. – Я просто выпил. Слишком много выпил. – Феликс шкребет ногтем рисунок на боку кружки и не смотрит Лим в глаза. – Она просто начала делать всё это.. И я просто.. Не знаю.. Я совершил ошибку. Я правда, правда блядь не хотел этой хуйни, Лим.       Грудь сдавливает от эмоций и их тяжести сразу обоим. Оба умирают в равной степени. Лим снова очаровывается веснушками Феликса и проглатывает гордость. Феликс просто шепчет:       – Прости...       Лим же дышит с перебоями от чувств. Ей хочется плакать от боли его измены и целоваться с ним же до.. Да вечно. С ним всегда хотелось всего и навечно.       – ... и ты меня.       Лим нужно всего несколько секунд, чтобы неслышно приблизиться к Феликсу, рассмотреть кофейную гущу радужек, огладить большими пальцами скулы и оставить тёплый поцелуй на веснушчатой щеке ожогом.       Феликс тихо вздыхает, прикрывая веки, и наслаждается остаточным теплом на коже. Медленно, почти робко открывает глаза и смотрит, так Лим в глаза смотрит, что что-то в ней щемит прям под ребрами. Так щемит, что аж дыхание теряется где-то в горле. А Феликс облизывает губы-сердечки и с несмелой надеждой спрашивает:       – Это прощение?       Лим улыбается.       – Это прощание.       И это прямолинейная, грубая реальность ползёт по стенам кухни, липнет к часам, кактусу и двум разбитым сердцам. Это «нет» было сказать слишком непросто, но она справилась. Больше Феликс не поспит на диване, не принесёт пионов и не скажет миллионный раз «прости».       Лим простила. И отпустила.       Так легче.